Утром ее разбудили чириканье птиц за окном и аромат кофе. Проснуться под такой «аккомпанемент» было необыкновенно приятно.

В комнату заглянул Вилли с довольным лицом:

– Я не знал, предпочтешь ли ты позавтракать в ресторане или в номере, но очень захотел за тобой поухаживать, поэтому, не спросясь, принес все сюда.

– Хорошо. Я приму душ и приду, – ответила Груня.

Завтрак Вилли приготовил весьма обильный, но художница налегла на йогурт и фрукты, вспомнив вчерашние излишества и сразу же округлившийся животик. Ну а за приятной беседой и парой чашек кофе пошли на «ура» пышные булочки с джемом.

Именно за этим занятием в кабинете Вилли их и застала труппа русских артистов, которые сначала заглядывали по одному, а потом ввалились все вместе.

– Вот где наша Грушечка! Мы ждем ее да ждем в общем ресторане, а она уже и живет, и завтракает в обществе хозяина отеля, – промурлыкала Татьяна. – Вот тебе и на! Я еще учила ее, как соблазнить мужчину, а она и сама всем фору дать может! Поздравляю!

– Не знаю, с чем пожаловали, но на всякий случай спасибо, – ответила Груша, заметно покраснев.

А вот на Настеньку даже смотреть было неприятно – так перекосилось у нее лицо от злости и зависти. Еще бы, такая мизансцена – не она, а художница с таким красавцем!

«Все-таки плохая из нее актриса, – решила про себя Аграфена, – абсолютно не умеет скрывать свои чувства. Эмоции на лице читаются, как открытая книга».

Настя между тем, поджав губы, произнесла:

– В тихом омуте, как известно…

А режиссер Эдуард Эрикович развел руками:

– Не ожидал от тебя, Груня. Мне отказала, а…

– В чем вы меня обвиняете? С ума все посходили? Я что, отчитываться должна? – нахмурилась Аграфена.

– Я ни в чем не обвиняю. Просто… Когда ты успела охмурить нашего красавца хозяина? И чтобы вот так, в первый же день, согласиться… На тебя не похоже. А мы за тебя волнуемся – ты ведь женщина неопытная. Вот бросит он тебя потом, и будешь переживать! А я буду ходить за кулисами и наверх посматривать, не повесился ли где тут мой художник-декоратор от несчастной любви?

«Все-таки у режиссера довольно своеобразное видение действительности», – подумала Груша.

– А это наше личное дело, господа туристы, вам не кажется? И было ли что, и будет ли, и бросит ли кто… – встрял Вилли и пригласил всех располагаться, где кто хочет. Затем предложил: – Завтрак?

– Мы уже позавтракали, но хотим почувствовать себя аристократами! – с пафосом произнес Эдуард, впихивая свое большое тело в кожаное кресло (Груне даже показалось, что подлокотники жалобно затрещали от такой нагрузки, и вертикальной, и горизонтальной).

– Я могу вам помочь? – удивился Вилли. – Что надо сделать, чтобы вы почувствовали себя аристократами?

– Я так понимаю, что Эдуард Эрикович хотел сказать, что аристократы с утра пьют шампанское, – предположила Груня. – Но лично я думаю, что это лишнее перед репетицией.

– А я считаю, что как раз бокал холодного шампанского придаст нам определенный полет фантазии, энтузиазм и раскованность. Не мсти мне, моя любимая бестия! – погладил себя по животу режиссер.

– Вот раскованности нам только и не хватало… – покачала головой «бестия» и развела руками.

Вилли, естественно, как любезный хозяин не мог отказать в просьбе, и в его кабинет был доставлен ящик дорогого шампанского. Полетели к потолку пробки, началось веселье. Настя присела рядом с Вилли, обнажив не только коленки, но и еще сантиметров сто ног, а также, как показалось Груне, продемонстрировав кромку нижнего белья, если таковое на ней вообще было.

– Извините, Вилли, а вы просьбы всех женщин выполняете?

– Не всех, – мягко отстранился от нее мачо и откупорил следующую бутылку, разливая незваным гостям. – Чуть позже я лично отвезу всех в театр, и вы сможете репетировать, – пообещал он. – А сейчас мы ждем нотариуса. Груня, я пригласил его на дом, чтобы нам с тобой никуда не нужно было ехать.

– Мне все равно, – растерялась та, не в силах не обращать внимания на ноги Насти.

– Какой нотариус? Что случилось? И почему это касается нашей Груни? – заволновалась Татьяна.

– Тот человек, к кому вы прибыли в гости, Марк Тарасов, оставил завещание, и сейчас его нам озвучат.

– А при чем Аграфена?

– Она его дочь, – сначала коротко ответил Вилли, а затем принялся пояснять и поведал все, ранее сказанное Груне, чем занял народ разговорами минут на двадцать.

Самой Груне тоже пришлось держать ответ: что она ничего этого не знала, что мама ей так никогда и не призналась, кто ее отец, что открылось все только сейчас, и она в таком же неведении, как и остальные. До сих пор не пришедшее в себя лицо Татьяны Ветровой исказилось еще больше.

– Так, значит, у тебя отец нашелся?

– Понятно теперь, почему Марк настаивал именно на твоем приезде! – догадался Эдуард Эрикович. – Ну, хоть один пазл встал на свое место!

– Выходит, Груне может что-то перепасть от него по наследству? – спросила Настя, чувствуя, что ее сейчас хватит удар. Мало того, что художница, эта «старуха», отхватила самого красивого здесь мужика, к тому же богатого, так ей еще и наследство светит! Просто ужас! Даже молодые и ядреные нервы Анастасии не могли вынести подобного потрясения.

– Мы ничего толком не знаем, – успокоила ее Груня. – Вообще-то Марк Тарасов был беден. Единственное, что у него имелось, – это театр, который ему приобрел по доброте душевной Вилли.

Нотариус не заставил себя долго ждать, явился точно вовремя и очень удивился количеству народа, присутствующему в номере. К тому же народ был очень шумный и несколько пьяный.

– А мы все ждем завещания! Все хотим поздравить нашу Грушечку! – заявила Таня, подступая к юристу с бокалом наперевес, а Вилли перевел.

– Просто жаждали бы стать наследниками, – по-своему объяснила ситуацию Аграфена, естественно, на английском языке, так что почти никто ее не понял.

Нотариус, аккуратненького вида невысокий и неполный мужчина в летнем отглаженном костюме, светлой рубашке и нежно-голубом галстуке, расположился за столом и достал кейс с документами. Щелкнул замок, и юрист вынул папку с документами, а оттуда и сами документы, все в каких-то веревочках и печатях.

– Не томите! – взмолилась ведущая актриса Ветрова. – Вы сами не можете, что ли, сказать, что там? Вы же составляли!

Вилли перевел. Юрист прокашлялся.

– Во-первых, такие вещи требуют повышенной честности и внимательности, тут «абы как» не пройдет. Во-вторых, тысячи людей составляют завещания, причем часто за много лет до того, когда они могут понадобиться… Я не могу помнить все. Итак… – Мужчина вытер лоб носовым платком.

Началась вступительная часть, кто и в каком здравии при составлении завещания находился. Ну а дальше шла самая значимая часть – по имуществу.

– «Свои сбережения в размере десяти тысяч долларов, – читал нотариус, – завещаю своей единственной наследнице Аграфене Романовне Пичугиной, такого-то года рождения, имеющей российское гражданство».

– Велика сумма! – фыркнула Настя.

– Здесь прилагается номер счета в банке, где ей выдадут деньги по завещанию, – пояснил нотариус. И продолжил: – «…Свой театр в городе Будапешт я завещаю моему другу Эдуарду Эриковичу Колобову».

После этих слов все присутствующие дружно посмотрели на режиссера. Сам Эдуард, казалось, вот-вот потеряет зрение, так как глазные яблоки просто выпадут от удивления и покатятся по паркету апартаментов Вилли.

– Мне? Господи, совсем не ожидал. Он что, под старость с ума сошел? Зачем мне все это?

Груня оставалась совершенно спокойной, зато настала очередь Насти порадоваться и позлорадствовать.

– Ой, какая неожиданность! Только что найти отца, узнать, что он оставил завещание, понадеяться, что хоть перед смертью, как бы прося прощения, тот отвалил хоть что-то, а тут – на тебе! Что и было, театр, завещано другу!

Татьяна Ветрова с неприязнью посмотрела на Настю.

– Ну и злая же ты… И эта сучка метит на мое место, желает стать ведущей актрисой? Доброты в тебе не хватает, доброты!

– Да, я обязательно стану звездой! Ты-то ведь уже сдаешь, старушка! А уж при таком перекошенном лице зрители вряд ли осыплют тебя цветами. Хорошо бы ржать не начали прямо сразу!

– Мое перекошенное лицо закончится через полгода, а твоя злобная душонка останется с тобой на всю жизнь! – достойно ответила на ее реплику Татьяна.

– За полгода много воды утечет, – прошипела Настя, словно гремучая змея.

– Девочки, прекратите! – остановил перепалку Эдуард Эрикович. – Что вы в самом деле? Да еще при посторонних. Что про нас подумают? Стыдно! Мы же всем говорим, что мы – самая дружная труппа, почти семья. А на деле выходит, все друг другу просто враги?

– А тебе я, Эдик, вот что скажу… – обернулась к нему Ветрова, всем своим видом показывая, что зря режиссер привлек к себе внимание своей глупой болтовней. – Я знаю, что ты любитель женщин. Да что там говорить, все знают, что ты просто бабник, если не сказать грубее. И всегда таким будешь. Но мне все равно, сколько баб у тебя было, есть и будет. Только если ты заменишь меня лично на эту тварь, я уничтожу вас обоих! Пусть это будет последним моим деянием в жизни, но я так и сделаю!

– Таня, успокойся! Стыдно же… – побагровел Колобов.

– Стыдно иметь столько любовниц! И я все понимаю, век актрисы короток для определенных ролей… Но пусть будет кто угодно, только не она! Давай вон Груньку в актрисы толкнем? Ну нет у нее специального образования, зато талантливая. Я ее подтяну, и получится!

В апартаментах воцарилась тишина. Груша, которой было все равно, оставил ей Марк Тарасов что-то или нет, была готова провалиться сквозь землю от стыда за своих друзей. Она всю жизнь жила без отца, никогда ни от кого ничего не ждала, сама всего добивалась, и сейчас ей от Марка тоже ничего не надо было, и это было правдой. А играть на сцене она никогда бы не стала – это уж был крик отчаяния Татьяны. Аграфена считала, что все должны заниматься своим делом, хуже всего в любой профессии – отсутствие профессионализма.

Вежливый нотариус выждал еще немного и прокашлялся, словно желая напомнить о себе, о своем присутствии. Наверное, он уже привык, что после зачитывания завещания среди людей возникают распри, склоки, споры и ссоры. Не зная русского языка, он подумал, что и тут две дамы суетятся из-за того, что их обеих «прокатили» с наследством. Не понимал юрист только того, почему суетятся все, кроме той самой наследницы, которой досталась только небольшая сумма денег. Ведь старинное здание театра завещателем было отдано мужчине, не являвшемуся родственником покойного. И этот мужчина, судя по цвету его лица, тоже нервничал.

– Извините… – снова покашлял нотариус.

– Да, господин нотариус.

– Здесь есть еще письмо, приобщенное к завещанию и написанное на русском.

– Можно я прочту? – вызвалась Груня.

– Только вслух! – предупредила Татьяна. – Раз уж начали при всех, то и закончиться должно при всех. А то я сегодня не засну.

– Хорошо, – кивнула Аграфена и развернула листок. – «Дорогие Вилли, Груня, дружище Эдуард… Если вы читаете это послание, то так легли карты, что лично я вам это уже не могу сказать. Тебе, Вилли, мое большое человеческое спасибо. Ты – настоящий мужик с щедрой и незлобливой душой. Кто я тебе? Да никто! Не смог стать тебе отцом, не сделал счастливой твою мать. А все мое блудливое нутро! И несмотря на это, ты протянул мне руку помощи, когда я в ней нуждался больше всего. Мало того, ты обеспечил мне достойную жизнь, купил театр, которым я жил последнее время, который скрасил мои последние годы. Спасибо тебе, Вилли! Надеюсь, ты не обидишься, что я не отдал тебе то, что ты купил. Я знаю, тебе этот театр не нужен. Лишняя головная боль. Ты самодостаточный и богатый человек с большим талантом. Тебя ждут во всем мире.

С дочкой со своей говорить не могу – нечего сказать. Непутевый у тебя, Груша, папаша был. И ничего я тебе оставить не смог, жалкие гроши. Отдам тебе их, конечно, не обессудь. Надеюсь, ты все-таки найдешь свое счастье и не будешь проклинать своего беспутного отца. Не могу сказать, что я раскаиваюсь. Я не знал тебя никогда и не могу ни о чем сожалеть. Но если бы мне выдался шанс начать жизнь заново, я бы все изменил. И все-таки, дочь, напиши портреты моих единственных родственников: бабушку и дедушку. Напиши их портреты! Они – единственные родственники, что у меня были. Это и твои корни, хоть что-то знать будешь…»

– Ой, я не могу! – прервала чтение Настя. – Нарисуй портреты бабушки с дедушкой… И это в завещании? Умереть не встать! Вот так повезло Груне! Опять он про те дурацкие портреты, даже в завещании!

– Главное, чтобы тебе повезло, – кинула на нее хмурый взгляд Аграфена. И продолжила: – «Ну а моему другу Эдуарду я отдаю то, в чем он разбирается, – театр. Два ему не поднять, но у него есть коммерческая жилка, он что-нибудь придумает, и это поправит его положение. Я когда-то отнял, сейчас время раздавать долги. Больше мне сказать нечего. Очень грустно, когда в конце жизни вот так больше нечего сказать. А я-то считал, что она у меня была весьма насыщенная… Я люблю вас. Не поминайте лихом. Ваш Марк Тарасов».

Груня дочитала письмо до конца и снова задумалась. Она совсем не знала своего отца и так и не узнает. И самое интересное: даже единственное и последнее, что от него осталось, завещание, совсем не помогло в узнавании этого человека. Даже еще больше все запутало. Сказать, что оно странное, – ничего не сказать.

– Да-а-а… – протянула своим громким, поставленным голосом Татьяна, видимо, подумав о том же самом.

– А я знаю, в чем Марк провинился перед нашим Эдиком, – пискнул Николай Еремеевич, но его голос потонул в общем гуле.

Все кинулись поздравлять новоиспеченного хозяина будапештского театра для русскоговорящих Эдуарда Эриковича Колобова. Громче всех кричала Татьяна:

– Эх, знала бы я, Эдик, что ты станешь под старость таким богатым, фиг бы ты у меня сорвался с крючка… Может, еще замутим? Я стану совсем другой – милой и домашней, обещаю!

– Что ты такое говоришь, Таня? – смутился Эдуард. – Какая старость? Какие наши годы? Но черт возьми, друзья! Что мне с этим нежданным приобретением делать? К чему мне здешний театр? Зачем?

– Да ты бери! Не отказывайся! А там разберемся! – советовали ему со всех сторон.

– Ты заслужил. Всю жизнь суетился, хотел чего-то добиться, о других переживал… Но с нашим бюрократизмом и со своим прямым и честным характером не смог выбиться, а сейчас вот заслужил… – покачал головой Николай Еремеевич.

– Надеюсь, ты не собираешься отказываться от наследства? – крикнул кто-то из задних рядов.

– Нет! – горячо заверил Эдуард. И вдруг добавил: – Я хочу отдать свое наследство Аграфене.

Женщины – Таня и Настя – с недовольством посмотрели на упомянутую. С ней они спать и выйти за нее замуж не могли, поэтому известие им не понравилось.

– Почему мне? – оторопела сама Груша.

– Я чувствую себя неловко, Груня. Ты его дочь, тебе и должно все достаться.

– Но мне это совсем не надо… Эдуард, я художница, я совсем не хозяйственница и совершенно не знаю, что надо с театром делать. Так что Марк Тарасов, который тебя знал, рассудил правильно. Он тебе театр завещал, пусть тебе и остается, – подытожила Аграфена.

– Странно вас слушать, господа, – снова подала голос Ветрова. – Обычно люди дерутся за наследство, а вы, наоборот, отбрыкиваетесь от доставшегося куша.

– Я считаю, что прежде чем отнекиваться, надо сначала посмотреть, от чего отказываетесь, – вмешался в разговор Вилли, и все с ним согласились, рассмеявшись.

– Чего это мы, правда? Еще не видели даже тот театр… Может, там дворец, а может, сарай. Вот ведь какие мы люди эмоциональные, совсем без рационального мышления!

Труппа загрузилась в лимузин, и шофер повез всю шумную компанию по уже известному ему адресу. Народ, ошалевший от известия, что их Эдуард Колобов внезапно стал богатым наследником, и подогретый шампанским, без умолку тарахтел.

Груня узнала знакомый ажурный мост и забеспокоилась:

– Мы едем на остров?

– Да, театр находится там. Я же говорю, отсюда недалеко, – подтвердил Вилли.

– Неприятные воспоминания…

– Зато вы потом здорово сблизились. После таких выбросов адреналина бывает классная сексуальная разрядка, – съязвила Настя.

Но Груня не отреагировала на ее реплику.

– Когда ты будешь опознавать катер? – спросил Вилли.

– По горячим следам, по моим описаниям, его не нашли. Сегодня вечером комиссар полиции будет меня ждать как раз здесь, на острове. Мы пройдемся по всему берегу в поисках катера.

– Долго вам ходить придется… Остров-то приличных размеров, и катеров тут много.

– Что ж, я готова. Лишь бы найти убийц.

– Ой, не говорите такие ужасные вещи! – пискнула юная гримерша Яна. – Можно подумать, что убийцы до сих пор на острове!

– А я думаю, что их здесь нет, – возразила Татьяна. – Они же сделали, что хотели, то есть захоронили Вилли, поэтому должны были уехать.

– Здорово! Значит, душегубов не найдут? – не понравилась мысль Ветровой режиссеру.

– Вам просто не угодишь. И так плохо, и эдак плохо, – засмеялась Настя. – А что, если они уже знают, что Вилли выжил, и вернулись, чтобы закончить начатое?

– Вот типун тебе везде! До чего же злющая девка! – снова не сдержалась Татьяна.

– А как тут не злиться, если некоторым достаются роли, мужики… а некоторым ничего?

– Бедная ты наша… – всплеснула руками Таня. – У тебя еще все впереди!

– Опять началось, – философски заметил Николай Еремеевич, явно чувствующий себя не в своей тарелке.

Лимузин проехал по центральной аллее и свернул направо.

– Вот и театр! – Вилли вышел из машины.