Дебрен Листовец производил впечатление очень серьезного и ответственного человека. Он был собран, аккуратно одет и очень четко изъяснялся. Короче – этакий аккуратист во всем. Просто такой вот показательный полицейский на пять с плюсом. А каков он в работе, в смысле раскрываемости преступлений, Груше еще предстояло узнать.

В обществе комиссара Аграфене было не страшно, и они смело заходили в каждый проулок, ведущий к реке, и рассматривали катера. Все было не то.

– А вы здесь один? Других полицейских нет? – спросила у него спустя какое-то время Груня, на душе у которой сохранялось какое-то волнение и беспокойство. Спросила с большим подозрением, озираясь по сторонам.

– Один… Но ты не беспокойся, я смогу тебя защитить. Я вооружен и бываю очень опасен, особенно когда нападают на моих друзей.

– Прямо-таки опасен? – улыбнулась художница.

– Для бандитов – да. Но если честно, я не очень верю, что мы тут кого-то найдем. А если найдем, я вызову подмогу, здесь все рядом и все близко.

– Хорошо, договорились, – согласилась Груня, снова сворачивая к реке, в очередной проход к воде.

Они обошли весь остров, но катера, на котором киллеры везли на смерть оглушенного и связанного Вилли, так и не нашли. Осмотр закончили уже поздним вечером. Видно было, что и комиссар притомился, и костюмчик его пообтрепался. На лбу полицейского выступил пот, на лице поселилась усталость в сопровождении своего спутника – голода.

– Я верну тебя в театр, откуда и взял, – объявил Дебрен.

– Пойдемте со мной. Я думаю, нас там ждут широкое застолье и люди с не менее широкой душой, – предположила и предложила Аграфена.

– Вот как? Но ведь спектакль через пару дней только, мне Вилли сказал.

– Открытие сезона – раз, назначение нового директора – два, – загнула два пальца Аграфена и похолодела. – Ой…

– Что?

– Вы даже представить не можете, что вас там может ожидать! Двойной праздник! Да еще и репетиция тоже была первая… И у нас первая гастроль, и место такое красивое… И Вилли очень мягкотелый, ни в чем нам не отказывает, в смысле в еде и в напитках…

За много лет работы в театре Груня уже научилась понимать, когда актеры играют хорошо, а когда нет, хоть сама не была актрисой и режиссером. Сегодня, ей показалось, они играли средне. Не блестяще, но и не плохо. Также это всегда можно было понять и по поведению Эдуарда Эриковича. Сегодня он ругался по-доброму, если так можно сказать. После переезда, сопровождавшегося обильным возлиянием, после перенесенного стресса от пребывания в полицейском участке и от известия о смерти Марка для первой репетиции в незнакомом месте все прошло «более-менее».

– Ты меня заинтриговала, – усмехнулся полицейский.

Уже при подходе к театру они услышали совсем не театральную музыку, а этакий дискотняк восьмидесятых…

– Ого! Началось! – Груня ускорила шаг, оборачиваясь к испуганному полицейскому. – Я же говорила!

Развернувшееся перед их глазами действо поразило бы даже бывалого зрителя. Членам труппы как-то удалось сдвинуть бархатные кресла вокруг импровизированного стола, представлявшего собой настил из досок, который ломился от закусок и бутылок со спиртным. Приличная гора пустой тары уже валялась в углу. Пьяные были все, причем совсем все и совсем пьяные. Слышались громогласные тосты, непристойные шутки и совершенно ненормальный смех. На сцене под орущую музыку народ тряс телесами. Танцем эти телодвижения можно было назвать с большой натяжкой, потому что у многих фигуры были уже не те, а координации в данный момент вообще не наблюдалось ни у кого.

– Господи… – выдохнула Груня, которая увидеть такое все же не ожидала.

– Дева Мария… – вторил ей Дебрен.

Каждый из них выразился, придерживаясь своей ветви христианства, но мысль у обоих была одна.

– Откуда они все это взяли – столько еды и выпивки? С ума сошли! Ведут себя так, словно приехали не работать, а отдыхать, причем сэкономив на аниматорах! – удивилась Аграфена.

– Мы слишком долго отсутствовали, – высказал свое мнение комиссар. – К тому же я видел, как подъехали осветитель и звукооператор…

– Они и привезли эту разудалую музыку, – поняла Груша, снова вздыхая.

В этот момент заиграла мелодия так называемого хита секс-бомб. Люди, в коих била ключом (или дремала и вдруг очнулась) сексуальная энергия, мгновенно отреагировали на песню – их начало буквально колбасить. Особенно отличилась Настенька, упавшая на сцену просто плашмя и принявшаяся творить такое, что не только детям до шестнадцати, но и «глубоко за тридцать» смотреть не стоило бы. Один шпагат сменялся другим, одно непристойное движение следовало за другим. А затем она встала под самый яркий софит и, сорвав с себя блузку и лифчик, продолжила кульбиты. Народ ахнул. Хорошо еще, что у мужской части пирующих инфаркта не случилось. Но потом все пришли в себя, сконцентрировали зрение, заулюлюкали, кинулись к сцене и стали ее поддерживать. А Настю и просить не надо было, и подбадривать тоже, она и сама была готова на все. Да и что уж там говорить, показать ей было чего.

И тут взгляд остолбеневшей Груни наткнулся на красивое лицо Вилли, на его горящие глаза, устремленные на прелести Насти, которыми та трясла просто в непосредственной близости от него. Что называется, и без очков увидишь все.

Кровь, а может, и еще что, ударила в голову Груни. А он все смотрел и смотрел, и зрелище ему явно нравилось. Сердце Аграфены готово было разорваться от, оказывается, доселе дремавшего в ней чувства ревности. Ее просто обуяли ярость и злость. «Проститутка! Что она себе позволяет? Как она смеет? Почему он смотрит? Тварь! Гадина!» – мысленно ругалась Груша. Ей захотелось обратиться к полицейскому с просьбой арестовать разошедшуюся девицу к чертовой матери за аморальное поведение, но, повернувшись к нему, Аграфена увидела и его такое же, как у Вилли, заинтересованное лицо.

– Жуткое безобразие! – выдавила она из себя дрогнувшим голосом.

– Да уж, – кивнул комиссар, не отрывая взгляда от сцены.

– Так сделайте что-нибудь! – выкрикнула Груня.

– Что я должен сделать?

– Арестуйте ее!

– За что? Ты еще скажи – надо дать ей три года за третий размер… – хохотнул комиссар.

– Да как вы смеете?! – взвизгнула художница противным голосом склочной женщины.

– А что, хороший третий размер, – задумчиво повторил полицейский. – Ты чего такая заведенная? Что тут такого? Люди выпили, красивая девушка танцует стриптиз, всем нравится.

– А мне нет! – заявила весьма истерично Аграфена.

– Ну, это твоя проблема, – повел плечом Дебрен.

Груша растерянно посмотрела на представителя власти. И с этим человеком она провела полдня! Оба улыбались, веселились, даже шутили и при этом были заняты важным делом. И вот тот же человек в данный момент даже не смотрел в ее сторону, раздражаясь на каждую ее фразу. И всему виной красивая голая баба…

Больше видеть все это Груня не могла. И, развернувшись на каблуках, вышла из театра. На улице свернула за угол и присела в беседке у воды. Ей хотелось плакать и тоскливо выть на луну. А еще она ненавидела себя – за то, что никогда не могла так вот, как Настя, раскрепоститься.

– Чего грустим, красавица? – Голос Татьяны Ветровой нельзя было спутать ни с чьим. Он у нее был задорно-профессиональный и почти громовой.

– Себя, дуру, жалею, – не поворачиваясь, ответила Груня.

– Не вынесла смертельно опасного зрелища – танцующей голой Насти? – усмехнулась Татьяна. – Я видела, какой фурор она произвела. А ей только того и надо.

Груша опустила голову.

– Ты не видела самого опасного зрелища – танцующую голую меня! – заявила ведущая актриса. – Я как раз переводила дух, когда вы зашли, и уступила эстафетную палочку молодежи. Да шучу я! Не смотри на меня так, а то еще тебя сейчас удар хватит.

– Если бы это была ты, мне было бы все равно, – буркнула художница.

Татьяна протиснулась в беседку и стукнула о столик бутылкой мартини и двумя стаканами.

– Выпьем чистого. Мы, русские люди, к коктейлям не приученные.

Груня даже сопротивляться не стала и сразу выпила приличную порцию.

– А меня зачем обижаешь? – продолжила тему Ветрова. – Думаешь, на меня он бы не пялился?

– Кто? – покраснела Груня.

– Известно кто. Дед Пихто! Чего убежала? Нет бы тебе самой вылететь на сцену и забить Настьку, перетрясти. Хотя тебе особо трясти нечем. Ой, извини! – Ведущая актриса залилась раскатистым смехом.

– Спасибо на добром слове! – Груня снова налила себе мартини.

– Да я просто развеселить тебя хочу. Что ты так серьезно все воспринимаешь? Ну, гуляют люди, как обычно, сама поводы знаешь. А мужики есть мужики.

– Животные, что ли? Чего ж он раньше-то на нее не смотрел? А стоило девахе одежонку скинуть, и все изменилось.

– Нет, а что такого произошло-то? – недоумевала Татьяна. – Ну, посмотрели, и что? Мужики все такие. Они разве жениться на ней побежали? Слушай, а я и не знала, что ты такая ревнивая…

– Я и сама не знала, – честно призналась Груня. – Я бы хотела найти такого, чтобы не смотрел.

– Ого! – округлила пьяные глаза Ветрова. – Импотента, что ли? Зачем он тебе? Тебе мужик нужен сексуальный и горячий.

– Тогда лучше быть одной. А то сейчас он смотрит, потом изменять будет.

– Никакой связи не вижу, – не согласилась Татьяна. – Но хотя бы одно мне стало понятно.

– Что именно?

– Почему ты одна до сих пор. Голову тебе надо лечить, голову. Воспринимай мужчин такими, какие они есть. Или ты думала, что где-то родился мальчик прямиком из женских романов, смотрящий только на одну женщину, любящий ее ни за что, просто так, и всю жизнь до гроба? И при этом он сразу сам богат, смел и красив от рождения, такой вот принц?

– Да, – оживилась Груня, которую уже повело от выпитого, – именно такого я и ищу всю жизнь, о таком и мечтаю…

– Э, милочка, такие рождаются только в воспаленном мозгу некоторых женщин, каждая из которых желает оправдать себя, неудачницу злобную, а в твоем случае, как оказалось, еще и ревнивую стерву. Мол, я одна, потому что такого не встретила. Пей, легче будет!

Груня подчинилась.

– Таня, дай денег взаймы, а? – вдруг попросила Аграфена. – Ты же меня знаешь, я отдам. Тем более что наследство нежданно-негаданно получила.

– А тебе зачем?

– Хочу снять номер где-нибудь.

– Прямо сейчас?!

– Так ночь скоро! Ты мне друг или кто? Я к нему в отель не вернусь. Да он и не вспомнит. Вилли сейчас с Настенькой рванет, я там только помехой буду. Она же на это решилась ради него. Думаешь, я не видела, перед кем Анастасия извивалась? Другие все ей уже известны и неинтересны. Она еще днем на меня смотрела таким взглядом, в котором просто читалось: «Ты не радуйся раньше времени, я ради него на все пойду! Еще неизвестно, кому достанется!» Вот девушка и пустила в ход свою тяжелую артиллерию.

– Ой, ты правда ненормальная! – покачала головой Татьяна. – Поехали ко мне. Куда тебе идти в таком возбужденном состоянии? Там его не будет, это точно, меня Вилли домогаться не станет.

– Я в его отель не поеду! – почти по слогам, очень четко произнесла Груня. И вдруг расплакалась. – А то я в него влюблюсь и буду страдать.

Татьяна прижала ее к себе.

– Дурёха ты моя, дурёха… По-моему, ты уже…

– Что уже? – шмыгнула носом Груня.

– А то – по уши!

Они выпили снова. И еще. Потом Таня пошарила по карманам.

– У меня с собой сто двадцать евро. В номере еще есть. Значит, не пойдешь ко мне? Ну да, ты же упрямая, как ослица. Вот выдался шанс, так нет, помешали сиськи Настеньки…

– Таня, не говори пошлости, не люблю, когда ты такая. Думаю, этого хватит, у меня тоже около ста. Спасибо. Я вас не подведу, не бойся. Я встречу декорации, все проверю, все установлю. На все спектакли. А вообще-то с удовольствием улетела бы прямо сейчас, – призналась Груша.

– Просто удивительно! Ты ведешь себя, как жена, заставшая своего мужа с любовницей. И то многие жены закрывают глаза на подобные вещи. Он же тебе еще никто и ничем не обязан, ты своим поведением отпугнешь человека. Так же нельзя! Легкое дело – завлечь мужика голым телом. А вот в одежде его заинтересовала именно ты.

– Я так боюсь, Таня, ошибиться! Я не вынесу больше боли ни граммулечки! – пожаловалась Аграфена.

– Бедная ты моя девочка… Я не дам тебя в обиду… – обняла ее Таня.

И вдруг они услышали:

– Груня! Груня! Ты где? Здесь кто есть? Груня?

Это был голос Вилли, и обе сразу его узнали.

– Ну вот, а ты говоришь… – довольно протянула Татьяна. – На сиськи посмотрел, возбудился, а ищет-то тебя.

– Ложись! – прикрыла ей рот ладонью Груня и сама легла.

Таня подчинилась, но уставилась на нее с недоумением.

– С ума сошла? Давай иди к нему!

– Тише! – прошипела Аграфена.

– Груня! – Голос Вилли отдалился от них.

– Не хочу его видеть и говорить с ним, а то наделаю глупостей. Я – гордая! – завелась Аграфена.

– Ты не понимаешь? Он же тебя, дуру, ищет! Ему, видимо, сказали, что видели, как ты пришла и ушла. – Татьяна даже под столом умудрялась прикладываться к бутылке мартини. – Он ведь выпил и возбужден, не ты, так эта сучка его подцепит. Понимать надо! Получается, ты его сама, своими руками отдаешь. Зачем? Немедленно беги за ним! Послушай опытную женщину!

– Ну и пусть! – надулась Груня.

– Ой, не могу! Бабе скоро сорок, а такая дура. Да за такого мужчину, как Вилли, можно и побороться! Ты же умная и красивая, а Настька – шалава. Но ты сейчас не права. Ведь может случиться то, что потом не изменишь.

– Чему быть, того не миновать. – Лежа на полу беседки, Аграфена тоже выпила мартини из горлышка и подмигнула Татьяне.

– Странная ты… Да ладно, свою голову другому человеку не приставишь… – Татьяна с трудом поднялась на ноги. – Ох, старость не радость! Пойду оттаскивать старого дурака Эдика от этой проститутки, раз твой сам ушел. А ты возьми мартини. Если захочешь – допьешь. Потом подумаешь и, может, до чего умного додумаешься.

Шаги Татьяны прошуршали по плохо почищенной дорожке, и ее грузная фигура скрылась за углом театра.

Сильного доверия к Татьяне, что та не проболтается Вилли, где оставила Груню, обуреваемую ревностью, художница не испытывала, поэтому взяла бутылку с недопитым мартини, уничтожая следы своего присутствия здесь, и побежала прочь. По дороге ее замутило, пришлось юркнуть в кусты. Наконец она отдышалась и отругала себя: «Сама виновата! Пить не пью и не умею, а туда же! В нашей труппе есть настоящие зубры пития. Что называется, бутылку водки выпиваю, бутылкой водки запиваю… Мне никогда так не суметь, если только не захочу жизнь самоубийством покончить».

Аграфена отошла от театра и свернула на узенькую улочку, чтобы ее не было видно, если вдруг Вилли выйдет на главную аллею в поисках ее.