Она уставилась на пистолет, потом на него.

– Генератор слабый, но в стене музея получилась дырка в сантиметр глубиной. А в тебе будет еще больше, так что не дури. Я не хочу тебя пугать. Позже сама все поймешь.

– Какой ужас! Ты снова болен!

– Да, и мне хуже. Поэтому делай, что скажу, а то Семья потеряет двух ценных членов; сначала тебя, потом меня.

– Ли, как ты можешь? Посмотри на себя – с оружием в руке, угрожаешь!

– Вставай и одевайся.

– Пожалуйста, дай мне позвонить…

– Одевайся. Живо!

– Хорошо. Хорошо, я сделаю, как скажешь. – Она сбросила одеяло, поднялась и расстегнула пижаму.

Он отступил, продолжая держать ее на мушке.

Лилия стянула пижаму, бросила ее на пол и повернулась к полке с комбинезонами. Скол смотрел на ее грудь и тело, которое тоже отличалось от нормы: полные ягодицы, округлые бедра. До чего хороша!

Она надела штанины, сунула руки в рукава.

– Ли, умоляю тебя, пойдем вниз в медцентр и…

– Помолчи.

Она застегнула комбинезон и обулась.

– Зачем ехать куда-то на велосипеде посреди ночи?

– Собери сумку.

– Дорожную?

– Да. Возьми аптечку, комбинезоны на смену, кусачки для ногтей. Все, что тебе дорого. Фонарик есть?

– Зачем?

– Сумку собирай.

Она сложила и застегнула сумку, и он повесил ее на плечо.

– За домом два велосипеда. Пойдем вместе. У меня в кармане пистолет. Если кто-нибудь попадется навстречу и ты хотя бы пикнешь, убью обоих. Ясно?

– Да.

– Делай, что скажу. Скажу остановиться и поправить сандалию, останавливайся и поправляй. Мы не будем касаться сканеров. Тебе не впервой.

– Мы не вернемся?

– Нет. Уезжаем далеко.

– Тогда я хочу взять фотографию.

– Бери. Я же сказал: все, что тебе дорого.

Она подошла к столу и порылась в ящике.

Фотография Короля? Нет, он – напоминание о «болезни». Вероятно, родители.

– Она где-то здесь. – Голос прозвучал неуверенно, как-то неестественно.

Скол быстро подошел и оттолкнул ее в сторону. На дне ящика было написано: «Ли РМ пистолет два вело…».

– Я хочу помочь.

Он чуть не ударил ее. Сдержался. И вдруг понял: зря, она подумает, что он не опасен, – и отвесил пощечину так, что обожгло ладонь.

– Ты эти штуки брось! Не видишь, я болен? Еще хоть раз что-нибудь такое выкинешь – и сама умрешь, и десяток других с собой прихватишь!

Она смотрела на него широко открытыми глазами, дрожа и держась за щеку.

Его тоже трясло – он сделал ей больно. Выхватил у нее ручку, зачирикал написанное и бросил сверху бумаги и записную книжку. Задвинул ящик, схватил Лилию за локоть и подтолкнул к двери.

Они шагали рядом по коридору. Он держал руку в кармане, на пистолете.

– Перестань трястись. Будешь слушаться – я тебя не трону.

Встали на эскалатор. Навстречу поднимались два товарища.

– И тебя, и их, – сказал он. – И любого, кто попадется.

Она не ответила.

Он улыбнулся товарищам. Те улыбнулись в ответ. Она кивнула.

– Меня переводят уже второй раз за год, – произнес он.

Спустились еще по нескольким эскалаторам и ступили на последний, ведущий в фойе. Около сканера входной двери стояли три товарища, двое из них с телекомпами.

– Смотри мне!..

Они ехали вниз, отражаясь в затемненном стекле противоположной стены. Товарищи разговаривали. Один поставил телекомп на пол.

Сошли с эскалатора.

– Анна, подожди минутку.

Она остановилась.

– Ресница в глаз попала. Есть салфетка?

Полезла в карман и покачала головой.

Он нащупал салфетку у себя под пистолетом и протянул ей. Стал лицом к товарищам и широко открыл глаза, снова сунув руку в карман. Она поднесла салфетку к глазу, по-прежнему дрожа.

– Да не волнуйся так, это просто ресница, – сказал он.

За ее спиной товарищ поднял телекомп. Вся троица пожимала руки и целовалась. Двое с телекомпами коснулись сканера. Заморгал зеленый огонек. Вышли. Третий, молодой человек за двадцать, направился в их сторону.

Скол отвел руку Лилии.

– Прошло, – поморгал он. – Спасибо, сестра.

– Вам помочь? – осведомился товарищ. – Я 101 по профессии.

– Спасибо. Просто ресница попала.

Лилия шевельнулась, и Скол вперил в нее взгляд. Она сунула салфетку в карман.

Товарищ заметил дорожную сумку.

– Счастливого пути.

– Спасибо, – ответил Скол. – До свидания.

– До свидания, – улыбнулся товарищ.

– До свидания, – произнесла Лилия.

Они подошли к дверям и увидели в них отражение товарища, ступающего на эскалатор.

– Я наклонюсь к сканеру, – пояснил Скол. – Дотронься с краю, не касаясь пластины.

Вышли на улицу.

– Ли, пожалуйста, во имя Семьи, давай поднимемся в медцентр.

– Тихо.

Свернули в проход между зданиями. Здесь было темнее, и Скол достал фонарь.

– Что ты со мной сделаешь?

– Ничего, если снова не попытаешься меня надуть.

– Тогда зачем я тебе?

Он не ответил.

На дорожке за зданиями был установлен сканер. Рука Лилии поднялась.

– Нет! – сказал Скол.

Они прошли, не касаясь; Лилия горестно вздохнула и прошептала:

– Какой ужас!

Велосипеды стояли на своем месте у стены. В корзине одного лежала дорожная сумка в одеяле, тут же были засунуты макси-кейки и банки с колой. На другой корзине лежало развернутое одеяло. Скол положил в него сумку Лилии и плотно замотал.

– Залазь, – сказал он, придерживая велосипед.

Она села и взялась за руль.

– Мы поедем прямо между зданиями в сторону Восточного шоссе. Без моего разрешения не поворачивай, не останавливайся и не ускоряйся.

Скол перекинул ногу через раму и сунул фонарь в угол сетчатой корзины, чтобы освещать путь.

– Хорошо, поехали, – скомандовал он.

Они катили бок о бок по прямой дорожке, совершенно темной за исключением просветов между домами. Высоко над головой мерцала узкая полоска звезд, а где-то впереди – голубоватый свет одинокого уличного фонаря.

– Быстрее, – приказал Скол.

Они прибавили скорость.

– Когда у тебя следующая терапия?

Она молчала. Наконец произнесла:

– Восьмого маркса.

Две недели. Иисус и Уэй, почему не завтра или послезавтра! Хотя могло быть хуже; могло быть через месяц.

– Ты разрешишь? – спросила Лилия.

Пугать ее еще больше не имело смысла.

– Может быть. Посмотрим.

Он намеревался каждый день проезжать небольшое расстояние во время свободного часа, когда велосипедисты не привлекут внимания. Двигаться от леса до леса, через один-два населенных пункта, и так понемногу добраться до 12082 на северном побережье Афр, ближайшего к Майорке города.

Однако в первый же день, к северу от 14509, планы поменялись. Найти укрытие оказалось сложнее, чем он предполагал; уже давно рассвело – по его подсчетам, часов в восемь, – когда они наконец устроились под скалистым выступом, который спереди закрывали заросли молодняка. Скол нарезал веток и завалил ими просветы между деревцами. Вскоре послышался гул вертолета; он все кружил наверху, и Скол держал на прицеле Лилию, которая застыла с недоеденным макси-кейком в руке. В полдень в каких-нибудь двадцати метрах раздался треск сучьев, шелест листвы и чей-то голос. Слов было не разобрать, говорили медленно и монотонно, как в телефон или телекомп с голосовым вводом.

Либо прочли написанное Лилией в ящике стола, либо, что более вероятно, Уни сопоставил их отсутствие и пропажу велосипедов. Поскольку их теперь ищут, Скол решил пуститься в дорогу только через неделю, в воскресенье, сделать бросок в шестьдесят или семьдесят километров на северо-восток, а не прямо на север, найти укрытие и снова переждать.

В течение четырех-пяти недель они окольными путями доберутся до 12082. Каждое воскресенье Лилия будет все больше собой, сговорчивее и менее одержимой идеей ему «помочь».

Пока, однако, она Анна СГ. Он заткнул ей рот лоскутами от одеяла, связал и спал до заката с пистолетом в руке. В полночь снова повторил процедуру, а сам уехал на велосипеде и спустя несколько часов вернулся с едой, двумя одеялами, полотенцами, туалетной бумагой, «наручными часами», которые не тикали, и двумя французскими книгами. Лилия лежала там, где он ее оставил, глядя встревоженно и сострадательно. Пленница прощала больному товарищу его издевательства. Жалела.

При свете дня, однако, посмотрела на него с отвращением. Он погладил щеку и ощутил под ладонью пробивающуюся щетину. Смущенно улыбнулся.

– Почти год без терапии.

Она опустила голову и прикрыла глаза рукой.

– Ты превратился в животное.

– Мы и есть животные. Это Вуд, Уэй, Иисус и Маркс сделали нас мертвыми и прилизанными.

Когда Скол начал бриться, она сначала отвернулась, а потом бросила взгляд через плечо, раз, другой и принялась брезгливо его разглядывать.

– Можно порезаться.

– Было поначалу. – Он натянул кожу и играючи работал лезвием, глядясь в пристроенный на камне блестящий бок фонаря.

– И как часто надо… это делать?

– Каждый день. Вчера пропустил. Надоедает, но осталось несколько недель, всего ничего. По крайней мере, я надеюсь.

– Что ты имеешь в виду?

Он не ответил, продолжая бриться.

Она отвернулась.

Начал читать французскую книгу о причинах какой-то тридцатилетней войны. Лилия сначала спала, потом сидела на одеяле, глядя то на него, то на деревья и небо.

– Научить тебя этому языку?

– Зачем?

– Когда-то ты хотела. Помнишь? Я давал тебе списки слов.

– Да. Я их заучила, а потом забыла. Я здорова, на что он мне?

Скол сделал гимнастику, чтобы подготовиться к длинной воскресной поездке, и заставил Лилию. Она покорно подчинилась.

Ночью нашелся бетонный оросительный канал метра два шириной. Скол искупался в медленном потоке, принес в укрытие воду для питья, разбудил и развязал Лилию. Провел ее сквозь деревья и стоял, наблюдая, как она моется. Влажная кожа блестела в неверном свете ущербной луны.

Помог ей вылезти на берег и протянул полотенце.

– Знаешь, почему я все это делаю?

Она молчала.

– Я тебя люблю.

Покачала головой.

– Ты это называешь любовью?

– Да.

Наклонилась вытереть ноги.

– Ты хочешь, чтобы я снова заболела?

– Да.

– Значит, ты меня ненавидишь.

Выпрямилась.

Он взял ее за руку, прохладную, влажную и гладкую.

– Лилия…

– Анна.

Потянулся к губам, но она отвернулась, и он поцеловал ее в щеку.

– Теперь возьми меня на мушку и изнасилуй.

– Я этого не сделаю. – Он отпустил ее руку.

– Не понимаю, почему. – Она надевала комбинезон. Нащупала застежки. – Пожалуйста, давай вернемся в город. Я уверена, тебе можно помочь. Если бы ты был очень, неизлечимо, болен, ты бы изнасиловал. Ты был бы гораздо менее добрым.

– Хватит. Пошли.

– Ли, пожалуйста…

– Скол. Меня зовут Скол. Пошли. – Он вскинул голову и двинулся через заросли в укрытие.

Ближе к концу недели она принялась рисовать ручкой на форзаце второй книги: Иисуса и Уэя (в общем, недурно), группы домов, свою левую руку и несколько заштрихованных крестов с серпами. Он проверил, не пишет ли чего, а то еще попробует в воскресенье кому-нибудь отдать.

Позже сам нарисовал здание.

– Что это?

– Дом.

– Нет.

– Да. Они не обязательно должны быть прямоугольными и с глухими стенами.

– А что за овалы?

– Окна.

– Никогда такого не видела. Даже в музее. Где это?

– Нигде. Я придумал.

– А-а. Так это не дом. Он не настоящий. Как можно рисовать ненастоящее?

– Я болен, ты забыла?

Она вернула ему книгу, не глядя в глаза.

– Не шути так.

Он надеялся – ну не надеялся, скорее думал, а вдруг… – что в субботу вечером, по привычке, из вспыхнувшего неожиданно желания или даже по товарищеской доброте она подпустит его поближе. Но она не захотела. Вела себя так же, как и во все предыдущие дни: сидела молча в сумерках, обхватив колени руками и глядя на багровеющее небо между качающимися верхушками деревьев и скалистым выступом над головой.

– Суббота, – напомнил он.

– Я знаю.

Помолчали.

– Ты не дашь мне пройти терапию, так?

– Так.

– Значит, я могу забеременеть. А ни мне, ни тебе детей иметь нельзя.

Он хотел было сказать ей, что там, куда они направляются, решения Уни не имеют значения, однако время еще не настало, – она могла перепугаться и стать неуправляемой.

– Да, наверное, ты права.

Связав и накрыв, поцеловал ее в щеку. Она молча лежала в темноте, и он встал с колен и вернулся к своим одеялам.

Воскресный марш-бросок удался. Утром их остановила группа молодежи, но лишь за тем, чтобы попросить помощи, и пока Скол возился с порвавшейся велосипедной цепью, Лилия сидела поодаль на траве. К закату они были в лесопарке к северу от 14266. Позади осталось километров семьдесят пять. Укрытие снова нашли с трудом, зато полуразрушенный дом, построенный до или сразу после Унификации, с провисшими зарослями вьюнков вместо крыши, был больше и удобнее, чем их первое пристанище. В ту же ночь, несмотря на долгий путь, Скол смотался в 266 за трехдневным запасом макси-кейков и питья.

На этой неделе Лилия стала раздражительной.

– Мне надо зубы почистить. И принять душ. Сколько еще так будет продолжаться? Всю жизнь? Может, тебе и нравится животное существование, а мне – нет, я человек. И спать связанная я тоже не могу.

– Прекрасно спала целую неделю.

– А теперь не могу!

– Тогда лежи тихо и не мешай мне.

Она смотрела на него недовольно, а не сочувственно. Что-то осуждающе хмыкала, когда он брился или читал; огрызалась или вовсе не отвечала. Во время зарядки заартачилась, и пришлось пригрозить оружием.

Скол говорил себе, что причина – в ослаблении действия предыдущей терапии (восьмое маркса не за горами), и раздражительность, естественное недовольство пленом и физическими неудобствами – признаки здоровой Лилии, погребенной под Анной СГ. Нужно было бы радоваться, и, размышляя отвлеченно, он радовался. Тем не менее жить с сострадательным и покорным товарищем прошлой недели было гораздо легче.

Лилия жаловалась на насекомых и скуку. Как-то ночью согласно расписанию пошел дождь, и она жаловалась на дождь.

Однажды Скол проснулся от какого-то шевеления. Посветил фонарем. Она уже развязала запястья и высвобождала ноги. Он заново ее связал и ударил.

В ту субботу они не разговаривали.

На следующий день снова ехали. Скол держался рядом и внимательно следил за ней, когда кто-то попадался навстречу. Напоминал улыбаться, кивать и отвечать на приветствия, как будто все в порядке. Лилия угрюмо молчала, и он опасался, что, несмотря на пистолет, она того и гляди позовет на помощь или откажется продолжать путь.

– Не только тебя – всех, кто попадется на глаза. Клянусь, я всех прикончу!

Она крутила педали, улыбалась и нехотя кивала. У него заклинило переключение скоростей, и пришлось остановиться, хотя проехали только сорок километров.

К концу третьей недели ее раздражительность поутихла. Она хмуро сидела, дергая травинки, рассматривала кончики пальцев и крутила браслет. На Скола смотрела с любопытством, словно на незнакомца. Приказы выполняла медленно и механически.

Он чинил велосипед, думая, что искусственно торопить ее пробуждение не стоит.

Как-то вечером, когда шла четвертая неделя, она поинтересовалась:

– Куда мы едем?

Они доедали последний на сегодня кейк.

– На остров Майорка. В Море вечного мира, – ответил Скол после секундного колебания.

– Майорка?

– Остров неизлечимых. На земле таких семь. На самом деле больше, потому что некоторые – целые архипелаги. Я нашел их на карте музея до-У еще в Инд. Их залатали сверху, а с карт в МДС вовсе убрали. Хотел рассказать тебе в тот день, когда меня «вылечили».

Лилия помолчала.

– Ты сказал Королю?

Впервые вспомнила его за все это время. Сообщить ей, что Королю не требовалось ничего говорить, что он давно все знал и скрывал? Какой смысл? Король мертв, зачем оскорблять его память?

– Да. Он очень удивился и обрадовался. Не понимаю, почему он… сделал то, что сделал. Ты же знаешь?

– Знаю. – Она отвела глаза и откусила макси-кейк. – Как они живут на том острове?

– Понятия не имею. Может, совсем без удобств, очень примитивно. Всё лучше, чем так. – Скол улыбнулся. – Как бы то ни было, они свободны. И не исключено, что высоко цивилизованны. Первые неизлечимые, наверно, были самыми независимыми и изобретательными.

– Не уверена, что мне туда надо.

– Не торопись. Через несколько дней сама поймешь. Это ведь ты первая додумалась, что могут существовать колонии неизлечимых, помнишь? Ты просила меня их отыскать.

– Да, – кивнула она.

Несколько дней спустя она взяла найденную им французскую книгу и попробовала читать. Он сел рядом и переводил.

В то воскресенье с ними поравнялся велосипедист.

– Привет.

– Привет, – отозвался Скол.

– А я думал, эту модель уже изъяли, – удивился попутчик, крутя педали слева от Скола.

– Ага, но на стоянке других не было.

У товарища был велосипед с более тонкой рамой, и скорости переключались нажатием кнопки.

– В 935?

– Нет, 939.

– А-а. – Товарищ бросил взгляд на корзины, где в одеялах лежали сумки.

– Ли, давай поднажмем, – вмешалась Лилия. – Их уже не видно.

– Никуда не денутся – еда и одеяла у нас.

Товарищ улыбнулся.

– Все равно, поехали быстрее, – настаивала Лилия. – Нечестно заставлять их ждать.

– Ладно. – Скол повернулся к товарищу. – Счастливо.

– И вам.

Оторвались.

– Молодец. Он уже собирался спросить, зачем нам столько всего.

Лилия не ответила.

Они проехали около восьмидесяти километров и расположились в лесу к северо-западу от 12471, в одном дне пути от 082. Нашли неплохое укрытие – треугольную расщелину между скалистыми уступами, над которой нависли кроны деревьев. Скол нарезал веток, чтобы завалить вход.

– Меня больше не надо связывать. Я не убегу и не стану звать на помощь. Убери пистолет.

– Хочешь на Майорку?

– Конечно. Очень. Я всегда хотела. Когда была собой.

– Хорошо. – Скол спрятал пистолет и в ту ночь ее не связывал.

Однако его встревожил столь будничный тон. Где же энтузиазм? И благодарность… Он признавался себе, что ожидал именно их: благодарности, проявлений любви. Лежа без сна, слушал ее тихое, спокойное дыхание. На самом деле спит или прикидывается? Вдруг каким-то немыслимым способом водит его за нос? Посветил фонариком. Веки смежены, губы приоткрыты, руки сложены под одеялом, будто она все еще связана.

Напомнил себе, что сегодня только двадцатое маркса. Через неделю-другую она станет более эмоциональной. Закрыл глаза. Когда проснулся, она подбирала с земли камни и прутья.

– Доброе утро, – произнесла дружелюбно.

Неподалеку нашелся ручеек и дерево с зелеными плодами. Скол решил, что это olivier[12]. Плоды были горькими и странными. Они оба предпочли макси-кейк.

Лилия спросила, как он избавился от терапии. Рассказ про листок на мокром камне и самодельные повязки произвел впечатление. Она похвалила его находчивость.

Как-то ночью отправились в 12471 за едой, полотенцами, туалетной бумагой и одеждой. Заодно изучили в МДС при слабом свете фонаря карту местности.

– Доберемся в 082, а потом? – спросила Лилия на следующее утро.

– Спрячемся на берегу и станем каждую ночь высматривать неизлечимых.

– Они рискнут высадиться?

– Думаю, да. Подальше от города.

– Разве им не логичнее плыть в Евр? Это ближе.

– Будем надеяться, что заглядывают и в Афр. Хочу взять в городе что-нибудь для обмена на острове. Что-нибудь ценное. Надо подумать.

– Есть шансы найти лодку?

– Вряд ли. Прибрежных островов там нет, значит, не будет и моторок. Конечно, остаются еще весельные в парках аттракционов, только не представляю, как прогрести двести восемьдесят километров.

– В принципе возможно.

– Да, в крайнем случае. Но я рассчитываю на менял или какую-то организованную спасательную операцию. Майорка вынуждена защищаться, Уни знает о ее существовании, знает обо всех островах. Тамошние товарищи, наверное, выискивают новеньких, чтобы пополнить свои ряды.

– Не исключено.

Ночью снова шел дождь, и они сидели рядом, завернувшись в одеяло и вжавшись между высокими каменными уступами в самом дальнем и тесном уголке своего укрытия. Он поцеловал ее и хотел расстегнуть комбинезон. Она остановила его руку.

– Я понимаю, это звучит глупо, но я как-то до сих пор не могу в другие дни. Давай дождемся субботы.

– Действительно, глупо.

– Знаю, и все-таки… Пожалуйста!

– Конечно, если ты так хочешь, – отозвался Скол через секунду.

– Хочу.

Они читали книги и прикидывали, что лучше всего взять в 082 для продажи. Он проверял велосипеды, а она увлеклась гимнастикой – даже его перещеголяла.

В субботу вечером, вернувшись с ручья, Скол застал Лилию с пистолетом в руке. В сощуренных глазах горела ненависть.

– Он мне звонил, перед этим.

– О чем ты го…

– Король! – выкрикнула она. – Он звонил мне! Ты, лживый, злобный… – Она нажала на крючок. Потом еще раз, сильнее. Посмотрела на пистолет, на Скола…

– Там нет генератора.

Снова взглянула на оружие, на него, шумно вдохнула, раздувая ноздри.

– Злость! Что на тебя наш… – начал он.

Она размахнулась и запустила в него пистолетом. Он заслонил лицо, и удар пришелся в грудь. От боли перехватило дыхание.

– Идти с тобой? Трахаться с тобой? После того, как ты его убил? Ты… ты fou, зеленоглазый chien, cochon, batard![13]

Он схватился за грудь, перевел дух.

– Я не убивал! Он покончил с собой, Лилия! Иисус и…

– Потому что ты ему солгал! Про нас! Сказал, что мы…

– Он сам выдумал. Я говорил, что это неправда! Говорил! А он не поверил!

– Нет, ты подтвердил. Он сказал, что ему плевать, что мы друг друга стоим, а потом отключился и…

– Лилия, клянусь любовью к Семье, я говорил ему, что это неправда!

– Тогда почему он повесился?

– Потому что знал!

– Потому что ты ему сказал! – Она повернулась и схватила велосипед – корзина была уже упакована, – стала пробираться сквозь наваленные у входа ветки.

Скол бросился следом и обеими руками ухватил заднее колесо.

– А ну вернись!

– Пусти!

Он взялся за раму, вырвал велосипед и отбросил в сторону. Схватил ее за руку и держал, несмотря на посыпавшиеся удары.

– Он знал про острова! Острова! Он жил недалеко от одного из них, торговал с товарищами! Это он рассказал, что они высаживаются на берег!

Лилия широко раскрыла глаза.

– Что ты такое говоришь?

– У него было задание рядом с таким островом. Фолклендские острова, у побережья Арг. Он видел неизлечимых и выменивал у них разные штуки. Он не сказал нам, потому что знал, что мы захотим туда перебраться, а он был против! Вот почему он повесился! Понимал, что ты узнаешь от меня и что ему больше не быть «Королем», и ему было совестно, и он устал.

– Ты лжешь. И ему солгал. – Она вырвала руку, да так резко, что на плече поползла материя.

– Это неизлечимые дали ему парфюмерную воду и семена табака.

– Не хочу тебя слушать. И видеть не хочу. Я пойду туда одна.

Подобрала свою сумку и размотавшееся одеяло.

– Не сходи с ума.

Не слушая его, Лилия подняла велосипед, бросила сумку в корзину и запихнула сверху одеяло.

– Никуда ты без меня не пойдешь.

– Еще как пойду. – Ее голос дрожал.

Они тянули велосипед в разные стороны. В сгущающемся сумраке Скол смутно различал ее лицо.

– Я тебя не пущу.

– Лучше повеситься, как он, чем идти с тобой.

– Слушай меня, ты… Я еще полгода назад мог добраться до острова! Я уже поехал и вернулся, потому что не хотел бросать тебя, мертвую и безмозглую! – Он с силой толкнул Лилию к каменной стене и отшвырнул велосипед. Прижал ее руки к скале. – Я приехал сюда из Сша, и это животное существование нравится мне не больше, чем тебе. Драться я хотел, любишь ты меня или ненавидишь…

– Ненавижу!

– …но ты останешься со мной! И плевать на пистолет – управлюсь руками и камнями. Так что вешаться не придется, я сам…

От удара коленом пах взорвало болью… Когда он пришел в себя, Лилия – бледно-желтый силуэт во мраке – уже отчаянно пробивалась наружу сквозь ветки.

Он поймал ее за руку и бросил на землю. Она истошно вскрикнула.

– Batard![14] Больной, агрессивный…

Он упал на нее и зажал ей рот, сдавил изо всей мочи. Она укусила его за ладонь, впилась зубами, лягнула, стала бить кулаками по голове. Он прижал коленями ее ноги, поймал запястье. Она продолжала кусаться и лупить его свободной рукой.

– Суббота! Люди вокруг! Хочешь, чтоб нас обоих «вылечили», глупая сучка?

Она все еще бушевала.

Потом стихла, тяжело дыша; зубы разжались, отпустили.

– Garce![15] – произнес он.

Лилия попробовала шевельнуть ногой. Он придавил сильнее. Руку жгло так, будто вырвано мясо.

Она лежала под ним, побежденная, с раздвинутыми ногами, и он вдруг завелся. Захотелось сорвать с нее комбинезон и «изнасиловать». Сама просила подождать субботы! Может, тогда бросит всю эту ткань про Короля и про то, как она его, Скола, ненавидит, перестанет драться – именно этим они и занимаются – и поливать его французскими ругательствами.

Она смотрела ему в глаза.

Скол отпустил запястье и рванул комбинезон, там, где разошлась материя. Лилия принялась брыкаться с новой силой.

Он раздирал эластичную материю, обнажил перед, стал гладить мягкие полные груди, гладкий живот, лобок с несколькими близко поросшими волосками, ниже – влажные губы. Она била его по голове, вцеплялась в волосы, кусала ладонь. Он скользил по ее телу свободной рукой, ласкал пальцами, мял, возбуждаясь все больше. Разорвал комбинезон донизу. Она пнула его, попробовала скинуть, но он сел сверху, плотно придавив ногами к земле, прижался бедрами, поймал ладонь одной руки и пальцы другой.

– Тише… Тише…

Вошел наполовину.

Она брыкалась, извивалась, сильнее кусала руку.

Еще толчок – и внутри целиком.

– Тише, Лилия… – повторял он, – тише…

Выпустил руки и, лаская мягкую грудь, почувствовал, как напрягаются под пальцами соски.

– Тише, тише.

Двигался медленно, затем быстрее и резче.

Встал на колени. Она лежала, прикрыв глаза одной рукой, а другую закинув назад; грудь тяжело вздымалась.

Поднялся, встряхнул свое одеяло и накрыл ее по плечи. Присел рядом на корточки.

– Ты как?

Не ответила.

Посветил фонариком на ладонь. Из овала ярких ранок сочилась кровь.

– Иисус и Уэй.

Промыл руку водой с мылом и вытер. Пошарил вокруг.

– Ты брала аптечку?

Тишина.

Нашел ее сумку и здоровой рукой нащупал то, что искал. Сел на камень с аптечкой на коленях и пристроил фонарь на соседнем валуне.

– Животное, – процедила она.

– Я не кусаюсь. И не пытаюсь убить. Иисус и Уэй, ты же думала, что пистолет исправен!

Он распылил на ладонь заживляющий раствор, один слой, другой.

– Сochon[16].

– Уймись. Хватит.

Сорвал упаковку с бинта и услышал, что она встает. Зашуршала сбрасываемая одежда. Лилия подошла, взяла фонарь, вытащила из своей сумки мыло, полотенце и комбинезон и направилась в сторону камней, которые он навалил между скалистыми уступами в глубине укрытия, чтобы можно было перелезать на ту сторону к ручью.

Скол залепил в темноте рану, нашел на земле второй фонарь. Поставил велосипеды вместе, приготовил, как обычно, две постели, положил рядом ее сумку. Поднял обрывки комбинезона и убрал к себе пистолет.

Луна выплыла из-за скал и светила сквозь черную неподвижную листву.

Лилии все не было, и он испугался, как бы она не ушла пешком.

В конце концов вернулась. Убрала мыло и полотенце в сумку, выключила фонарь и залезла под одеяло.

– Ты была подо мной, и я завелся. Я всегда тебя хотел, а эти последние недели просто с ума сходил. Ты же знаешь, я тебя люблю.

– Дальше я пойду одна.

– Доберемся до Майорки – делай как знаешь; а до тех пор мы вместе, Лилия. И точка.

Она промолчала.

Скол проснулся от странных звуков – всхлипов и горестных стонов. Сел, посветил фонарем: она зажимала рот рукой, по вискам из-под сомкнутых век катились слезы.

Быстро подошел, присел, погладил по голове.

– О Лилия, не надо. Не плачь. Пожалуйста!

Наверное, он сделал ей больно. Может быть, внутри.

Она рыдала.

– Лилия, прости! Прости, любимая! Иисус и Уэй, лучше бы пистолет работал!

Она помотала головой, зажимая себе рот.

– Я думал, ты из-за меня. Тогда что? Не хочешь идти вместе? Хорошо.

Снова помотала головой.

Скол растерялся. Сидел рядом, гладил по голове, спрашивал, просил перестать, потом постелил себе рядом, повернул ее, прижал к груди. Она плакала. Когда он проснулся, Лилия смотрела на него, лежа на боку и подпирая голову рукой.

– Идти поодиночке нет смысла, – произнесла она. – Останемся вместе.

Скол хотел вспомнить, о чем они говорили перед тем, как он заснул. Кажется, ни о чем, она плакала.

– Хорошо, – ответил растерянно.

– Мне так стыдно за пистолет. Как я могла! Я была уверена, что ты соврал Королю.

– А мне стыдно за то, что я сделал.

– Успокойся, это совершенно естественно. Я тебя не виню. Как рука?

Он выпростал ее из-под одеяла и сжал. Было очень больно.

– Ничего.

Лилия взяла его руку и осмотрела бинт.

– Заживителем брызгал?

– Да.

Она глядела на него большими карими ясными после сна глазами.

– Ты правда поехал к острову и вернулся?

Он кивнул.

– Тres fou[17], – улыбнулась она.

– Вовсе нет.

– Да.

Снова посмотрела на руку, поднесла к губам и стала один за другим целовать кончики его пальцев.