(Четверг, 11 октября, 17.30)

Несколько минут Маркхэм пребывал в мрачнейшем раздумье.

– Как вы и говорили, Вэнс, – наконец произнес он, не поднимая взгляда, – трюк с запиранием двери из холла дает частичное объяснение. Однако я бы не сказал, что после вашего эксперимента мы продвинулись в расследовании двойного убийства. Брисбен тоже жертва. Зачем ему было запирать Арчера в спальне?

– Чего не знаю, того не знаю. – Вэнс казался озадаченным не меньше Маркхэма. – Может, спальню запер вовсе не Брисбен. Нити с булавками, обнаруженные в его кармане, – еще не доказательство вины. И все-таки…

– Хотите узнать мое мнение? – встрял Хис. – Братьев Коу прикончил узкоглазый. Когда дело касается трюков да фокусов, китаезам равных нет. Вспомните, какие у них головоломки.

В этот миг парадная дверь открылась и с грохотом закрылась, а Берк снизу крикнул сержанта. Вернулся детектив, посланный проверять алиби мистера Грасси. Фамилия этого детектива была Эмери, он служил в убойном отделе. Ему уже доводилось расследовать дела, вызывавшие интерес Вэнса[43]. Вот и теперь его отчет был краток и толков.

– Я допросил доктора Монтроза, того, который музейный работник. Грасси действительно приехал вчера к нему в пятом часу, и они отправились к Монтрозу домой, на Восемьдесят шестую восточную. Грасси остался ужинать и откланялся в восемь. Сказал, что к девяти ему надо быть в Маунт-Верноне – там у него встреча. Спрашивал, как добраться до вокзала.

Эмери достал записную книжку.

– От Монтроза я поехал в клуб «Крествью Кантри» и переговорил с официантом. Тот начал было запираться, но быстро одумался и позвал метрдотеля и швейцара. Обоим наш итальянец запомнился. Наверное, в связи с мисс Лейк. По их словам, Грасси появился в клубе примерно в одиннадцать. Мисс Лейк заранее заказала столик, однако сама приехала почти одновременно с Грасси. Вечеринка продолжалась до половины первого. Вот и все, сэр.

Хис пожевал губами, нахмурился:

– Совпадает с показаниями итальянца. Любопытно, где его носило с восьми до одиннадцати? Поди узнай.

– Грасси не сумел разобраться в нашей запутанной системе железнодорожного сообщения – если, конечно, не врет, – улыбнулся Вэнс. – А скажите, Эмери, доктор Монтроз не посвятил вас в тему своей беседы с синьором Грасси? Ведь не может быть, чтобы они четыре часа обсуждали способы добраться до Маунт-Вернона.

– Нет, сэр. – Эмери энергично затряс головой. – Монтроз только сказал, что один раз, во время ужина, Грасси вызывали к телефону.

Когда детектив вышел, Вэнс снял телефонную трубку и набрал домашний номер доктора Монтроза. Их разговор длился несколько минут. Потом Вэнс принялся бегать по комнате.

– Очень, очень странный был звонок. Доктор Монтроз утверждает, что Грасси вернулся от телефона расстроенный и подавленный. Больше ничего есть не стал, сразу засобирался уходить. Телефон у них в холле, рядом со столовой, и Монтроз поневоле слышал ответы Грасси. Монтроз говорит, Грасси отчаянно с кем-то спорил. И некое сообщение вывело его из себя, заставило даже угрожать собеседнику – я-де приму меры, это-де вам с рук не сойдет… Какие меры он имел в виду? И кто мог ему звонить? И чем именно так его расстроил? Кто вообще мог знать, что Грасси ужинает в доме доктора Монтроза? Точно не мисс Лейк – Грасси не стал бы угрожать женщине, а после мчаться в клуб ради танцев с нею. А Рид вообще вряд ли был посвящен в планы Грасси… Брисбен ему звонил? Или Арчер?

Темнело. Вэнс включил электричество, уселся и вдохнул сигаретный дым.

– Арчер… Да, пожалуй, это он и звонил… Сержант, вас не затруднит сходить за синьором Грасси?

Хис вышел, а Вэнс обратился к Маркхэму:

– Думаю, ссорились они из-за китайского фарфора. Едва ли что другое могло так взволновать Грасси.

Сержант привел итальянца, и Вэнс заговорил с ним без обиняков:

– Кто вчера во время ужина звонил вам в дом доктора Монтроза?

Грасси вздрогнул, затем дерзко взглянул на Вэнса:

– Это был личный звонок. И он касался моих личных дел.

Вэнс только вздохнул и с нарочитой неспешностью вытащил из кармана письмо Арчера Коу, подтверждающее его намерение продать Грасси китайский антиквариат. Не сводя глаз с итальянца, Вэнс медленно развернул письмо, расправил на коленях. Я тоже смотрел в упор на Грасси – и не мог не заметить, как он изменился в лице. Глаза округлились, взгляд застыл, щеки побледнели. Казалось, итальянец даже дышать почти перестал, словно находился в гипнотическом трансе.

– Вам звонил мистер Арчер Коу, не так ли, мистер Грасси? – ровным голосом спросил Вэнс.

Итальянец не шевельнулся и не издал ни звука.

– Полагаю, Арчер Коу пожалел о своем обещании продать вам китайский фарфор, столь милый его сердцу, – продолжал Вэнс. – Полагаю, Арчер по телефону сообщил вам об аннулировании сделки, к каковому решению пришел, медитируя над своими сокровищами. Полагаю также, что Арчер Коу опасался, как бы вы не похвастались своей удачей доктору Монтрозу, и поэтому стал звонить вам прямо в его дом.

Грасси по-прежнему не шевелился, однако все в его внешности и поведении выдавало правильность догадки Вэнса.

– Мне вполне понятны ваши чувства, мистер Грасси, – снова заговорил Вэнс, не меняя интонации. – В конце концов, сделка была заключена, у вас при себе имелось письменное подтверждение от самого владельца коллекции. И все-таки вам, мистер Грасси, не следовало угрожать Арчеру Коу. Вы погорячились. Неудивительно – это издержки южного темперамента.

– Ну и что, ну и погорячился! – вдруг вспыхнул итальянец. – Имею право! Я его неделю окучивал. Он цены задирает и задирает – а я только киваю. И вот вчера мы пришли к консенсусу. Арчер написал подтверждение, я телеграфировал в Италию – мол, порядок, уломал скрягу, встречайте с трофеями. А он на попятный пошел! Передумал, видите ли, продавать. Еще и мошенником меня обозвал. И вымогателем. Сам первый начал угрожать. Я, говорит, присягну, что вы меня вынудили написать письмо-подтверждение, что я его писал под дулом револьвера… – Негодующий Грасси потряс кулаками. – А вот как бы вы на такое отреагировали, мистер Вэнс? – Голос итальянца срывался на крик. – То-то же. Я стал угрожать в ответ. Сказал, что задействую все свои связи и заставлю его продать китайский фарфор согласно списку. Моя реакция была вполне оправданной!

– О, несомненно. В сложившихся обстоятельствах вы не могли отреагировать иначе, – кивнул Вэнс. – А что сказал мистер Коу в ответ на ваши угрозы?

– Что сказал Коу? – Итальянец шагнул к Вэнсу, зашептал ему на ухо: – Он сказал, что скорее собственными руками расколотит все вазы до единой, нежели продаст их мне.

Вэнс усмехнулся:

– Тогда понятно, почему вас так ошарашил вид осколков вазы дин-яо! Но мистер Коу не разбивал свою вазу. Акт вандализма был свершен убийцей. Печально, не правда ли?

С неохотой Вэнс поднялся на ноги, сложил по сгибам и вручил Грасси письмо-подтверждение Арчера Коу.

– Пусть письмо будет у вас. Полагаю, этот момент мы прояснили. Вы пока свободны, синьор Грасси.

Итальянец с минуту взирал на Вэнса, затем взял письмо, слегка поклонился и вышел из комнаты.

Маркхэм, внимательно слушавший разговор Вэнса и Грасси, тотчас подал голос:

– Все это очень и очень подозрительно, Вэнс. Грасси получает отказ от Арчера Коу – а ведь на карту поставлена его профессиональная репутация. Я не говорю уже о пресловутой южной гордости и горячей крови. Итак, разозленный Грасси исчезает на целых три часа – якобы сел не на тот поезд. А утром его обидчик Коу найден мертвым, причем убийство замаскировано под самоубийство.

– Верно.

– Мало того, – встрял Хис, – Коу поражен кортиком в спину. А ведь всем известно, как ловко итальянцы обращаются с холодным оружием.

– Вот только зачем было Грасси убивать Брисбена? – печально спросил Вэнс. – Да и револьвер не вписывается в схему. И запертая дверь. А главное, ни в какие ворота не лезет малютка скотти. Вы заметили, джентльмены, есть все детали головоломки, но мы не представляем, как сложить из них целостную картину.

– Сегодня утром вы нам все уши прожужжали о том, что собака наведет нас на след убийцы, – напомнил Маркхэм.

– Да, да. Собака. – Вэнс несколько минут молчал, устремив взор в восточное окно, в ранние, сырые октябрьские сумерки. – В этом доме собак на дух не выносят. Один только Рид сам себя назвал заядлым собачником. Не странно ли, что он отдал своего любимца в чужие руки? – Вэнс говорил будто сам с собой, будто озвучивал свои мысли. – У Рида был доберман-пинчер; конечно, собака крупновата для скромной квартирки. Но вот я бы лично не назвал Рида любителем собак. Очень уж он несимпатичный субъект. Надо бы с ним побеседовать…

Вэнс подошел к телефону, набрал номер. Через минуту он уже говорил с Ридом. Разговор был короткий, Вэнс делал записи. Едва он повесил трубку, Маркхэм принялся ворчать:

– Дались вам питомцы Рида! У нас и без них дел хватает.

– Видите ли, милый Маркхэм, я и сам не представляю, почему интересуюсь собакой, которая принадлежала Риду, – честно признался Вэнс. – У дверей библиотеки обнаружена непонятно чья скотти; вторая собака, упомянутая за сегодняшний день, это доберман-пинчер, принадлежавший Риду. Согласен с вами, дорогой Маркхэм, связь притянута за уши. Но только на первый взгляд. Попробую объяснить. Скотти неуместна в этом доме; доберман-пинчер неуместен в качестве обожаемого питомца мистера Рида. Улавливаете? Здесь два несовпадения. А я, Маркхэм, не выношу несовпадений.

Маркхэм прилагал видимые усилия, чтобы сохранить спокойствие.

– Ну и что вы узнали о добермане-пинчере?

– Ничего особенного. Пес жил у Рида всего несколько месяцев. Рид купил его на собачьей выставке в Вестчестере. Вскоре после этого он переехал из дома в Гринвич-Виллидж в свою теперешнюю квартиру, а добермана отдал друзьям. Вот, я и фамилию записал, и адрес. Это на Сентрал-парк-уэст. Дом восемьдесят какой-то. Пожалуй, надо заехать. Видите ли, Маркхэм, доберманы-пинчеры – замечательные собаки. Я крайне интересуюсь этой породой. Их вывели в Германии для полицейской службы. Впрочем, «полицейская собака» – неправильное определение. Практически любая порода пригодна для этого дела. Например, в нашей стране распространено ошибочное мнение, будто полицейской собакой может быть только немецкая овчарка. Мы так и называем эту породу – полицейские собаки. В Англии немецких овчарок называют восточноевропейскими овчарками. Что же касается доберманов-пинчеров, они представляют собой помесь овчарки с пинчером. А пинчерами звались терьеры. Доберман-пинчер – сравнительно молодая порода. Однако эти собаки успели стать популярными, ибо, помимо прекрасной внешности, обладают силой, живостью характера, умом, быстротой реакции. Если же их рассердить, они становятся крайне опасны. Доберман-пинчер идеален для полицейской службы, ведь, пройдя соответствующую тренировку, он помнит полученные знания лучше представителей других пород…

Маркхэм поднялся и зевнул.

– Премного благодарен. Вам, Вэнс, пора диссертацию писать. Но лично я в данном деле к доберману за помощью обращаться не буду. Иначе сержант обидится.

Хис осклабился:

– Не обижусь, шеф. Я на все согласен, лишь бы дело раскрыть. И по-моему, у мистера Вэнса есть идея.

– Сержант, – сказал Вэнс, направляясь к двери, – вы мне льстите. Притом безбожно.

Мы решили, что на сегодня бесед с подозреваемыми и свидетелями достаточно. Все устали, у всех ум за разум заходил от бесчисленных противоречий этого запутанного дела. Ни одной жизнеспособной версии мы не выработали. Убийцей мог оказаться кто угодно; в то же время все логические выводы в прах рассыпались из-за нестыковок. Вэнс предложил полную остановку расследования до тех пор, пока он не выяснит, кто владелец малютки скотти. Лично я не понимал, почему он делает ставку на избитую собаку; Маркхэму это тоже казалось проявлением эксцентричности. Однако, поскольку на данный момент мы все равно были практически бессильны, Маркхэм согласился и на перерыв, и на поиски владельца собаки.

– Пожалуй, не будет никакой опасности, – сказал ему Вэнс уже в холле на первом этаже, – если мы отпустим свидетелей и подозреваемых по своим делам. Главное, чтобы они все были в доме завтра с утра. Я намерен опросить каждого еще раз. Не беспокойтесь, Маркхэм, они не разбегутся.

Собрав всех в гостиной, Вэнс сообщил, что Гэмблу следует в обычном режиме вести хозяйство, а мисс Лейк и Грасси вольны выходить из дома. Им нужно лишь вернуться к завтрашнему утру.

– А вы, сержант, назначьте караульного в спальне Коу, – продолжал Вэнс, обращаясь к Хису. – И хорошо бы поставить надежного парня у парадной двери – пусть фиксирует, кто когда ушел и когда пришел.

В этот момент появился Гилфойл, детектив из убойного отдела, отправленный проверять алиби Хильды Лейк. Впрочем, ничего впечатляющего он не сообщил. Мисс Лейк действительно ужинала с друзьями в «Эрроухед-инн», действительно уехала оттуда одна и действительно прибыла в клуб в одиннадцать вечера. Гилфойлу не удалось узнать, имела ли место поломка машины.

Вэнс, Маркхэм и я вышли в октябрьские сумерки. День был наполнен ужасом, и теперь легкий ветерок из парка внушал нам бодрость и даже некий оптимизм. Возле своей машины Маркхэм спросил:

– Скажите, Вэнс, вы и правда намерены съездить к приятелям Рида, у которых теперь живет его доберман?

– Да, конечно. На визит потребуется всего несколько минут. Фамилия приятелей – это семейная пара – Энрайт. Они занимают пентхаус одного из новейших многоквартирных домов на Сентрал-парк-уэст, с видом на большой пруд. Швейцар сообщил, что миссис Энрайт нет дома, а мистер Энрайт сейчас выгуливает собаку в парке. Мы вполне можем встретить его возле пруда.

Войдя в парк с Восемьдесят пятой улицы, мы миновали рощу, пересекли шоссе, срезали путь по газону и вышли к пруду. Был час, когда людей в парке минимум; мы заняли скамейку у начала прогулочной дорожки и стали ждать. Вскоре со стороны Пятой авеню появилась фигура очень крупного, полного мужчины. Он вел на поводке собаку.

– Наверное, это и есть Энрайт, – сказал Вэнс. – Пойдемте ему навстречу.

Энрайт оказался общительным, приветливым человеком. (Позднее я узнал, что он занимается импортом экзотических продуктов откуда-то из Полинезии.) Вэнс представился сам и представил нас с Маркхэмом. Энрайт мигом завел беседу, когда же из Вэнсовых уст прозвучало имя «Рид», еще больше оживился – ведь он давным-давно водил с Ридом дружбу. Пока Энрайт болтал, я рассматривал собаку. Даже не будучи специалистом по доберманам, я сразу понял, что этот пес – великолепный образчик породы. Он был строен и мускулист, шкура с четко очерченными ржавыми подпалинами отливала вороным блеском. Сгусток силы, скорости и понятливости. Такая собака может быть как преданным другом, так и опасным врагом.

– О да, – произнес Энрайт, отвечая Вэнсу, – Рупрехта нам Рид подарил. Прошлой весной. Сказал, что у него квартира слишком тесная для такого пса. А мы с женой в пентхаусе живем, у нас выход на крышу – Рупрехту просторно, есть где порезвиться. Но я все равно каждый вечер выгуливаю его в парке. Знаете, нынче собаки все по плиточному полу ходят да по асфальту, а им надо бегать по земле, чувствовать, как она пахнет, выслеживать всякую земляную мелочь. Нельзя, нельзя от земли отрываться – ни собакам, ни нам, двуногим. Я вот каждый год выезжаю куда-нибудь в глушь. Чтобы быть ближе к природе…

– Весьма разумно, – похвалил Вэнс. – Но вот как там, в глуши, вы обходитесь без благ цивилизации?

Он шагнул к доберману и склонился над ним, приговаривая «Рупрехт – хороший мальчик», медленно вытянул руку, погладил пса по затылку, по блестящей выгнутой шее. Рупрехт не отреагировал на ласку, напротив, как-то весь сжался, испуганно заскулил и, дрожа, присел на задние лапы.

– Только не подумайте, мистер Вэнс, что вы ему не понравились! – поспешил с комментарием Энрайт. – Просто наш Рупрехт – трусишка, каких мало. Всех незнакомых людей боится. А как он себя вел, когда только попал к нам! Вообразите – забился под диван в гостиной и двое суток не выходил даже поесть. Мы с женой его насильно вытаскивали, волокли на крышу, чтобы он размялся, воздухом подышал. А он потом обратно под диван прятался. Никогда не поймешь, что у этих собак на уме. Мы люди спокойные, животных любим. Всегда держали какую-нибудь собаку, и никаких проблем. Сейчас-то, когда Рупрехт попривык, он уже не так трусит. Увереннее в себе стал наш мальчик. Без посторонних, в домашней обстановке, он просто золото. Играет, ласкается…

– Наверное, со временем он совсем освоится, – обнадежил Вэнс. – Правильное, грамотное обращение творит чудеса. Но как он хорош, ваш Рупрехт! Просто загляденье. Конечно, не Канцлер Сигер фон Сигалсбург[44], но череп имеет изумительный, ни намека на рыхлость. Шея стоит высоко, круп широкий, тело мускулистое, спина сильная, ровная, чуть покатая. И размер идеальный – фунтов семьдесят, верно? Рупрехт у вас в собачьих выставках не участвовал?

– Один раз я пытался его показать, специально отвез в Корнуолл. Но Рупрехт показываться не хотел. Лег прямо на ринге и заскулил. Ну и две собаки его обошли. Досадно, потому что по статям они нашему Рупрехту и в подметки не годились. У одного был уклон от величины углов плечевых суставов, у другого – коровий постав задних ног и слишком светлые и выпуклые глаза.

– Что ж, правила не нами писаны, – изрек Вэнс.

Мы проводили словоохотливого Энрайта до дверей и распрощались. Уже в машине Маркхэма, направляясь к центру, Вэнс произнес:

– С этим Рупрехтом что-то нечисто. Вы заметили, как странно он себя ведет? Почему столь мощный пес демонстрирует робость и даже трусость? Почему боится чужих? Доберманам это не свойственно. От природы они наделены живостью, проницательностью и бесстрашием, а также энергичностью. Доберманы считаются лучшей выставочной породой крупных собак… А этот пес лег на ринге! Определенно в прошлом с ним что-то случилось. Он подвергался унижениям и, возможно, побоям…

Маркхэм стал барабанить пальцами по окну – дескать, время доклада истекло.

– Все это очень трогательно, Вэнс. Однако какая может быть связь между робким доберманом и убийством Арчера Коу?

– Понятия не имею! – с оптимизмом ответил Вэнс. – Но, как я уже говорил, в этом деле упомянуты две собаки, и одна из них запугана и робка, а другая – избита.

– За уши притянуто, – проворчал Маркхэм.

Вэнс только вздохнул:

– Такой же характер носит связь между обстоятельствами убийств в доме Коу. – Он закурил, взглянул на часы. – Время ужинать. Карри обещал приготовить филе камбалы по рецепту парижского ресторана «Маргери». На гарнир – картофель-фри спиральками, на десерт – тепличная клубника. Как вам меню? Присоединитесь ко мне? Откупорю ваше любимое «Шато д’Икем» девяносто пятого года.

– Весьма заманчиво.

Маркхэм дал указания шоферу.

– Только сначала вам придется проставить мне двойной бренди. Причем «Наполеон». Для поднятия моего кошмарного настроения.

– Хотите забыться? И правильно. До завтрашнего утра не случится ничего такого, ради чего потребуется напрягать мозг.

Но тут Вэнс ошибся. В ночь на пятницу дело об убийстве братьев Коу обогатилось новым зловещим обстоятельством. Маркхэм поехал к нам ужинать, мы просидели до одиннадцати вечера, болтая обо всем на свете – от рисунков Георга Гросса[45] до новой теории миграции и расового статуса Гриффита Тейлора[46]. Маркхэм откланялся, пообещав завтра в десять утра заехать за нами. А ровно в половине третьего ночи зазвонил телефон. Я с трудом очнулся от глубокого сна и несколько минут не мог сообразить, откуда шум, и ответить на звонок. На другом конце провода Маркхэм требовал позвать Вэнса. Я отнес телефонный аппарат к нему в спальню. Не вставая с постели, Вэнс взял трубку. Послушал, поставил аппарат на пол, зевнул, потянулся и откинул одеяло.

– Черт побери! – воскликнул он, хватая колокольчик для вызова прислуги. – Грасси ранен! Холодным оружием!