— Сообщили из нескольких мест сразу: 20 июля был Секретариат в Краснодаре в присутствии ЮВ, Медунов снят и отозван с тяжкими обвине­ниями. Это серьёзно. Начало или ко­нец? Видимо, конец, ибо пока корешки не вытягивают, а обрывают, снимая наиболее уж пахучие цветочки (Цы­ган, Шибаев, Колеватов), к[оторы]е компрометируют Рожу. Но последний случай всё же самый значительный, уж очень много ниточек тянется в Москву. Но уверен: нам лучше не станет!

— Медунов был снят Секретариа­том 20 июля, 23 объявили во «Вре­мени», на др[угой] день в «Правде»: «переход на др[угую] работу», мягко. Кабалоеву полгода назад записали «крупные недостатки». Вся Москва, а теперь вся страна об этом говорит. Хитроватый Сидоров говорил мне: по­здравляю, теперь у тебя должны на­чаться изменения. Так мне уже мно­гие говорили. Вряд ли. После падения Кабалоева Ганичева же не восстанови­ли. Но любопытно: Медунов явно был точкой приложения сил. С декабря по начало июля его усиленно воспевали в «Пр[авде]» и награждали его города и людей, последний раз ордена вручал в Сочи работникам особых санаториев управделами Павлов (а он из Днепрод­зержинска и на посту с 65-го). Почему Секретариат, а не П[олит]б[юро]? Ви­димо, Медунов был не только семей­ным снабженцем, но и как-то опирался на Куку. Тут есть пометка через Софронова: он был вхож к Куку и широко печатал Медунова, а также его «рецен­зию» на книгу Куку. В отсутствие Куку (и Рожи?) и убрали Медунова, поставив перед фактом (а у нас отмены таких решений не бывает). Словом, с начала года пошла осторожная чистка от наи­более замазанных: Цвигун, Кабалоев, Цыган, Калеватов, Шибаев, теперь вот Медунов. В этот же ряд станет и Пенкин (если уйдёт). Что ж, нищему пожар не страшен, пусть их. Михвас тут тоже обмарался, ибо депутат от Кубани в мае туда ездил, и местная печать дава­ла о них с Медуновым целые разворо­ты. Можно предполагать, что это дело рук ЮВ, он и вёл Секретариат. Так как все считают, что он подозрителен, а у него жена, то ему бы следовало сейчас нам выказать внимание, чтобы сбить волну, как это пытался сделать Яков­лев в феврале 73-го. Безусловно, что дело будут всячески приглушать, но в обезглавленной (и очень ещё незре­лой, конечно) мафии может начаться паника, развяжутся языки и т.д. Цеков (и другие) говорят, что секретарь Геленджикского райкома (родственник М[едунова]) пытался бежать с брилли­антами чуть ли не в Турцию.

— Гул по медуновскому делу раз­растается. Цеков: Фалина отошлют куда-то послом, а 1-м замом вроде бы Игнатенко, но тот из Сочи, а какой-то еврей, его соавтор по фильму о Бреж­неве, уже чего-то ему грозится; в Крас­нодаре уже прошли аресты, а в Сочи какая-то комиссия. Формулировка освобождения тоже очень осторожна, она даёт возможность отсутствующим Роже и Куку проявить заботу о том, куда-нибудь назначить. Размышляя о возможной связи Куку-Медунов, вижу тут большую вероятность: Куку коварный и беспринципный интриган, никакой политич[еской] стратегии у него не было и в помине, на седь­мом десятке вдруг взлетел и, конеч­но, стал опираться на кого угодно, ибо цели примитивные, а принципов никаких. Бровастый любил Серёжу, сл[едователь]но Куку в своих интри­гах мог обресть в нём союзника. Лю­бое обострение борьбы нам полезно.

А всё же неожиданно: я уже уверен был, что Медунов уйдёт только после Рожи. Всё это ЮВ: Цвигун, Цыган, Калеватов и Серёжа его точно, Шибаев тоже, видимо, не без его участия. Он отмежёвывается от русских воров, его же дело — Иноземцев, к[оторы]й явно подбит, это вор «свой». Кто следую­щий? И какой ответ готовит против­ник?

— Горький (Чибиряев): консультант отдела науки по праву весной был в Японии с Шахназаровым, Кудрявце­вым и ещё кем-то, в Шереметьево его задержали, вскрыли ящик с 48 тран­зисторами, он лопотал, что передал ему Аэрофлот; выяснилось, что некий Гинзбург дал ему 1 тыс. долларов, а он купил у фирмы без пошлины и со скидкой, как оптовый пользователь, нашли расписку его там и даже номер паспорта: уволили, исключили, отда­ли под суд. <... > Одна из дам Горького дежурила на выборах, появилась Галя, довольно помятая, с сопровождаю­щим, на светский вопрос: Г[алина] Л[еонидовна], а где же Ю[рий] М[ихайлович Чурбанов]?— махнула рукой и что-то раздражённо брякнула; ещё характернее, что сопровождаю­щий вёл себя чуть ли не как конвоир, командовал: не задерживайтесь, прой­дёмте. Супруга Промыслова отды­хала в этом году в Швейцарии — всё-то им можно, воистину они создали себе райские условия, а границы — «про­зрачными», о чём давно мечтали.

— Выступали по теле 1 авг[уста] Перетурин со Старостиным о плохом выступлении сборной; хоть бы прозву­чали слова о патриотизме, долге, роди­не, хотя бы о мужестве и чести — нет! Вот надо улучшить технику. больше тренироваться. изучать зарубеж­ный опыт. Как они разложили поло­жительную советскую духовность за посл[едние] 10 лет!

— Немец (Л.Г. Истягин): страны СЭВ нам в обузу, мы за полцены от­даём им нефть и газ, а могли бы полу­чить от Запада полную цену, они нам дают второсортную продукцию, мы им тоже в тягость, ибо не способствуем подъёму качества, нам надо оставить СЭВ, предоставить их собств[енной] судьбе, а нам либо вступить в общий рынок, либо ввести сталинскую ав­таркию, кот[орая] нам по силам — по­следнего очень боятся страны Запада, их цель — разрядка и в конечном счё­те конвергенция. Наш газ будет зани­мать 6% их энергетич[еского] баланса, а с Бл[ижним] Востоком Зап[адная] Ев[ропа] ввозит 60% сейчас. Он счи­тает, что мы должны оттянуть наши силы и заняться собств[енными] де­лами. (Это лишь внешне привлека­тельно, мы не можем оставить своё <... > в Вост[очной] Евр[опе] и свою базу на Кубе, своё давление на тре­тью цитадель Сиона — ЮАР из Анголы и т.д., не должны бросать латиноамер[иканских] повстанцев, па­лестинцев и т.д. От Сиона нельзя заго­родиться, нужно наносить ему удары по всему миру, как он не перестанет никогда пытаться подорвать нас; надежд на мир быть не может, эта борьба вечна, как добро и зло, спастись отсту­плением невозможно, такого врага не умилостивить и с ним не договориться. Отход к своим рубежам — это путь наи­меньшего сопротивления, кажущийся лёгким и полезным, но путь гибельный; пример Франции, уступившей Алжир и от этого только выигравшей, ничего не говорит: во всех случаях в Париже правит Ротшильд, а мы-то как раз и не хотим, чтобы он нами правил!) <... >

— Порой одолевают мрачные мыс­ли. Заколодило, можно предположить даже — навсегда. Тогда чем заняться, да и как семью кормить? Ну, переизда­ли Шолохова, вроде пойдут Брусилов с Макаровым, а потом, на шестом де­сятке, что буду переиздавать? Сборник статей вряд ли удастся где пристроить. Путеводитель по Ш[олохову] мне на­писать не удастся, не лежит душа, на­доело. Меня часто спрашивают: чем занимаетесь? Я отвечаю уклончиво. Но ведь занимаюсь я внутренними да мелкими статьетешками. Рукопись о Нём лежит без движения, возможно­сти издания в ближайшем будущем ис­ключены. При существующем порядке вещей никто меня на службу не возь­мёт, побоятся. Тут даже возможный уход Севрука ничего не решит, должен быть жест сверху, а на это в нынеш­нем раскладе нечего и надеяться. Вот у Журавлёва возникла идея, чтобы я за­нял его место в «Нашем». Поколебав­шись, я разрешил ему от своего имени прощупать, и что же: <... > Васильев и ничтожный Кравцов мнутся; ясно, они побаиваются работать со мной («все знают, вы генерал», кричал мне Жу­равлёв). Какие-то странные доброхо­ты хотят сунуть меня в Ленинку, там служба от сих до сих, бабы, склоки, но всё равно соглашусь, буду хоть ближе к книгам; впрочем, и тут не возьмут. Всё это, конечно, суетня, а не прямой путь, как раньше: серия, журнал, писа­ние больших и известных книг, связи с людьми, надежды, борьба на всех до­ступных уровнях. Но сбили. Дважды я обдумывал обострение: после фаль­шивки «Лит[ературной] Р[оссии]», чтобы подать на неё в суд, ибо на Се­кретариате меня никто не порицал — воздержался, ибо за спиной маячили вызов к Бобкову и Иванов; потом по поводу Кочемасова, ибо на Президиу­ме обо мне речь не шла — не решился, ибо это было сразу после Лефортова и перед судом. В обоих случаях они мог­ли бы на меня нажать, если [бы] захо­тели, и больно. Кроме того, подобные скандалы сразу же отнесли бы меня в число полуреволюционеров вроде Яковлева, а пока я всё же сохраняю репутацию несправедливо (или спра­ведливо!) уволенного чиновника. Но чиновника.

— Назаретский (О. Генисаретский) служит в какой-то социологической конторе по культуре. В Москве 300(!) дискотек, вход по 3 рубля, а там «кок­тейли» в ту же цену, обалдевающая «музыка» и т.п. Администраторы по большей части из них, а обслуживаю­щая шваль — русские. Не попасть, «престижность», рвутся. Внутри есть маленькие зальчики для избранных, один такой называется «Дилижанс» (это в «Минске», где большой зал для простых). Это поветрие пошло по всей Руси, даже в Великом Устюге есть, в глухом вологодском городишке, где давно нет масла, но есть коктейли. И всё — под знаком ЦК ВЛКСМ, зато играют только западные шлягеры, и какие! Кто принимал решение, кто подписывал, согласовывал, предлагал, кто попустительствовал?! Эх, добрать­ся бы, потрясти дурней, какие бы све­дения открылись.

— Шевцов написал 22 июня пись­мо Андропову по поводу Ливана: по­чему молчат наши Эренбурги?.. почему молчит наше телевидение, которое в народе уже называют «тельавивдение»?.. почему мне и моим товарищам Сорокину и Серебрякову не дают возможности выступать против сио­низма?.. почему не проводят митин­гов трудящихся?.. И вот позвонил ему 5 авг[уста] Потёмкин (из культуры) и сообщил, что Андропов письмо полу­чил и благодарит его, а дальше «закрыл письмо», ласково пожурив за преуве­личения. Сам-то Шевцов заметил, что митинги пошли позже. Ну, видимо, не он один писал.

— А уже в начале XXI века станут писать о «круге авторов ЖЗЛ», как пишут ныне о круге авторов «Совре­менника». За 10 лет вышло более 90 книг пятнадцати авторов: Чалмаев, Михайлов, Семанов, Лобанов, Жуков, Лощиц, Селезнёв, Петелин, Тяпкин, Яковлев, Кузьмин, Пигалёв, Агарышев, Кардашов, Чуев. И все (все!) книги имели громкую известность, переиз­давались, имели широкий отклик в пе­чати, вызывали споры и скандалы. Это целая эпоха. А ведь из 15 вывел в план я 14, за Селезнёвым лишь Кузьмин, да и то перешёл к нему по наследству.

— Евсеев: «Будь осторожнее. Будь осторожнее!» — Да я и так ничего не делаю.— «Всё равно будь осторожнее, чтобы тебе камень на голову не сва­лился». Вот провокатор проклятый. Он за день до 6 августа назвал мне ме­сто ссылки Иванова — Рязань. Что ж, с ним обошлись мягко.

— Казимеж: дано указание не упоминать Кащея и его работы. Быв­шего помощника Кащея хотели было направить в «ВИКП», но потом его вдруг взял к себе. Андропов, и тоже в помощники. Поразительно. ЮВ всё же интересный человек, это ясно. Казимеж говорит, что у него плохое здо­ровье. В Краснодаре арестовано 300 чел[овек].

— На московских вокзалах — сон­мища людей; теснота, духота, спят на газетах на грязном полу, множество детей, и грудных — капризничают,плачут бедняжки. И так каждый день и каждый год. И ничего, совсем ничего не делается! А ведь можно же скамей­ки поставить, нары соорудить — мало ли что! И рабочей силы не надо, обра­тись только к томящимся от ожидания людям: подсобите, ребята. Подсобят, и охотно. Но ничего подобного. На­род терпелив и привычен, стёкла на­чальникам не бьёт, а с них высшее ру­ководство не спрашивает. Напротив, спросят, если что-то предпринимать начнут. Проклятое, гнилое брежнев­ское время — эпоха лодырей, воров и предателей! Неужели с ними не покви­тается история?! Ведь поквиталась же со «старыми большевиками» и (менее жестоко, да это и не нужно) с бериев­скими палачами. Нет, не может быть, чтобы они спокойно сдохли на своих воровских усадьбах!

— Снятие Медунова вызвало всплеск разговоров обо мне. РВ тут го­ворит: мне сказали, что дела ваши по­правились. Это почему-то общее мне­ние. Казимеж сказал, что меня снимал Александров. Передают ещё легенды, вроде того, что министр спросил меня после освобождения от должности: СН, за что же вас освободили?.. Эта вспышка разговоров обо мне тоже не очень, дела мои никак не изменятся, а это опять вызовет толки.

— Осипов Валя всё же молодец: вынудил уйти Грибанова, у к[оторо]го сын уехал в Израиль (придрался, что тот полгода не говорил), на пенсию от­правил. А ещё заставил переделать пе­реиздание Гейне и Эренбурга, убрав из них «сионистские» тексты. Право же, он долго не усидит!..

— Вечером в понедельник (2 авгу­ста) мне позвонили, что в партком СП пришло на меня частное определение. Я прочитал: производит по перво­му разу шоковое впечатление, что и произошло. Кочетков: тебя исклю­чат, хорошо, если оставят в Союзе, в нашем парткоме и организации масса евреев, кот[орые] тебя ненавидят, ищи поддержки на самом высоком уровне, добивайся пересмотра дела, съезди к Шолохову. Стаднюк перепуган, ис­пугаются Алексеев и другие, бумага на контроле в орготделе ЦК, в горко­ме прямо требуют твоего исключения из партии и СП. Я успокаивал его, но подействовало мало. Удалось добиться лишь оттяжки и поджидания Ф. Куз­нецова, создадут комиссию парткома с Петелиным во главе, хотя тот и отка­зывается, ему неудобно. Всмотревшись в текст, увидел там массу юридических изъянов, и грубых. Ясно, что бумага готовилась на Лубянке, и именно как политич[еский], а не юридич[еский] документ, а судейские просто подмах­нули: ваше, мол, дело. Подготавливаю протест. В парткоме буду строить свою защиту так: провокация, оговор такого рода — отголосок 37-го года, «Вече» я признаю, но ведь за слушание «го­лосов» не карают, а мне приходится читать всякое (ошибочку я сделал тог­да в Лефортово, надо было ничего не говорить, кому?!). Итак, каяться я не буду, предстоит борьба, они сами меня заставили сделать выбор. Может, и са­моутешение, но им тоже не легко станет меня исключать — скандал возникнет неизбежно, а это. Главное, что я очень нервничаю, ничего не могу с собой поде­лать, хотя страшно много и быстро ра­ботаю. Давление 160/110, это прилично. Да, не дают покоя! Плохая история, что и говорить. Задержат «Бр[усилова]», не переиздадут «Мак[арова]», статейки все остановят, даже на рецензию ниче­го не дадут, побоятся (да и понятно!). Ничего, переживём. 2 % есть, запасы есть, год продержимся, а там.