Сердце ныло с утра и всю ночь. Даже во сне она преследовала Мо, который пятился от нее, тянула к нему руки – проснулась на рассвете в слезах.

Еще вчера ей казалось, что они с Марио, как две лодки после кораблекрушения, – потонут одна за другой, но, если соединятся, построят новый корабль и доплывут до счастливого берега. Сегодня пришло осознание – обозналась. Она просто обозналась – Мо не тот, не «он».

Так бывает.

Она позвонила ему в девять, сообщила, что приезжать не стоит, что утром она поработает на вилле, а за камнями заедет в обед. Отключилась, не дожидаясь ответа, какое-то время стояла на кухне с глухо колотящимся сердцем, затем прошла в гостиную и плюхнулась в кресло, прикрыла глаза.

«Лететь спиной в пропасть», находясь в депрессии, получалось легче легкого – всякий раз срываясь в свободное падение, Лана будто совершала суицид. Нет воздуха? И не надо. Темно? Вот и отлично. Страшно? Нет, больше не страшно, почему-то совсем не страшно. Выныривала она уже в другом месте, другая – не Лана, просто сгусток энергии – бесформенный и безэмоциональный – два глаза, наблюдающие за переливающимся миром вокруг – миром сияния. Там она просто была, просто смотрела, неподвижная и текучая одновременно, совершенно равнодушная – более не человек.

Одна беда – пробыть там выходило недолго, – но она тренировалась.

Открывала глаза, делала передышку, ныряла вновь – и каждый раз чувствовала, как сразу легче делается сердцу – больше не надо болеть, не надо чувствовать, – как пустеет от мыслей голова. Без света и воздуха, в беспрерывном полете во мрак ей становилось почти хорошо.

Интересно, Химик, для того чтобы вынырнуть в Сиянии, тоже сползал в депрессию, или же у него выходило иначе?

Прошел час, прежде чем она проголодалась и обнаружила, что на кухне нет ничего, кроме пачки сухого завтрака, – кукурузных шоколадных шариков, залив водой которые, она получила взбухшую на вид массу, похожую на подмоченный и вздувшийся пенопласт.

В них не хотелось совать даже ложку.

Мо позвонил в десять двенадцать – она не взяла трубку. Затем в десять двадцать три – Лана отключила звук и поставила телефон на виброрежим. Следующие три звонка, идущие один за другим, сотовый надрывно жужжал и вертелся на тумбе – в конце концов, ей пришлось убрать его в шкаф.

Нарастал соблазн. А вместе с ним и риск вновь взлететь и грохнуться оземь.

Мо скажет: «Прости, вчера я повел себе, как идиот»? О, нет! Он скажет: «Я могу привезти тебе завтрак» – или спросит: «Может, что-нибудь нужно?», – и ей вновь захочется запустить в него табуреткой.

Не брать. Однозначно. Иначе за сохранность своего душевного равновесия и его экстерьера она не отвечает.

Растворимый кофе из пачки показался ей прогорклым и почти безвкусным – жженой пшеницей. Оказывается, Лана привыкла к добротному напитку, сваренному либо самим Марио, либо профессиональным баристой в кафе, и теперь жижу, плещущуюся в чашке, глотать могла с трудом. Да, кофе, как и завтрак, оставлял желать лучшего. Ничего, на обед она выберется в какой-нибудь недорогой ресторан поблизости – не сможет запихнуть в себя мокрые кукурузные шарики, похожие на подмоченный наполнитель для кошачьего туалета, дважды. Не забыть бы купить молока – может, с ним они сделаются съедобными?

Ровно в десять пятьдесят девять прозвучал дверной звонок.

Противно. Но она не сможет не открыть – он обогнет энергетическую калитку по воде и, как ни в чем не бывало, явится в дом. Мо умел быть упорным – жаль, не там, где нужно.

На улицу Лана вышла с таким чувством, будто отправляется на очередной бой, который снова завершится ссадиной на сердце – да, она сумеет принять равнодушный вид, отточит до зеркального блеска спокойную интонацию голоса, уверенно сообщит, что ей ничего не нужно – совсем ничего…

За калиткой переминался с ноги на ногу старичок в темно-синей фуражке, форменном мундире водителя и отглаженных брюках. А позади стоял знакомый кабриолет.

Лана фыркнула.

Не Мо. Послал кого-то вместо себя. Хотелось выругаться сквозь зубы – подумал, что подкупит ее таким ходом? Или попросил водителя привезти камни? Тем унизительней и тем проще…

– Добрый день, мисс.

Старичок снял фуражку и почему-то сделался беззащитным, сгорбленным. Совершенно белая голова, узловатые руки, паутина морщин, пигментные пятна, робкий взгляд.

– Вы ведь мисс Далински, верно?

– Верно.

Ответ получился ледяным, и гость сгорбился еще сильнее.

– Мне велено привезти вас на пирс…

– Я никуда не поеду.

– Пожалуйста, мне нужно только привезти.

– Простите, мистер…

– …Лоусон.

– Простите, мистер Лоусон, но этим утром я не намерена покидать пределы виллы.

– Я понимаю, понимаю…

Он почему-то стоял, не уходил. Теребил в руках фуражку, выглядел растерянным, хоть и старался держаться с достоинством, прятал мелькающую во взгляде мольбу.

– Понимаете, я работаю на мистера Кассара уже три года. Я стар.

Лана медленно теряла терпение.

– При чем здесь я?

– У меня больные колени. Мне в этом возрасте и с моей болезнью очень трудно найти работу – трижды в неделю я полирую в гараже мистера Кассара кабриолет – сижу на табурете, передвигаюсь медленно, – и за эту работу он платит мне тысячу долларов в месяц. Мне очень трудно прожить без этой тысячи…

– Мистер Лоусон, мне жаль, что у вас больные колени и что ваш возраст не позволяет выбирать из хороших должностей, но я занята. Пожалуйста, передайте мистеру Кассару, что этим утром ехать на пирс мне совершенно не хочется.

– Я передам, – кивнул водитель. – И он меня уволит.

– Почему?

– Потому что он так сказал. Что, если я вас не привезу, он меня уволит.

«Вот сволочь!» – Лана едва не вспыхнула подожженным камышом. Использовать, как пешку, больного старика? Разве это человечно? А ведь знал, сволочь, что она не сможет отказать, что не позволит лишить кого-то средств к существованию, что проиграет этот раунд.

Хорошо, она проиграет. Но только этот: отправится на пирс и лично скажет этому ублюдку, что не намерена далее работать с ним бок о бок – нет нужды. А после сразу же вернется на виллу.

– Вы обещаете, что отвезете с пирса меня обратно домой?

– Конечно, – мелко затряслась седая голова, – куда скажете.

– Отлично.

К дому она шла, сверкая над головой невидимыми молниями, – злилась и восхищалась Мо одновременно – каков проходимец. Хитрец. Прохиндей. Ну, ничего, она все выскажет ему лично, как только увидит.

* * *

Она не взяла купальник, не позволила себе – как клятва, как немое заверение самой себе – не поеду.

Ла-файя грелась в солнечных лучах, шумела проспектами, голосами и пальмами, благосклонно наблюдала за туристами, слушала гомон клаксонов. Лоусон вел медленно и аккуратно; ехать на заднем сиденье оказалось непривычно, и Лана грустила.

Там будут яхты – белоснежные красавицы. И на палубу одной из них она могла бы ступить. Опереться на протянутую руку, оттаять при виде его полуулыбки, вдохнуть пропитанный солью воздух, отогреться изнутри…

Не могла бы.

Между ней и им всегда будет стоять неслышное «нет», повисшее в бухте. И при виде Марио вместо радости у нее всегда будет ныть сердце – еще, наверное, долго. А, может, всего шесть дней.

Пустое. Она искупается у себя на пляже, поработает, а после отправится на прогулку и шагать будет с пустой головой. С пустой – в этом Лана себе поклялась.

* * *

– Как низко, как нечестно… Подождите меня, пожалуйста, мистер Лоусон…

– Лоусон, вы свободны.

– Не свободны!

– Свободны, – Марио кивнул старику, и тот сначала робко засеменил, а потом, хромая, почти побежал обратно к машине.

– Мо! Ты – жалкий, примитивный… тиран! Как ты мог использовать больного человека? Не хватило сил приехать самому? Ты… ты…

Стоя на рассохшихся от жары досках пирса, Лана пузырилась от ярости – ей нужна эта машина, нужен Лоусон…А-а-а, к черту, – вернется на такси!

– Меня довезли? Увидел? А теперь я назад. Всего доброго, мистер Кассар.

– Лана, подожди.

Вокруг удивительно погожий день; на водной синеве слепящие блики, паруса судов колышет ветерок. Покачивались сооруженные из канатов перила; кричали чайки, вальяжно пританцовывали на воде суда. Марио – именно такой, каким она представляла его в день их морской прогулки, одетый в легкую белую футболку и шорты, – стоял у трапа. Крепкий, загорелый… все еще нужный ей.

Черт… Шести дней не хватит.

Лана собралась развернуться и зашагать прочь, когда он позвал вновь, – тихо, просительно:

– Пожалуйста, не уходи.

Она застыла. Прошипела, полуобернувшись, силясь совладать с горечью на языке и сердце:

– Что, снова «помоги тебе жить»? Я предлагала тебе это вчера, Марио. Сегодня больше не предлагаю.

– Пожалуйста, останься.

– В чем смысл? – она повернулась к нему. – Зачем эти трения? Я могу работать дома. Мы встретимся, нет, созвонимся через пять дней, когда ты получишь координаты, договоримся, как и когда поедем в «комнату».

– Лана…

Он как будто не мог без нее. Как будто она была ему нужна – больше, чем кто-либо другой на свете. Не тот Марио, как вчера, другой – поникший, сдавшийся? Она отказывалась верить тому, что чувствовала, – он не мог измениться.

– Просто отдай мне камни.

– Не уходи.

А в глазах смирение вставшего на колени раба; ей сделалось тяжело. Он боялся, прятался за самого себя, дрожал внутри и молил ее глазами.

– Это все… ненужное.

– Нужное.

– Нет.

– Лана.

– Вчера.

Все было вчера. Сегодня уже совсем другой день – другие планы, другой сценарий. А взгляд напротив держал тем же магнитом, как во время их танца, – терпкий, нежный, зависимый от ее решения, как будто осознавший, что они двое…

Нет, быть того не может.

– Я ухожу.

Ей будет плохо. И она едва ли сможет сегодня работать. Этот взгляд запомнится ей на всю оставшуюся жизнь – ощущение, схожее с тем, когда ты не пустил на порог продрогшего пса. Захлопнул дверь и провернул нож в собственном сердце. Очередной жест самоубийцы – ей не привыкать. Как раз по пути купит молока…

– Лана, не оставляй меня сейчас. Не теперь. Пожалуйста. Даже если я – дурак.

Глядя в черные глаза, полные решимости принять все, что бы она ни сказала, Лана вдруг поняла, что это он – ее шанс – пнуть Мо по коленке, в пах – куда больнее всего? Плюнуть ему в душу. Она гордо развернется и поплывет прочь от пирса, а он останется – погасший раньше времени.

Его волосы все так же будет колыхать ветер, все так же будут поскрипывать о причал жесткие борта яхт, все так же будут кричать чайки. Он не отправится на прогулку. Он вернется домой и будет сидеть в кресле на террасе – взгляд темных глаз на горизонт. Не выйдет в люди, вообще, возможно, более не выйдет из дома.

Она дурочка, она надумывает…

И он не позвонит. Не позвонит и она. Он не захочет беспокоить, потому что теперь прозвучало два «нет», а она – из гордости. Они встретятся перед комнатой – потерявшие впустую шесть дней. Потому что идиоты, потому что дураки.

– Я голодная и злая, – процедила Лана нехотя.

Она сдавалась, трещала, как слишком старая, чтобы держать осаду, крепость. Рушилась и, похоже, тихо радовалась этому. А он как будто только теперь начал дышать. Набрал полную грудь воздуха, произнес тихо:

– Я приготовил нам еду. На борту.

Ну, конечно.

– У меня нет купальника.

– Есть, все есть, – кротко рапортовал Марио.

Естественно. Он обо всем позаботился, черт лохматый. Как всегда – это навевало грусть и заставляло мысленно улыбаться.

– Мне нужны камни.

– Они с собой. Здесь.

И он сделал шаг в сторону, открывая ей проход к белоснежной красавице с надписью «Жемчужина» по борту.

Ну, как ему можно было противиться?

Это она идиотка, не он. И некого будет после винить.

Хотя, какая разница, где проваливаться спиной во мрак, находясь в депрессии?

Проходя мимо, она ощутила, что он все так же умопомрачительно пахнет. Она однажды отыщет название этого парфюма и навсегда поместит его для себя в черный список. Чтобы не будоражил и не напоминал.

* * *

Яхта оказалась не такой, какие часто изображали глянцевые развороты журналов для миллионеров – не вытянутой в стрелу, не слишком длинной, без затемненных стекол и без хромированных перил – проще. Перила здесь были деревянными, каюта спрятанной внизу – под мачтой и парусом; вместо джакузи на задней палубе – удобная затененная площадка, на которой Лана и устроилась.

Дальнейшее время разделилось для нее на три этапа: этап нормального мира – живого, наполненного плеском волн о борта, шумом ветра и поскрипывающих снастей, – этап закрытых глаз и падения в темноту, этап выныривания в совершенно другую реальность – мир зеркального неба, стеклянного моря и золотого, сотканного из вихревых потоков ветра.

Мир «сияния» Лану до сих пор пугал. Ей делалось зыбко и неуютно при взгляде на серебро застывшего над головой купола. Купол звенел и светился, толща воды, будто сотканная из синей пыли, бесконечно вздымалась и опускалась, пребывала в одной ей понятном хаосе; палуба под ягодицами растворялась совершенно. Под морем ощущалась земля. Если Лана зависала надолго, то начинала ощущать под землей снова море, а под морем снова землю, и так до бесконечности, пока не вздрагивала от испуга и не вываливалась в мир привычный – синий на синем, живой. С нормальной твердой палубой, с бризом, который не могла разглядеть глазами, со скрипящей мачтой. Слушала плеск волн, выползала из тени погреться – отходила от очередного «погружения».

Время растянулось растаявшей на солнце жвачкой. Кажется, оно ползло вместе с «жемчужиной» по бесконечной глади океана или же не ползло вовсе? Остановилось.

Трижды, хоть они и договорились, что пока Лана сидит на корме, ее беспокоить не стоит, подходил Марио. В первый раз принес и молча поставил рядом с ней серебристый поднос с едой и чаем. Держась вне поля ее зрения, дождался, пока Лана съела крабовый салат с сухариками и рис с овощами, унес поднос. Принес следующий – с шоколадным десертом на фарфоровом блюдце и фруктами – фрукты Лана не заметила вовсе. Она все пыталась приучить себя к мысли о том, что отсутствие собственного привычного тела и колыхающийся вместо него туман, сливающийся с чужеродной энергией, – это нормально. Нормально.

Нормально. Только страшно.

В третий раз он появился для того, чтобы положить рядом с ней камни.

Их она увидела спустя несколько минут, разложила в привычной уже последовательности – от «хороших» к «плохим», – приготовилась нырнуть… И вдруг обнаружила, что устала.

– …кажется, что здесь все примитивно, но на самом деле это не так. На «Жемчужине» установлено почти двести датчиков, которые следят за окружающей средой, температурой воды и воздуха, оценивают силу ветра, постоянно считывают изменения погоды и сообщают об этом центральной системе управления. Если яхта попадет в шторм и с капитаном что-то случится, сигнал о помощи отправится по всем доступным каналам на радиопередатчики других судов, находящихся на расстоянии более пятидесяти морских миль…

Она не просила его говорить. Выбралась на носовую часть корабля, чтобы отвлечься, отдохнуть – почувствовала, что начала вновь загонять себя, – а Марио в какой-то момент очутился рядом. Присел, принялся рассказывать.

– Датчики смогут передавать сигналы бедствия даже в том случае, если яхта развалится на обломки…

– И часто?

Он умолк. Она впервые заговорила с ним по собственному желанию.

– Что часто? Разваливается на обломки?

Мо улыбнулся. Лана улыбку не вернула.

– Случаются шторма?

– Только при приближении сезона дождей. Раз в квартал примерно.

Море ласкалось. Оно казалось бирюзовым и переливалось миллионом оттенков. Она никогда не думала, что оттенков синего может быть так много: темно-синих, светло-голубых, серо-синих, сине-зеленых… Даже зелено-коричневых, все равно кажущихся синими.

Ветерок то и дело доносил со стороны Марио терпкий запах одеколона, и Лана мысленно вздыхала. Все это время она старалась не смотреть в сторону капитана, который, пока она была занята, сосредоточенно проверял ползущие по мачте канаты – подергивал их, крепил, перевязывал узлы, – но чувствовала его даже спиной. В одну из пауз она обернулась и сосредоточила взгляд на каюте и ощутила внутри нее человеческое свечение – живое и теплое. Притягательное для нее даже в мире сияния.

И равнодушие тут же уступило место грусти – рабочее настроение отчаянно грозило превратиться в нерабочее.

* * *

Это ненадолго. Просто свежий воздух.

Собственный довод показался ей абсурдным – как будто у виллы воздух был несвежим.

Морская прогулка – ты ведь о ней мечтала…

О такой ли? Когда боишься лишний раз повернуть голову, потому что там человек, от вида которого щемит сердце?

А сердце щемило.

«Это просто человек – убеждала она себя, – просто чужой мужчина. Чужой. И ей нет до него никакого совершенно никакого дела».

* * *

– Хочешь искупаться? Здесь есть лесенка – можно не прыгать…

– Не хочу.

– Я на всякий случай оставлю для тебя купальник.

– Оставь.

– Сам поплаваю, не теряй.

Лана не ответила. Через минуту раздался тяжелый всплеск волн, а дальше послышалось фырканье и равномерные гребки.

Посмотреть на то, как Мо плавает, ей хотелось нестерпимо. Ее тянуло туда, где он наслаждался морем и солнцем, где то выныривала, то вновь уходила под воду темноволосая голова. Лето. Вокруг ведь лето, жаркий день – они на яхте, в конце концов…

Лана скрипела зубами и удерживала себя на месте. У нее работа, у нее обязанности – ей нельзя; рука непроизвольно потянулась к разложенным в ряд камням и смешала их в хаотичном порядке.

* * *

О том, что он без нее не может и не хочет, Марио понял ночью. Проснулся, когда рассвет едва занялся, долго думал обо всем: об их странной встрече, о последних днях, о танце… О том, что так, наверное, не бывает, чтобы человек вошел в жизнь и тут же впечатался не в разум, но сразу в душу.

Значит, бывает.

Он бы, вероятно, так и не решился – в нем всегда преобладала жилка «порядочности» (гребаный бизнес), – но Лана наглядно показала, что значит «я близко» и «я далеко». И, ощутив ее «я далеко», Марио едва не взвыл волком – он не хотел далеко, он хотел не просто близко, а очень близко – он, черт возьми, просто очень ее хотел.

Давно не был с женщиной?

И сам же выругался – при чем здесь «с женщиной»? Выстави перед ним в ряд пятьдесят лучших представительниц Пятнадцатого уровня, он ходил бы мимо них, как остолоп-импотент, у которого реакций нет ни в голове, ни в теле. А вот стоило вспомнить Лану…

Сегодня она била его наотмашь то молчанием, то словами, то сухим тоном, то равнодушным выражением лица, и под этим равнодушием он чувствовал, как тлеет в ее груди огонь. Его огонь. Их огонь, черт подери. Он едва не разрушил все, решив, что имеет право выбирать за нее, – нет, не имеет, потому что, как только он начинает решать «за кого-то», он уподобляется пресловутой Кэти – не к месту последняя будет помянута. Да-да, «давай ты сделаешь, как я хочу».

Лана хотела сделать так, как хотела сама.

Он помешал ей один раз. А теперь извелся и сломал голову размышлениями о том, как сделать так, чтобы она захотела приблизиться еще раз.

И пришел к единственному правильному выводу: не приблизится она, приблизится он сам.

– Я думаю, тебе все-таки стоит искупаться, мисси. Вода просто отличная.

– Я занята.

Она снова перебирала камни – касалась их пальцами, поглаживала, изредка сгребала в ладонь, снова, словно игральные кости, высыпала на доски.

Марио намеренно не стал одеваться – остался стоять перед ней в мокрых плавках, под которыми отчетливо просвечивали очертания прижатого тканью члена.

Посмотри на меня… Просто посмотри.

Она не смотрела.

– Снова горишь?

– Послушай, я только-только начала различать сияние в целом и сейчас передыхаю, чтобы после перейти к камням. Думаю, там будет задача посложнее, поэтому постарайся не отвлекать меня.

Не могу.

Вслух Мо выдал как можно беззаботнее:

– Успеешь.

И Лана ожидаемо возмутилась:

– Когда?!

Взглянула на него и… застыла. Он видел, как расширились при взгляде на его практически обнаженное тело ее зрачки, как почти незаметно дернулась гортань, когда Лана судорожно сглотнула. А Мо тлел от наслаждения. Но ровно до тех пор, пока в тот же самый взгляд не закралась обида.

Чертова бухта, чертов он сам… Верни его сейчас туда, и он бы любил ее до пожара во влажных тропических лесах, до утра бы не выпустил из постели. И уже почти плевать на «сияние».

– Жизнь идет.

– Вот именно.

Ей удивительным образом шел купальник, который он подарил, – ярко-желтый с белыми лилиями.

– И она сегодня, Лана.

– Марио…

Он намеренно выводил ее из себя, и у него получалось.

– Жизнь вокруг тебя прямо сейчас.

Член в мокрых плавках некстати пошевелился.

– Я искупаюсь через шесть дней, спасибо, – голос сухой, как у престарелой учительницы.

– Через шесть дней тебе не захочется.

– Это еще почему?

Она вновь уперлась взглядом в его грудь, кое-как заставила себя посмотреть выше – на его лицо.

– Потому что, если я буду мертв, тебе купаться не захочется, а если я мертв не буду – ты будешь занята.

– Это чем, интересно?

– Узнаешь.

Уж он-то точно знал, чем она будет занята. Возможно, она будет этим занята уже сегодня. Если, конечно, он сумеет достучаться, додразнить и раскрошить совершенно некстати возникшую вокруг нее броню. А, может, просто поцеловать? Поцеловать так, чтобы… – его пенис при этих мыслях набух совершенно ощутимо. Мо хотелось поправить его рукой.

Разглядывая его лицо, Лана прищурилась. Она, вероятно, ожидала, что он так и будет кружить вокруг нее побитым псом, и он бы кружил – если бы позволяло время. Но время – элемент критический, оно поджимало хуже мокрых купальных плавок. И Марио перешел в атаку.

– Знаешь, мисс, если ты сейчас не пойдешь купаться, я попросту отберу у тебя камни.

– Нахал! Да кому все это нужно, в конце концов?

– Ты снова горишь.

– Я не горю.

– Купаться, я сказал. Потом обед. А после на эти самые камни у тебя будет час.

– Почему час?

– Потому что через час мы причалим к острову.

Ей пришлось подняться, о да, пришлось. Возможно, поддаться на уговоры ее подвигло грозное выражение его лица, но, скорее, отчетливый абрис члена, который она все-таки заметила. Заметила и моментально покраснела.

– Я искупаюсь. Но не думай после этого меня отвлекать.

И, морщась от неприятного ощущения в затекших ногах, поднялась. Зашлепала босыми ступнями по палубе – на ягодице розовая полоса-след от доски. Марио улыбнулся.

– Лана…

– Что?

Она остановилась, обернулась.

– Потанцуешь со мной вечером?

Глядя на ее вытянувшееся от удивления лицо, Мо пожалел, что не приобрел камеру.

«Где потанцуешь? – читалось в карих глазах. – Ты сумасшедший? Где ты хочешь, чтобы я с тобой танцевала?»

Ее ответа – в этом Марио никому бы не признался – он ждал с трепетом.

– Без музыки?

И он мысленно возликовал – она не ответила «нет». Не ответила, значит… Его сердце билось равномерно и быстро.

Фразу «без музыки?» он перевел, как «да».

* * *

Его невозможно понять, попросту невозможно – то отталкивает ее молчанием и словами «ты слишком настойчивая», то вдруг настойчивым становится сам – вытирает ее, выбравшуюся на палубу, полотенцем так нежно и так долго, что у нее мурашками покрывается все, включая кожу головы под мокрыми волосами. Невозможно тип, просто невозможный…

Лана «падала» и все никак не могла упасть. То мысленно летела вниз, то вдруг выныривала обратно – ее из пропасти будто затягивало в небеса канатом.

Невыносимый. Сердце – это не таверна, дверцу которой можно бесконечно колыхать взад-вперед, сердечная дверца хрупка. Она уже открыла ее раз. А теперь Марио, заглянув внутрь, настойчиво ковырялся с наружной стороны в замке. Впусти, мол. Угу. Чтобы завтра вновь услышать «Лана, я еще не решился?»

Но, кажется, он решился сегодня.

Она мысленно вновь оттолкнулась и полетела с обрыва вниз. Зависла на середине полета, не достигла дна – помешала мысль «у него был наполовину вставший член». Или просто большой?

Полет не удался. Новый прыжок, временная тишина в голове, темнота под веками. На этот раз она почти достигла дна.

«Он специально разделся, чтобы отвлекать…»

И моментально – у-у-у-ух – к поверхности. И снова она сидит на палубе в мире живом и подвижном – за бортом плещется море, в небе круглый солнечный диск.

Черт…

Новый прыжок. Она уже почти там, почти – в мире сияния – не думать о Мо, не думать о Мо, только не думать…

Лана выдохнула с облегчением, когда открыла глаза и поняла, что вынырнула в мире энергий.

Наконец-то! Получилось.

И она больше не думает о Мо…

У-у-у-ух!..

И снова наверх.

Тьфу!

– Я же просила меня не отвлекать! Нормально просила. А ты начал разгуливать по палубе в одних трусах. Я же человек, Мо, и мне сложно сосредоточиться. Обязательно нужно было раздеваться? Как после этого работать?

Она разговаривала с его рельефной спиной, широченными плечами и затянутой в синие плавки выпуклой задницей. Мо совершенно спокойно вытирал в каюте маленький кухонный столик на котором до того нарезал и складывал в пакет хлеб.

– А в чем я должен был ходить? В шубе?

– Шорты были вполне приемлемы! – ее несло. – А потом ты, как черт из табакерки, – то тут возникнешь на горизонте, то там, а я ведь только-только начала видеть это пресловутое сияние. Думаешь, просто попасть в это состояние? Там нужна пустая голова, абсолютно пустая. А я почему-то теперь думаю…

– О чем?

– О твоем… хрюнделе!

– Он не так плох, между прочим. Знала бы ты его лучше, называла бы ласковее.

У Ланы пар из ушей валил.

– Мо, мы тут зачем собрались, а? Чтобы развлекаться? Тот факт, что я женщина, а ты мужчина, не должен мешать нам…

– Он нам не мешает – помогает.

– Ты постоянно меня перебиваешь!

– Ты все равно пока не работаешь.

– Потому что все ты!

Его спина, к ее сожалению, была не менее сексуальной, нежели его «хрюндель».

– Взять с собой овощи? Для рыбы, которую я поймаю?

Ей было не до рыбы и совершенно не до овощей.

– Тебе бы все шутки шутить, да? А ведь ты, как никто другой, должен понимать, что в запасе у нас осталось пять дней. Жалких пять дней!

Мо потянулся к мини-холодильнику, достал пучок укропа, бросил на разделочную доску и принялся шинковать.

– Для салата. Кстати, последние пять дней могут быть вовсе не жалкими.

– Они будут жалкими, – выплюнула Лана, – равно, как и все последующие, если я не научусь различать камни. Тебе что, совершенно все равно?

– Нет.

– Тогда даже не вздумай меня больше отвлекать, понял? Расхаживать передо мной голышом, оттопыривать плавки…

– …хрюнделем.

Он, кажется, улыбался.

– Именно так!

– Извини, его я деть никуда не могу.

– Ты вообще меня слушаешь? Слушаешь, а? Я ведь с тобой серьезно! – возмущение Ланы перелилось через край и теперь шипело невидимыми каплями по раскаленной поверхности. – И почему все это время я разговариваю с твоей задницей?!

– Потому что, – послышался невозмутимый ответ, – если я сейчас развернусь, то сначала поцелую тебя, а после завалю на кровать и успею трахнуть дважды, прежде чем мы доберемся до острова. Мне развернуться?

Свою иллюзорную челюсть Лана собрала от коленей. Несколько раз открыла и закрыла рот, силясь начать дышать, после чего покрылась красными пятнами и вылетела из каюты. Мо как раз начала разворачиваться.

– Эй, мне гитару с собой взять? – послышалось вслед.

* * *

Она всегда знала, что он способен перевернуть ее мир с ног на голову. Поверила еще тогда, у Портала, когда думала, что придется возвращаться на Четырнадцатый, но Мо вдруг отыскал правильные слова и заставил ее не только остаться, но и помог вновь поверить в светлое будущее.

Вот и сегодня…

С утра она не просто верила – знала, – что их следующие пять дней окрасит не просыхающая, как штукатурка дома под дождем, печаль, а теперь ощущала иное – веру: у них получится. Да, еще не испарилась обида, не ушел из-под колеса тот камешек, который мешал их вагонетке счастья нестись по рельсам вперед, но здесь – на этом невероятно прекрасном острове – у Ланы вдруг перестало ныть сердце.

«Я трахну тебя дважды…»

В его словах не было пошлости – в них было желание. Оно звучало так же неистово, как клокочущая в ней накануне жажда, – «обними». И поселилась вдруг уверенность – он найдет эти слова, он весь день старался их найти. Да, ему потребовались дополнительные сутки (недаром говорят, что мужчины в вопросах любви медлительны), но что-то изменилось – в его глазах, у него внутри. И даже если не найдет…

Остров оказался раем. Подсвеченная персиковым закатом морская гладь, золотой, усыпанный хрупкими ракушками, песок; шумящий кудрями зарослей загривок. Туда, где высился покрытый густой и сложной растительностью холм, Лана не сунулась бы ни за какие коврижки, но им было хорошо и здесь – ей, прогуливающейся вдоль берега, и ему – ловящему рыбу в море.

Гарпун он прихватил с яхты.

Силуэт человека – раскачанная замершая фигура, взгляд на снующую под водой проворную рыбешку, задранная в ожидании рука. Лане вдруг показалось, что в целом свете существуют только они – два первочеловека: Марио и Лана. И этот остров. И что они всегда жили здесь – под живописно окрашенным небесным куполом, меняющим цвет в зависимости от времени суток, рядом с говорливым океаном, в сени терпеливых пальм. Ее ноги тонули в податливом песке, и почему-то завораживал факт отсутствия других следов. Первозданная чистота.

Лана и Марио.

Рядом с примитивным жильем, состоящим из четырех вертикально воткнутых в землю бамбуковых балок и бамбукового же пола, Мо уже сложил костер. На ее вопрос «мне помочь собрать дрова?», он лишь качнул головой и улыбнулся. От его улыбки ей всегда делалось по-глупому счастливо и мягко внутри. И тепло-тепло.

Теперь Лана, не желающая просто сидеть на берегу, бродила вдоль линии прибоя и делала вид, что высматривает сушняк – даже подобрала несколько веточек. Здесь, рядом с волнами, редкие выброшенные на берег деревяшки были насквозь промокшими и заметенными песком, но она не беспокоилась – дров действительно хватало. У «шалаша» нашлась и решетка-гриль, и посуда, и даже уголь – Мо, как всегда, позаботился обо всем.

Даже о москитной сетке, висящей на одном из крючков.

Лежанка из листьев на полу – она заметила – вместила бы двоих. Ведомая трепетным и нежным посылом мечты, Лана скрестила пальцы для того, чтобы этой ночью они спали на ней вместе, обнявшись.

* * *

Костер шипел, когда с белоснежных, прижатых решеткой кусков рыбы в него стекал сок. Уползал в небо дым; море в этот час казалось таким же желтым, как и горизонт. И совершенно прозрачным – жидким стеклом.

Марио то и дело поворачивал решетку – куски рыбы подбирались, сжимались, румянились.

Лана все-таки выбила себе занятие – нарезала салат, заправила его и теперь смотрела на Мо, сидящего напротив нее на корточках. Здоровенного красивого мужчину – почти что голого. В плавках. Шли минуты, жарилась рыба, в салат заполз и был выброшен ложкой жучок, а слова все не звучали. Тишина, размеренный шум прибоя; коснулся краем океана и начал тонуть в нем апельсиновый солнечный диск.

– Голодная?

– Угу.

Песчинки облепили кожу щиколоток, как вторая кожа. Осыпались, высохнув, но она тут же обнаруживала, что ей зачем-нибудь нужно к воде, и вновь мочила ноги. А теперь снова отряхивала песчаные «сапоги».

– Сейчас. Уже недолго.

Он размотал мешочек, в который упаковал соль, достал откуда-то лимон.

– Как в ресторане, – улыбнулась Лана.

– Лучше.

И вновь тишина. Разговор напоминал ей двигатель, бензин в котором закончился. Пара капель – бух-бух, – а после все глохнет.

А она – черт ее дери – ждала. Все это время ждала, что Мо вновь очнется и скажет что-то очень важное – то самое. И тогда они перестанут терять время, она бросится в его объятья, прижмется, счастливо зажмурится и поймет – все, они победили.

Марио молчал. А, когда открыл рот, то спросил:

– Тебе один кусочек рыбы или два?

Он ощущал ее настроение, как подводные течения – то нежные и ласковые, то застывшие – выжидательные, – то прохладные и даже колючие, то вновь теплые. Она ждала – он знал, – но все равно не торопился, чувствовал, что на этот раз должен сделать все правильно, потому что любой другой момент – до или после – никогда не будет важен, как этот. Здесь, на этом острове.

И потому выложил рыбу для нее на красивую фарфоровую тарелочку, которую захватил с собой с яхты, поставил ее у босых ног на песок, попросил подождать. Сходил к шалашу, достал из сумки то, что отыскал, когда нырял – красивую раковину – розоватую, с гребешком, – заранее бросил туда перламутровую жемчужину.

Вернулся. Сделал долгий вдох, а после долгий выдох, почувствовал, как непривычно быстро колотится сердце, – он волновался. Под напряженным взглядом карих глаз опустился на колени, разровнял у ее ног песок и положил на него подарок. Раковину и жемчужину. Себя и свое сердце. Некоторое время не поднимал глаз, а после посмотрел на Лану в упор – как никогда честный, открытый, в этот момент беззащитный. То, на что он сейчас решится, навсегда изменит их жизнь – станет подарком или проклятьем. Подарком – он верил.

– Лана, – начал хрипло и увидел, как она судорожно сглотнула. – Я прошу прощения, что вел себя, как дурак. Что видел и не видел, не позволял себе видеть. За то, что хотел заглушить чувства. Спасибо, что ты не позволила. Эта рыба, – он пододвинул к ней тарелку, – и эта жемчужина – все, что у меня есть. Немногое. У меня действительно есть немногое – всего пять дней.

Она смотрела на него так напряженно, что он дымился.

– … и я хочу предложить их тебе. Себя. И эти пять дней. Я более не знаю, прав я или нет, но, сколько бы в запасе ни осталось времени, я хочу провести его с тобой. Если ты позволишь.

Приоткрылись и вновь сомкнулись розовые губы. Эта девчонка была прекрасна без туши и без помады – он вдруг понял, что любит ее. Любит ее насовсем – как женщину, как человека, как спутницу жизни – просто Лану. Его Лану. И будет любить даже тогда,… если… она откажет ему. Наверное, он поймет. Пять дней – смешно. Он дурак – он рушит ее жизнь, он дарит ей иллюзию – себя тленного – того, который скоро, возможно, перестанет существовать.

Идиот.

А из ее глаз катились слезинки.

– Дурак, – вдруг раздался шепот. – Пять дней – это все, что ты можешь мне предложить?

Она права – чертов идиот…

– И, думаешь, я на это соглашусь?

– Если нет…

– Конечно, нет.

Что ж, это правильно, все верно. Его сердце глухо стукнулось и остановилось. Наверное, она желала услышать не это, а «хочу тебя на всю жизнь». И он бы предложил ей эту жизнь, если бы узнал, что она у него есть. Предложил бы… Уже не предложит – не нужна.

– Мо…

Он на нее не смотрел.

– Мо…

Солнце почти утонуло в океане, захлебнулось.

– Только пять дней и пять ночей, слышишь, ты – идиот? Куда ты украл мои ночи? А, хрюндель?

И Марио вдруг почувствовал, как неслышно хохочет, – начал трястись прежде, чем ощутил, как с сердца рухнул булыжник.

Он увлек ее в воду со словами «потанцуй со мной» и теперь обнимал, качался из стороны в сторону, плавился, когда ее пальцы путались в его шевелюре.

– Я дурак. А ты со мной…

– Ты не дурак.

– Со мной…

– С тобой.

Слова любви рвались из него наружу. Теплая, невесомая в воде, обвившая его талию ногами, она была воплощением его жизни, его воздуха и его свободы. От смерти, от страхов, от себя самого.

– Мы все-таки идиоты – знаешь об этом?

– Нет. Мы просто счастливы.

Поцелуи – поначалу нежные и трепетные – становились все более жгучими, глубокими, безвозвратно нужными им обоим.

– Я буду танцевать с тобой всегда.

– Танцуй.

Мо хотел добавить, что не желает, чтобы в ее жизни были другие партнеры, но осекся – на подобные фразы у него не было права. Не теперь.

– Дни и ночи. Все, что захочешь.

– Мне ничего не нужно, кроме тебя.

«И моего хрюнделя», – прозвучало у него в голове, и он обнаружил, что тянет завязки ее лифа на спине, развязывая узел.

– Ты хотела искупаться голой?

– Да…

– Сейчас. Самое время.

Ткань соскользнула с ее плеч и ушла на дно; ему в грудь уперлись твердые соски, и Мо едва не застонал. Продолжая их танец в воде, он потянул и за другие завязки – на желтых плавках (знал, что выбрал правильную модель) – сначала слева, затем справа. Их губы не отрывались друг от друга – поцелуй длился, и уже не различить, где он и где она – два подводных течения слились в одно.

– Лана…

– Танцуй…

И он сделал то, что не позволил себе в прошлый раз, – расслабил ладони, поддерживающие ее ягодицы, и Лана медленно скользнула вниз – прямо на него. Горячая, плотная, скользкая внутри.

И Марио застонал. Прохладная вода снаружи, а он в жаркой лаве, в нежности, в любви. Он погружался в нее, как клялся в любви, – не телом, сердцем, всем собой. Прижал податливые бедра теснее, ближе, почувствовал, как вошел весь – по волоски, – зарычал, застыл на секунду. А после принялся танцевать, опуская свою женщину вверх-вниз, подчиняясь самому древнему ритму из всех существующих…

Тонуло в океане, наблюдая за любовью, солнце.

* * *

Этой ночью лежанка из листьев уместила двоих. Обнявшихся. Спутались их волосы и дыхание, переплелись их пальцы и души. Сверкало, словно ночное платье танцовщицы, бриллиантами-звездами небо.

– Нам еще нужно съездить в Гару…

– И понырять с маской.

– Точно. И пещеру ту посмотреть.

Москитная сетка не понадобилась – ветер стих, но насекомые так и не появились. Белела, покачиваясь на волнах, освещенная луной жемчужина-яхта.

– А еще гитара. Ты ее не принес?

– Нет. Успею.

– На террасе?

– Да. Станцуешь для меня?

– Конечно.

– Мо…

– Что?

Он нежно гладил ее по плечу.

– Я подарю нам телескоп, да? Хотела – тебе. Но теперь нам.

– Выберем его вместе. Будем смотреть на звезды.

– Здесь. Мы ведь будем приезжать сюда часто, Мо? Да?

Лана мечтала, Лана захлебывалась – им хотелось жить, хотелось мечтать, хотелось быть, как сейчас, вне пространства и времени.

Он не стал напоминать о том, что всего этого может и не быть. Вместо этого спросил:

– Ты знаешь, что мы выиграли тот танцевальный конкурс?

Она повернулась к нему, уткнулась теплым носом в щеку.

– Правда? Забавно… Мы ведь танцевали… для себя.

– Потому и выиграли. Они хотят, чтобы мы приехали на съемки вручения призов.

– А что за призы?

– Я и сам не знаю. Съездим?

– Может быть.

«Если успеем».

Под этим звездным небом не звучало грустного, потому что прямо в этот момент его не существовало. Два сердца – один ритм. Ласковые поглаживания – ненасытные, беспрестанные – ощутить, коснуться, выразить любовь. Коснуться, ощутить снова – времени все-таки так мало, даже если целая жизнь.

– Лана…

– М-м-м?

– Я тебя люблю.

Она плакала у него на плече, и Марио слушал плеск волн и смотрел на звезды. Он был счастлив.

– Я ей тебя не отдам, слышишь… не отдам, Мо. Я никому тебя не отдам. И ей тоже…

– Не надо, милая. Не сейчас.

– Не отдам. Любовь ведь победит, так?

Он промолчал. Мерцали на полночном небе далекие бриллианты.