Хозяин. Две.

Гость. Как две?

Хозяин. От одной у меня ребенок, а со второй я живу.

Гость. Сюда не собираются?

Хозяин. Нечего. Пусть дома сидят. Насчет хлебниц я им из Тбилиси привез.

Гость. Может, сапоги нужны финские? У меня в обувном знакомство.

Хозяин. Вот это не надо. Не надо! Знакомства разные, блаты – не надо… Это я не люблю.

Гость. Но я только для вас. Для 343-го…

Хозяин. Не надо, не надо… Я эти все дефициты и видеть не хочу. Так приезжаешь из командировки, ничего не привозишь, и порядок. Не достал сапоги и не достал. В валенках перебьются. Зато деньги целы. Это, я так скажу, наше большое счастье, что в магазинах ничего нет! Во всяком случае, всегда при деньгах. А если эти знакомства, а еще того хуже, изобилие начнется, везде все появится – на хлеб не хватит. Не-е-ет, я люблю жить богато!

Гость (вдруг). Закажите мне картину.

Хозяин. Чего?

Гость. Картину. Портрет ваш. За небольшой гонорар.

Хозяин. Гонорар?! Это деньги, что ли?

Гость. Какие там деньги!.. Вы мне дадите рублей там тридцать…

Хозяин. Тридцать?!

Гость. Двадцать, двадцать… Хватит двадцати.

Хозяин. Сейчас дать?

Гость. Это было бы мило с вашей стороны. А я бы прямо завтра пришел писать картину.

Хозяин. Завтра?

Гость. Сегодня поздно уже… Потом, у меня нет с собой ничего. Ну так как?

Хозяин (встает, идет на Гостя). А правильно тот в тебя пепельницей пульнул.

Гость (в недоумении). Вы что?..

Хозяин. А то, что раскусил я тебя, – вот что. Чтой-то, думаю, он мне целый вечер голову морочит, мозги пудрит, разговоры разговаривает… А, все просто. Сначала сапоги финские предлагает, а потом просто деньги требует. Читали про таких в фельетонах… По номерам шастают… Аферист! Спекулянт!

Гость (вскакивает). Да вы что, в самом деле!

Хозяин. Сидеть! Я вот сейчас милицию вызову. Ишь художник! За такие художества ты у меня срок живо схлопочешь.

Гость. Это еще доказать надо! Доказать! Не те времена! Не докажете! А я докажу. Что я художник. Прямо сейчас докажу. (Быстро вынимает из своих широких карманов карандаш, блокнот и начинает, поглядывая на Хозяина, набрасывать его портрет.)

Хозяин. Ну-ка, брось! Не смей! Перестань хулиганить! Слышишь? Я сейчас на помощь крикну.

Гость. Я вас не трогаю. Сижу рисую.

Хозяин. Интересно! Вперся в чужой номер, да еще над хозяином издевается. (Бросается к Гостю.) Отдай карандаш, отдай, слышишь!.. (Вырывает из рук Гостя карандаш, ломает его пополам.) Вот! Рисуй теперь!

Гость невозмутимо вынимает из бокового кармана ручку и продолжает рисовать.

Вот как ты заговорил! Ну держись! (Снова бросается на Гостя, вырывает у него авторучку и каблуком раздавливает ее.) Посмотрим, чем ты теперь порисуешь.

Гость (теперь он взрывается). Жлоб! Тупой жлоб! Ты даже не понимаешь, что художнику, настоящему художнику, не нужны ни карандаши, ни кисти.

Хозяин. А чем же ты малевать будешь, чем?

Гость. Пока в моих жилах течет кровь…

Хозяин. Вот-вот – ею и малюй, красненькой.

Гость (вдруг сникнув). Не сейчас… Это я приберегу совсем для другой работы, для моей самой большой работы…

Хозяин. Что ты там нарисуешь?.. В тебе всего один стакан крови.

Гость (горячо). А этого хватит, хватит!.. Не хватит другого.

Хозяин. Чего?

Гость. Времени. Смотрите, вот я стал перед мольбертом, вскрыл вену, хлынула кровь, и мне надо спешить, спешить, чтобы не упасть до конца работы…

Хозяин. Представляю эту картину!

Гость. Нет-нет! Я вам расскажу.

Хозяин. Да я и слушать о такой гадости не желаю!

Гость. Постойте! Погодите! Я вам все простил. Я вас люблю. Только дайте мне рассказать про мою последнюю работу. Я быстро, ведь я вскрыл вену, мне надо спешить. Представьте картину – деревья, небо, трава… На траве стоит мать, к ней бежит ребенок, она раскрыла ему объятья. За деревом спрятался отец, он целится в большую птицу, птица камнем падает на ребенка. Все красное. Жизнь и смерть одного цвета.

Хозяин делает движение в сторону Гостя.

Стойте! Не подходите ко мне, у меня в руках бритва.

Хозяин. Опасный тип…

Гость. Кровь уже течет. Я начинаю рисовать. Первыми штрихами, пока рука моя тверда, я набрасываю деревья, облака, траву. Природу надо писать четко, она самое определенное в жизни, она всегда есть. Унесет ли птица ребенка, убьет ли отец птицу, деревья, небо, трава останутся… Затем я принимаюсь за отца. Он застыл, колоссальное напряжение, ему нельзя промахнуться, от него все зависит в этой картине. Его тоже надо хорошо выписать. Потом птицу. Летящий комок перьев и мускулов. А когда рука моя начнет слабеть и в голову просочится сладкий туман, я напишу мать. Она и должна быть дрожащей. Вот я уже падаю, падаю, и, перед тем как упасть, последние капли своей крови я употреблю на малыша. На холсте он будет выглядеть слабым розовым пятном. Вы его не отличаете от травы. И так тоже должно быть. Он еще почти ничто и в любой момент готов превратиться совсем в ничто. Он – это я.

Произнося свой монолог, Гость так входит в роль, так натурально изображает угасание жизни, что Хозяин смотрит на эту сцену словно загипнотизированный. Последние слова как бы с трудом прорываются сквозь предсмертные хрипы. Наконец, сотрясаемый конвульсиями, Гость падает в кресло и затихает.

Хозяин выходит из транса, бросается к Гостю, трясет его за плечо.

Хозяин. Ты что?! Что ты?! Эй?!. Теперь отвечай за него… Свидетелей нет. Уважаемый, уважаемый, очнитесь… (Трясет Гостя.) Не надо… Я вам верю… Мы вам верим… Верим, что вы умеете рисовать… вы большой художник. Слышите? Только не надо… здесь… тут… Я же не виноват! Мы же беседовали тихо… Уважаемый!..

Гость (внезапно вскакивая). Ап! Ну так нужны мне ваши краски?!

Хозяин. Фу, черт! Напугал… Ну-ка руку покажи. (Рассматривает руку гостя и, естественно, не находит на ней никаких следов.) Симулянт!

Гость. Вы же говорили – спекулянт.

Хозяин. Не путай меня! И то и другое!

Гость. Но убедил я вас, что могу создать картину без красок?

Хозяин. Иди ты к черту! Не нужны мне ни твои краски, ни твоя картина!

Гость. Вы мне, кстати, тоже не нужны.

Хозяин. А зачем в гостиницу приперся?

Гость. Тут иногда и порядочные люди останавливаются. Номер не люкс, но все-таки… В сезон могут иностранца поселить. Да-да, не смейтесь! Если разобраться, то вы здесь у нас человек случайный. Радуйтесь, что пожили в 343-м. Завтра приедет какой-нибудь нигериец, и вас как миленького выселят или, в лучшем случае, переведут в шестиместный номер. Вы еще вспомните о 343-м, о моей картине – там, в шестиместном, вместо нее вам придется любоваться клопами на стене.

Хозяин (взрывается). Ах, нигериец! Его, значит, сюда, меня, значит, в шестиместный!

Гость (заносчиво). Вам здесь не место!

Хозяин. Он, значит, картинками любоваться, а я, значит, клопов давить?!

Гость. Никто не виноват, что вам любоваться не дано.

Хозяин. А ему дано? Ах ты, черная жемчужина! Пусть она тоже на клопов полюбуется! Сейчас, сейчас… мы ему русский сувенир устроим. (С этими словами выхватывает из кармана авторучку, подходит к картине и что-то чиркает на ней.) Вот! Теперь у нигерийца тоже клоп есть. Равенство! У него даже больше настоящего. Клоп величиной с фамилию «Алопатьев»! Вот, можешь поглядеть – всю закрывает. А-ха-ха-ха-ха!..

Гость (подходит к картине). Ну что ж, вы только помогли мне. Вы превратили мою скромную картину в анекдот. Анекдот приносит славу. Теперь я могу быть спокоен. Спасибо.

Хозяин. Спасибо?! Да как ты смеешь мне говорить спасибо? Хам! Тогда я добавлю! (Брызгает чернилами из ручки на картину.) Вот теперь настоящее спасибо! Теперь анекдот – животики надорвешь!

Гость (внимательно разглядывая расположение капель на полотне). Блестяще! Ве-ли-ко-леп-но! И как вам с одного раза удалось расположить пятна на полотне таким гармоническим образом!

Хозяин. Что?!

Гость. У вас определенные способности к ташизму.

Хозяин. Ах ты, вот как заговорил! Сволочь! Гад! Фашистом меня обзывать! Ну за такое!.. Я тебя… Негодяй! С ним как с человеком, а он – фашист! Сам ты фашист! Понял?! Сволочь!!! (В порыве бешенства срывает со стены картину и бьет ею Гостя по голове.)

Картина прорывается. Голова художника нелепо торчит из рамы.

Гость. Вот я и шедевр.

Хозяин (несколько растерявшись). Непрочная вещь… хотел только по голове тебя ударить, а она порвалась…

Гость. Оказывается, вы и поп-артом владеете, коллега.

Хозяин. А ну, вылезай оттуда! (Пытается стащить порванную картину с головы Гостя.)

Гость (упираясь). Не надо… Зачем? Мне так хорошо.

Хозяин. Ты мне сам нарочно башку свою подставил! Башка у тебя чересчур твердая. Это ты, ты картину прорвал! Ты!

Гость. О, если бы я сам смог это сделать! Я бы не приходил к вам сегодня.

Хозяин (не переставая бороться с Гостем). Ага!.. Сознался… Специально пришел… Имуществу вред нанести… (Наконец мощным движением срывает раму с головы Гостя.)

При этом в клочья рвутся остатки холста.

Гость (облегченно). Ну вот, теперь конец. Все.

Хозяин. Ничего не все. (Вешает раму с клочьями холста на гвоздь.) Так ведь висело? А?

Гость (торжествующе). Нет! Не так! Теперь ее не повесить. Все. Конец.

Хозяин. Ничего не конец. (Тщетно пытается соединить остатки холста.) О черт! Не соединяется дыра… Еще платить за порчу придется.

Гость (гордо). Я сам заплачу вам!

Хозяин. Зачем мне? Ты им заплати – и дело с концом. Повеселились…

Гость. Нет. Если кто и достоин вознаграждения, то это вы.

Хозяин. За что?

Гость. За мою свободу. Вы спасли меня.

Хозяин. Перестань издеваться, гад!

Гость. Я? Над вами? Как может быть, как может быть!..

Хозяин. Тогда скажи им, что это ты сам. Тебе же ничего не будет. Твоя картина. Сам нарисовал, сам и испортил. Художники часто так. Я где-то читал… Возьмешь на себя?

Гость. Мне здесь никто не поверит.

Хозяин. Как так – не поверят! Ты же им свою вещь продал, а денег не взял.

Гость. Когда это было!.. Теперь можно считать, что этого вовсе и не было.

Хозяин. Давай так – я подтвержу, что ты художник, а ты подтверди, что сам порвал картину как неудачную по просьбе многочисленных проживающих из 343-го номера.

Гость (гордо). Никто меня об этом не просил. Наоборот, все хвалили. У меня благодарственные письма есть. Из Николаева…

Хозяин. Да что ты заладил! Нашел одного дурачка… Тот, из Николаева, хотел просто, чтобы ты сапоги жене достал. Понял?

Гость. Вы не имеете права! О незнакомом человеке так…

Хозяин. Не хочешь по-хорошему, можем по-другому. Сейчас всю эту рвань в унитаз спустим, никто и не вспомнит, что она здесь висела. (Делает движение в сторону картины.)

Гость. Постойте! Погодите! Пусть так немножко повисит. (Рассматривает остатки картины.) Я ждал этого момента пятнадцать лет. Никто не решался. У нас народ, знаете, свято относится к искусству. Пепельницей иногда могут запустить, но чтоб руку на полотно поднять – такого не бывало. И оно висело и висело здесь. Иногда я просыпался утром и думал, что мои дела не так уж плохи. Моя работа выставлена в гостинице, я еще не стар, еще в хорошей форме и многое могу успеть. Но к вечеру я снова понимал: я жалкий неудачник, не больше. И так все время… И, я решил, что, пока существует эта картина, пока она висит здесь, в этом проклятом номере, не будет мне покоя, я буду думать только о ней и ничего больше не сделаю. А время идет… Я хотел жить нормально, как все – завести семью, дом, я хотел, чтобы у меня был ребенок, чтобы он бегал по траве, а я спасал его от налетающих птиц… Я все придумал, как мне хорошо жить, но я был на крючке. На этом. (Показывает на картину.) А сегодня вы меня сорвали с него. Я наконец свободен! Я – ничто!

Хозяин. Ничтожество! Так вернее.

Гость. Вот!.. Хорошие вы слова подбираете. Ничтожество. Именно! О, вы не понимаете, как прекрасно ощущать себя ничтожеством! Все впереди. Словно ты еще не родился, а только стоишь у входной двери, за которой – мир. Жизнь еще только будет. Все великие дела начинаются с ощущения себя ничтожеством, пылинкой, клопом перед Богом, Вселенной, Истиной. Только тогда можно приниматься за великое дело, начинать медленно подбираться к Богу… ближе… ближе… ближе… и – раз! – схватить старика за бороду. Да, я ничтожество, но с этой минуты я начинаю приближаться к Богу. Тихо… тихо… тихо… на цыпочках… (На цыпочках идет к двери.)