У стены склада четвертого цеха греется на солнышке какой-то человек в рабочих брюках. А на железнодорожных путях стоит несколько полуразгруженных вагонов с длинными парниковыми огурцами.

— Почему все открыто, а товар не принимают? — спрашивает подошедший Знаменский, окинув взглядом эту картину.

— А? — сонно откликается человек. — Мне покараулить велели.

— Где Малахов?

— Не знаю, это Васькина товар. Они все там. — И он машет в сторону конторы, стараясь отвязаться от Знаменского, мешающего дремать.

В конторе вокруг стола расположились Васькин, Лобов и один из перекупщиков с рынка, который участвовал в избиении Панко. На столе — бутылки из-под водки и остатки немудреной, на скорую руку закуски.

Лобов с виду трезв, Васькин — навеселе, перекупщик изрядно «нагрузился» и очень доволен жизнью. При виде Пал Палыча он не проявляет никакого беспокойства: не знает, кто это.

— А я ему: ты с нами не носил, ты с нами не таскал. Законно? — продолжает он содержательную беседу.

Его не слушают. Лобову неловко, он встревожен и старается замаскировать это усиленной вежливостью: вскакивает навстречу Знаменскому, говорит «здрасьте» и остается скромно стоять в стороне. Васькин неприятно поражен появлением следователя, а в первый момент и испуган. Но испуг быстро переходит в наглость. Потянулся было убрать с глаз долой бутылку, но подержал за горлышко и оставил на месте.

— Общий поклон, — неприветливо говорит Пал Палыч.

— Опять к нам? — буркает Васькин.

— Ну чего ты? — благодушно замечает парень, обиженный за гостя. — Налей человеку! Садитесь, не брезгайте!

— Разве ваша смена? — спрашивает Знаменский Васькина.

— Заболел Ваня. Перенервничал. Пришлось подменить. А у нас тут… пир во время чумы. Присоединяйтесь. Чума — ваша, закуска — наша.

Перекупщик охотно смеется.

Запланированный разговор с Малаховым сорвался, но, похоже, Знаменский не напрасно приехал.

— Я вам не начальство, но все же — что это значит?

— Обеденный перерыв. Ну и освежились малость с горя. Опять недогруз у нас.

— Кто этот товарищ? — указывает Пал Палыч на перекупщика.

— Да… от общественности. Откликнулся помочь при составлении акта.

— Не вы ли легендарный Старухин?

— Не-ет, — тянет парень, туго начиная что-то соображать. — Я обыкновенный.

— Он с соседней автобазы, — говорит Васькин. — Феоктистов он.

— Ну да… Я вообще случайно зашел… — бормочет парень и икает.

— И этот гражданин удостоверяет у вас факт недостачи груза?

— Да он в порядке был. Как, Лобов?

— В полном порядке, — торопливо подтверждает Лобов. — С одной рюмки вдруг повело…

— Ты иди отдыхай, — советует Васькин парню со значением.

Парень начинает выбираться из-за стола.

— У товарища есть с собой какие-нибудь документы?

— Зачем? — нахальничает Васькин. — Мы его знаем, не сомневайтесь.

— Дайте мне акт.

— По четырем вагонам пять тонн тю-тю, — «сокрушается» Васькин, подавая акт. — Всякую совесть поставщик потерял!

Пока Знаменский просматривает акт, парня подхватывает и уводит Лобов.

Знаменский звонит:

— Антонина Михайловна? Я на складе у Васькина. В руках держу акт недостачи, который вызывает у меня большие сомнения… Потому что за бутылкой. Так называемый общественник лыка не вяжет… Да-да! Прошу прислать представителей для второй проверки. И пусть наш товарищ из народного контроля подойдет тоже… Сейчас направлюсь в бухгалтерию, затем к вам. Все.

Васькин язвительно усмехается следователю в спину: валяй, мол, суетись, меня не ухватишь, не проглотишь.

Той же позиции он держится, представ перед разгневанной Чугунниковой:

— Да ничего он не сделает. Пускай хоть с ружьями оцепляет! Хоть сто раз перевешивает! Сколько по акту не хватает, столько и не хватит.

— Увез уже?

— Конечно, скинул. Что я — маленький?

— Опять в рабочее время прикладываешься! От тебя за три метра… — машет Чугунникова ладонью перед лицом.

Васькин немного отодвигается.

— Ну, поддатый. А если я вторую смену подряд? Не железный. Могу принять для бодрости?

— Да не при следователе же!

— Да кто его знал, что он заявится! Никак не должен был прийти. Он уже, Антонина Михайловна, предмет с того света. Викулов тут…

Чугунникова протестующе поднимает руку.

— Не желаю ничего знать! Оставь при себе. Уж нас с тобой черт веревочкой повязал, а остальные меня не касаются.

— Ничего тебя не касается, живешь за мной без забот. А ругаешься.

— Без забот?! Думаешь, легко распланировать загруженность цехов, чтобы тебе дефицит шел, а другим — свекла с морковью?! И все вроде бы случайно, естественно. Думаешь, со мной не пытались поговорить: дескать, Антонина Михайловна, трудно на одной естественной убыли. И с уголка стола уже, подлец, конвертик двигает.

Васькин проявляет живейший интерес:

— А ты?

— Возмущаюсь! — с ноткой горечи отвечает Чугунникова. — Даже грожусь в обэхаэсэс позвонить. Потом, конечно, прощаю. Он забирает конверт и уходит. Рад, хоть естественку не отняла.

— Умная ты баба, Антонина Михайловна! — восхищается Васькин. — Так и надо. Нечего распускать, все разопрут, — он подмигивает. — Нам не останется. Если б ты на меня еще ласково глядела…

— Васькин!! Ты совсем пьян?! Разговорился! — Чугунникова оскорблена даже больше, чем показывает. — Пока народный контроль не ушел, замри! Считай, это приказ.

— Легко сказать! Они, может, полгода торчать будут, ты мне оброк скостишь? Не скостишь.

— И так перебьешься. Это Петр Иванович покойный все в железку просаживал, а у тебя небось кубышка битком.

Васькин даже забывает свою мужскую обиду:

— У меня — кубышка?!

— А куда ж ты деньги деваешь? Второй семьи нет, все домой тащишь.

— Да ты посчитай, во что мне этот дом обходится! Кооператив построил. Полсотни метров. Пятьдесят на четыреста — сколько? Двадцать тысяч. Дальше. Ездить надо? Тачка, гараж, то крыло, то резина. Жена с дочками. Чтобы зимой попки не мерзли, тулупчики надо? Три по куску. Себе надо — еще кусок. Шапочки добавь, сапоги, шарфы из «Березки». Это тебе минимум пять без демисезона и всяких там сережек, только тело прикрыть. Они одних джинсов по сто пятьдесят сколько истаскали. За ними все посчитать — уже под сорок потянет. А это мы с тобой еще квартиру не обставляли.

— Была я у тебя. Ничего особенного, не красное дерево.

— Ну и сколько?

— Тысяч шесть.

— Семь с полтиной. Без ковров и люстры. А я еще садовый участок взял. Избушку леплю. Чтобы воздухом дышать, без всяких излишеств. Знаешь, почем за все дерут? Да я еле концы с концами свожу! Недавно приличную музыку в комиссионке нашел, девки одолели. Так, честное слово, бегал по людям, четыре тысячи занимал до получки!

— Как же ты жил, когда в школе работал? — насмешливо спрашивает Чугунникова.

Васькин отвечает не сразу, с каким-то тягостным удивлением и грустью.

— Знаешь, лучше… Сам не пойму… Вроде ничего и не нужно было…

Его прерывает переговорник:

— Антонина Михайловна, вы распорядились, чтобы я не давала вам пропускать бассейн.

— Спасибо, Зоенька. Где-то в бухгалтерии Знаменский. Предупредите, что через тридцать минут уеду… Вот что, Володя! — обращается она решительно к Васькину. — Зарвался ты! Всякий страх потерял. На тот факт, что ты в присутствии товарища из органов позволил себе быть в нетрезвом виде, я как руководитель обязана отреагировать. Завтра будет приказ. Сниму тебя с Доски почета.

Васькин искренне пугается:

— Да что ты, Антонина Михайловна?! Да за что же?!.. То тринадцатую зарплату срезала, а теперь уж совсем…

— Нужна тебе тринадцатая! У тебя и четырнадцатая, и двадцатая в кармане.

— Да ведь не рублем единым жив человек! Ты же меня на позор…

Секретарша докладывает:

— К вам Знаменский.

— Проси.

Входит Знаменский и Васькин поднимается, расстроенный и злой.

— Можете идти, товарищ Васькин, — начальственно произносит Чугунникова. — Надеюсь, вы сделаете надлежащие выводы из нашего разговора.

Знаменский провожает его любопытным взглядом.

— Садитесь, Пал Палыч.

— Никак не добьюсь толку в бухгалтерии, Антонина Михайловна. Вместо детальной расшифровки, о которой мы договаривались, мне выдали до того общую бумажку… Практически она ничего не отражает.

— То, что вы хотите получить, Пал Палыч, требует людей более высокой квалификации, чем мои девочки. Уже на уровне ревизора КРУ Министерства финансов.

— Простите, требует желания и честности!

— Запишем в коммюнике нашей встречи, что стороны обменялись мнениями по данному вопросу, — заявляет Чугунникова. И сразу меняет тон на юмористически-кокетливый: — В ваших глазах я угадываю вопрос: что за фрукт такой — Чугунникова? Почему ничего не боится? Или притворяется Чугунникова?

— Притворяетесь. Но немножко.

— О, совсем капельку, Пал Палыч! Я действительно не боюсь. Ведь на базе нет кочна капусты, луковицы нет, за которую я лично отвечаю. Вся материальная ответственность — на кладовщиках. Это их картошка, их апельсины, их виноград, у меня — телефон и вот, — поднимает авторучку. — Все.

— Может быть, базе вообще не нужен директор?

— Нет, ну какую-то пользу я приношу, — смеется Чугунникова. — Вот пробила оборудование для длительного хранения — это мое дело. А следить, чтобы при разгрузке лишний ящик не разбили… — пожимает плечами. — У вас что-нибудь еще? А то я собираюсь…

— Да, еще. Почему в середине месяца Васькин принял партию черешни? Четвертый же цех специализированно овощной.

— Вероятно, склады были забиты, Пал Палыч. Приняли, где нашлось место. А в какой связи?..

— Меня заинтересовало крупное списание в те же дни.

— И сколько списали?

— Почти шесть тонн. Грубо говоря, две машины черешни. Две машины, которые, похоже, и свезли на рынок конкуренты Панко. Даты совпадают в точности.

— Ну, грузчики у Васькина привыкли со свеклой, она не бьется. А вообще-то шесть тонн — мелочевка.

Знаменский говорит негромко, но видно, что «взорвался»:

— Шесть тонн — мелочевка. Две мелочевки — двенадцать. Четыре мелочевки — двадцать четыре. Так что все можно списать. По мелочевке. И вы ни за что не отвечаете? Нет, не пойдет, Антонина Михайловна!

— Посмотрим, посмотрим… Извините, мне пора. — Чугунникова встает, дружелюбно протягивает руку. — Дорогой Пал Палыч, я сама кровно заинтересована в вашей работе. Но не спрашивайте с нас невозможного. В сфере возможного всегда к вашим услугам.

— Спасибо. В сфере невозможного мне ваши уже устроили.

— Простите, не понимаю?

— Рад, если так.

В контору, где туча тучей сидит Васькин, входит Малахов.

— Котя, я пришел. Оклемался.

— Ну, молодец, — безрадостно отзывается Васькин.

— А ты что? Не в себе?

— Схлопотал… от дорогой начальницы.

— Ой, Котя! Никакого тебе покоя нет! — переживает Малахов.

— А, гори оно все!.. — Васькин, подойдя к двери, выглядывает, нет ли кого поблизости, запирает дверь на ключ. — Давай позанимаемся!

Малахов достает из шкафа спрятанную гитару. Занятия проходят в тайне.

Неуклюже Васькин обхватывает гитару большими руками, долго прилаживается, пробует одну-другую струну. Малахов наблюдает за ним сочувственно, почти жалостливо.

— Ну, давай, — решается Васькин и старательно берет несколько аккордов:

Малахов тихонько мелодично подтягивает. На лице Васькина напряжение, он сбивается и фальшивит.

— Как-то ты ее не так, Котя… не так держишь. Ты не дави, ты играй! Вот, — Малахов забирает гитару, привычно наигрывает мотив. — Эту руку так, эту так. И ласково, понимаешь, ласково.

— Глядеть-то оно просто…

Васькин в поте лица одолевает несколько музыкальных фраз и снова фальшивит.

— Ну, никак! — горестно удивляется он.

— Ничего, Котя. Сегодня не в настроении… — Малахов утешает, понимая, что сейчас Васькину очень нужна песня. Душа просит.