Машина Томина, где кроме него и Панко сидят двое сотрудников ОБХСС, стоит неподалеку от рынка. Приметив проезжающий мимо грузовик с немосковским номером, нагруженный мешками, Томин спрашивает:

— Поглядим?

— Давайте, — откликаются сзади. — Похоже, первая картошка.

— Картошечка стандартная, через дуршлаг не проходит, — усмехается Томин и трогает следом за грузовиком.

Перед воротами рынка грузовик притормаживает, начинает осторожно маневрировать. Публика раздается в стороны, и тут к кабине подскакивают двое мужчин, делают знаки сидящему в кабине.

— Они! — возбужденно вскрикивает Панко, прилипая к ветровому стеклу. — Вот они ко мне и подходили тогда!.. Вот так же тогда взяли в клещи!..

— Ну наконец-то!

После энергичной жестикуляции один из перекупщиков влезает в кабину. Грузовик вползает в рыночные ворота. И вдруг обе дверцы его враз распахиваются.

— ОБХСС. Ваши документы, пожалуйста.

— А в чем дело? — говорит протестующе усталый человек за рулем. — Мы от колхоза, привезли молодую картошку. В чем дело?

— К вам лично никаких претензий, товарищ. Но, насколько я понимаю, картошку вы уже продали? Оптом. Верно?

— Ну, мы вроде условились.

— Чего условились? Чего условились? Ты чего болтаешь? — нервной скороговоркой врезается перекупщик. — Я тебя не знаю, ты меня не знаешь.

— А вас, гражданин, не спрашивают, — прерывает сотрудник ОБХСС. — Он не знает, так мы знаем.

— Нижайшая просьба, — говорит Томин человеку от колхоза, — подъедемте с нами к отделению милиции. Чтобы задокументировать эту сделку.

В лабораторию Томин входит с ощущением вчистую «отстрелявшегося» человека.

— Я тут немножко посижу, Зинуля.

— Тебя Женя Саковин ищет.

— Ничего. Подполковник Саковин подождет майора Томина. Пятиминутная передышка. — Закрывает глаза. — Я, Зинаида, становлюсь фаталистом. Будь что будет. На сегодняшний день сделал все, что мог. Друзья Шишкина взяты с поличным. Если с ними грамотно поработать — минимум полклубка можно размотать… А Пашу Саковин тоже ищет?

— Его тоже… Раза четыре звонил. И какой-то «раскочегаренный».

— Наверно, срок не терпит. — Томин с удовольствием вытягивает ноги. — Надо думать, наша история на контроле и тут, и там.

Звонит телефон.

— Опять! — восклицает Кибрит.

— Меня здесь нет еще целых две минуты.

— Так и сказать? — Снимает трубку. — Слушаю… Да, он здесь.

Томин показывает ей кулак.

— Алло… Паша, ты! — радуется Томин. — Нет, слушай, не надо, я тут так хорошо сижу… Гм… — он кладет трубку. — Паша спрашивает, не пройдусь ли я по коридору.

Он идет по коридору. Навстречу — Знаменский с Малаховым. Вот пары поравнялись и разминулись. Малахов никак не отреагировал на встречного. Разумеется, Знаменский проверяет не Томина, а Малахова.

Пал Палыч оборачивается и зовет:

— Александр Николаевич!

Томин возвращается. Он-то, конечно, узнал Малахова по совместной фотографии, но виду не подает.

— Хочу вас познакомить с моим лучшим другом, — говорит Пал Палыч Малахову. — Томин, Малахов.

— Очень приятно, — стеснительно произносит Малахов.

Томин отвешивает легкий поклон.

— Паша, мне тоже должно быть приятно?

— Очень … Хотя что я вас знакомлю, вы ведь встречались? — Вопрос обращен к Малахову.

— Нет. Откуда? — удивляется тот. — Первый раз.

— Пал Палыч, Саковин тебя обыскался, — говорит Томин.

— К нему и спешим, — с неожиданным для момента благодушием отвечает Знаменский.

— Разрешите? — входит он с Малаховым в кабинет Саковина.

— Где вы пропадали, Пал Палыч? — Саковин сердит.

— Хочу представить вам кладовщика Малахова, — спокойно отзывается Знаменский. — Он только что встретился в коридоре с Томиным и утверждает, что в жизни его не видел.

— Вы не имели права этого делать!

— Уверяю вас, через три минуты вы измените точку зрения.

— Будьте добры, оставьте нас вдвоем, — говорит Саковин Малахову.

Малахов делает движение к двери, но Знаменский его останавливает:

— Погодите, Иван Степаныч. Убедительная просьба, товарищ подполковник, разрешите один вопрос к Малахову в вашем присутствии.

— И что дальше?

— Дальше вам самому захочется задать второй и третий. А потом нам с вами понадобится тайм-аут.

Саковин смотрит на Пал Палыча с неодобрением, но и с любопытством.

— Хорошо, попробуйте.

Не садясь и не усаживая Малахова, Знаменский спрашивает:

— Скажите, где вы познакомились с неким Старухиным?

Малахов смущен и обстановкой и своей непонятной ему ролью.

— В Кащенке. В одной палате были.

Знаменский делает приглашающий жест — дескать, ваша очередь, товарищ подполковник.

— По поводу чего вы находились в Кащенко? — спрашивает Саковин.

— На экспертизе. Я в телеателье работал. Ну и с одним клиентом… Нервная работа. Понервничал.

— Подрались?

— Подрался. И еще словами.

— Вас судили?

— Нет. Домой отпустили. Порошки дали.

Саковин откидывается на спинку стула.

— Да, Пал Палыч, тайм-аут. Счет в вашу пользу.

— Вы, Иван Степаныч, немножко посидите, пожалуйста, там есть скамеечка в коридоре. Хорошо?

— Чего ж. Посижу, — соглашается Малахов и выходит.

— Под дверью Томин мается, — с вопросительной интонацией говорит Пал Палыч.

У Саковина, в сущности, камень с души, история обещает разрешиться «бескровно». Но есть неудовольствие, что как-то оно все без него сделалось.

— Ладно! Зовите.

Знаменский выглядывает в коридор, машет Томину. Тот входит, пытается сориентироваться. Саковин показывает жестом, чтобы сел и слушал. И обращается к Знаменскому:

— Вам известны подробности? Заключение медицинской комиссии?

— Подробностями драки не интересовался. А заключение… — читает по записной книжке: — «Признан невменяемым в отношении совершенного деяния».

— Малахов?! — вскакивает Томин.

— Да-да, Малахов, — обыденно подтверждает Саковин. Он успел уже свыкнуться с нежданной новостью.

— Надо было давно догадаться! Кто в трезвом уме станет давать Паше взятку!

— Садись. Побольше выдержки. Что еще вы можете сообщить, Пал Палыч?

— Естественно, я поговорил с врачом. Невменяемость Малахова, — дальше он читает, — «…была связана с началом психического заболевания, в основе которого лежали склеротические процессы и почечная интоксикация. Проведенное лечение дало более или менее устойчивое просветление сознания, возврат к трудоспособности».

— И с чем же мы сегодня имеем дело? — спрашивает Саковин.

— Отвечу, опять же цитатой: «Возможные дефекты психики: в состоянии резкого эмоционального подъема или спада может быть склонен плоды собственного фантазирования считать реально происшедшими событиями».

— То есть склонен бессознательно завираться?

— Оригинальные у него фантазирования! — снова не выдерживает Томин. — Сумасшедший-сумасшедний, а воровать ума хватало! И две с полтиной раздобыл и перевел куда надо.

— Даже не знаю, что делать, — озадаченно произносит Саковин. — Какой из него, к шуту, свидетель?.. Но, с другой стороны, кто сказал, что он и теперь «того?..

— Женя, надо поговорить! Нам бы какие-то зацепочки, дальше сами размотаем. Шишкин у меня уже на крючке.

— Я считаю, Евгений Николаевич, — поддерживает Знаменский, — надо попытаться добыть из Малахова истину. Пусть хоть искаженную. Если его начинает «заносить», это сразу заметно, мы сумеем отсеять фантазии.

— Ну… давайте попробуем, — соглашается Саковин.

— Разрешите предварительно один звонок. Это существенно.

Пал Палыч торопливо набирает номер.

— Знаменский беспокоит. Как у вас с шоферами?.. Да?.. Спасибо большое! — и кладет трубку очень довольный. — Помидоры вывезены на базар. Сданы Шишкину. И тогдашняя черешня тоже, — добавляет он для Томина. — И всем шоферам товар отпускал Васькин. Малахов сказал правду — при нем вагоны уже стояли пустые. А ведь все было подведено так, чтобы отвечал он!

— Один раз признали невменяемым… — подает голос Томин.

— Вот-вот! Для того и держали! Привезут груз при Васькине, он сразу кинет налево, сколько успеет, потом заступает на смену Малахов и… оформляет недостачу. Ценнейший человек.

— Женя, я зову? — не терпится Томину.

— Зови.

Малахов входит все такой же стеснительный, немного робеющий. Саковин мягко приглашает его взглянуть:

— Иван Степаныч, вот есть у нас одна фотография, — он кладет на стол снимок.

— Это вы, — изумленно смотрит Малахов на Томина.

— Вы и я.

— Загадка. Не встречались же, — округляет он наивные глаза.

— Но перед вами фотография, документ, — говорит Саковин. — Как вы можете это объяснить?

— Не знаю. А вы? — снова адресуется он к Томину.

— Я тоже забыл.

— Загадка. Улыбаюсь. Выгляжу хорошо, да?

— А вы часто фотографируетесь? — спрашивает Саковин.

— Нет. Зачем.

— Возможно, тогда вы вспомните… пусть не с этим товарищем, а еще с кем-то… но так же вот пожимаете руку… вас не фотографировали?

— Недавно. Для стенгазеты.

— С кем же?

— С Котей мы, — улыбается Малахов.

— Простите?

— С Васькиным, — объясняет Знаменский.

— Я в галстуке, — склоняет голову набок Малахов. Фотография интригует его. Он говорит о ней охотно.

— Поточнее не вспомните, когда именно вы фотографировались с Васькиным?

— Неделя. От силы — полторы.

— А по какому поводу?

— Выполнение соцобязательств. Вроде друг друга поздравляем.

— И помещена она в стенгазете?

— Нет еще. Скоро.

— Ну а кто вам предложил… кто сказал, что надо сняться?

— Котя. — И снова рука тянется потрогать фотографию, повернуть так и эдак. — Загадка! — смакует он.

— Иван Степаныч, фотограф был ваш, базовский?

— Нет. Приглашали. По трешке взял.

— Хорошо, с этим вопросом ясно, — подытоживает Саковин.

Знаменский поднимает палец, прося слова. Саковин кивает.

— Иван Степаныч, это вы привлекли Старухина для составления актов о недостачах?

— Я это.

— Но он же больной человек, подпишет что угодно.

— Нет, — встает Малахов на защиту Старухина. — Он когда как. Когда привлек, он в себе был. За три дома от базы. Скучает. Я и привлек. Без бюрократии. На свежем воздухе. Сиди, смотри. Чекушку поднесут. Но ребята портят. Нельзя ему много-то. Дяде Коле.

— Ясно, — говорит Саковин. И, видя, что Томин хочет спросить. — Давай.

— Что делает у вас на базе Викулов?

— Он бригадир. Над грузчиками.

— И все?

— Ну… Голова, вообще-то. Мозги в спецовке. Чего надо умное — к нему. Большой человек был. Юрист. Так и зовем. За справедливость пострадал, — переживает он за Викулова. — С горы — да к нам. Так человек пострадал! Страшное дело!

— Можно я про основное? — спрашивает Знаменский.

— Пожалуй… — соглашается Саковин.

Знаменский подходит к Малахову, садится рядом, дружески кладет руку на колено.

— Иван Степаныч, вы ведь добрый человек, это видно. Скажите, за что вы меня старались в тюрьму посадить?

Малахов очень расстраивается:

— Не старался! Что вы! Да боже мой!

— Но ведь мне за получение взятки полагается тюрьма. А вы мне эту взятку на книжку перевели. Перевели ведь?

— Перевел… — шепчет Малахов.

— Зачем? Я вас просил? Намекал? Был хоть какой-то разговор — мол, мне от вас что-то надо?

— Не было.

— Как же вам в голову пришла такая мысль?

— Это нет… — со стоном говорит Малахов, — не могу сказать!

— А номер сберкассы и счета вам тоже Котя продиктовал?

— Это юрист.

— Как он узнал номер счета? — вмешивается Саковин.

— Не знаю.

— Примерно тогда я брал зарплату. Кто-то мог просто стоять за плечом, — предполагает Знаменский.

— Все деньги ваши? — спрашивает Саковин.

— Половина.

Малахову стыдно, мучительно. Пал Палычу уже откровенно жаль его, а что поделаешь? Надо спрашивать.

— Тот, кто… вас надоумил, он объяснил, за что платить?

— Да вот те вагоны. Три вагона-то. Пропавшие. Говорит, неприятности будут. Полагается, говорит. Все берут. — Малахов вскидывает на Пал Палыча ясные глаза и спрашивает по-детски: — Нет? — И, прочтя на лице Знаменского ответ, отчаивается. — Ошибся. Не хотел плохого… Говорит, давай скинемся. Человек на одну зарплату живет. Жалко стало. Я и принес.

Воцаряется молчание. Томин давится подступающим смехом.

— Нам понятно, с кем вы скидывались, — говорит Саковин, — но, может, все-таки назовете имя?

— Что хотите! Не могу!

— Ну, хорошо, оставим… Вы знакомы с Шишкиным? — помолчав, продолжает Саковин.

— С рынка. Не люблю его.

— А откуда вы его знаете?

— Ходит к нам.

— Не слышали: был случай — он пять суток отсидел? — вставляет Томин.

— Слышал. Ох, злился! Ох, разорялся! — с переменой темы Малахов оживает. — Погоны, говорит, сниму! С опера того. Который посадил. Голым, говорит, в Африку пущу!

— Мерси, — фыркает Томин.

Малахов не замечает:

— Он такой. Если заведется. Азартный. Все просадит, чтобы по его!

— А почему вы его не любите? — интересуется Саковин.

— Ну… между нами. Боюсь за Котю. Плохо влияет.

— Ой, Малахов! — не выдерживает Знаменский. — Восьмое чудо света!

— Зачем? — Малахов готов, пожалуй, обидеться.

— Да я не в насмешку, Иван Степаныч.

Саковин забирает «бразды правления»:

— Есть одна неясность. Ну рассердился, Шишкин, как вы выражаетесь, на опера. Решил отомстить, так?

— Так.

— Ну а Знаменского-то почему вместе припутали?

— Не понял?

Саковин в раздумье чешет подбородок и заходит с другой стороны:

— Не было слухов, что вместе с «опером» еще кого-то… в Африку?

— Это похоже. Опера сначала по бабьей линии хотели. Застукать — и жене. Или на выпивке. Чтобы начальству. Потом юрист говорит: лучше сделаем. Обоих в один мешок.

— Про кого? — «обоих»?

— Не знаю. Больше не знаю.

Саковин вздыхает, обводит всех глазами.

— Ну что, товарищи?

Томин поднимается.

— Я бы считал, пора кончать.

— Ох, Иван Степаныч, — встает и Знаменский. — Прибавили вы нам седых волос…

— Пал Палыч! — душевно говорит Малахов. — Я ведь предупреждал. Сразу же. Помните, говорил? Поостерегитесь, мол. Мафия. Империя. Не остереглись вы… И мам-Тоне небось неприятности.