М. И. Кутузов – Е. И. Кутузовой.
Вильна.
«Я прошлую ночь не мог почти спать от удивления в той же спальне, с теми же мебелями, которые были, как я отсюда выехал; и комнаты были вытоплены для Бонапарте; но он не смел остановиться, объехал город около стены и за городом переменил лошадей…»
Главнокомандующий прибыл в Вильну 30 ноября; адмирал Чичагов вручил ему ключи от города. Кутузов хотел было написать Екатерине Ильиничне накануне, с дороги, в поле, но от мороза не мог вывести на бумаге ни строчки. Лишь продиктовал рапорт Александру I. Жене же он писал всегда собственноручно.
Донесение государю кончалось словами: «Заключаю тем, что нет уже в границах России неприятеля и что все провинции, прежде бывшие польские и под скипетром России ныне находящиеся, от иноплеменников очищены…»
В подарок Екатерине Ильиничне Кутузов привез в Вильну великолепный министерский портфель из черного сукна с золотой вышивкой, представлявшей собой с одной стороны французский герб, а с другой – вензель Наполеона. В числе прочих личных вещей императора портфель был захвачен вместе с огромным, растянувшимся на пять верст вражеским обозом у Березины.
Беспокойной ночью Михаил Илларионович ворочался, вставал, приказывал зажечь свечи. Призраки, казалось, теснились в малых и больших покоях дворца: они проходили в туманных зеркалах, шевелили портьеры, проминали сиденья кресел, внезапно ворвавшимся ветерком колебали пламя свечей в шандале, шуршали, притворяясь резвой мышкой, у высокой, до потолка, кафельной печи, искажали черты на старых портретах, примигивали из-под париков… Гордые и надменные маршалы и генералы «Великой армии», польские воины-аристократы из корпуса Понятовского, где они? Где мерзнут их кости? На полях под Смоленском или у Вязьмы, посреди Малоярославца или в страшных стужах Березины?..
Наутро даже с некоторым недоумением фельдмаршал обходил генерал-губернаторский дворец. Здесь дважды – при покойном Павле Петровиче и нынешнем императоре – была его резиденция. Здесь совсем недавно – 16 июня 1812 года – останавливался самонадеянный Наполеон, и стены старого дворца сотрясались от восторженных кликов польской и литовской знати. Здесь ожидали победоносного возвращения Бонапарта после покорения московитов.
Теперь император Франции, выгнанный партизанами Сеславина из Ошмян, бросил в несчастье свои войска и ускакал в лубковом возке. Он успел только наскоро позавтракать у ворот Вильны. Сохраняя самообладание, Наполеон шутил с лицами своей свиты и с герцогом Бассано, в то самое время как правивший его лошадьми ямщик тут же замерз. В самой Вильне штабеля из обмороженных трупов, звенящих, словно сосновые свежесрубленные бревна, тянулись на всем протяжении от Литовского замка до Ковенской заставы. По улицам, пугая горожан, еще бродили беглецы, составлявшие когда-то «Великую армию», а теперь более похожие на ряженых, которых нельзя было даже назвать солдатами.
Один, бросив где-то свою кирасирскую каску, нарядился в дамскую шляпу и черный бархатный плащ, из-под которого торчали шпоры, и тащил за собой под уздцы свою изнуренную лошадь, чья патологическая худоба только и помогла ей избежать участи превратиться в гуляш. Другой, тщетно пытаясь защититься от холода, напялил на себя одно на другое церковные облачения – ризу, стихарь, напрестольные пелены. Некоторые, более счастливые в поисках добычи, надели женские, подбитые мехом капоты, завязав рукава на шее. Многие тащили за собой шерстяные одеяла, а иные, подобно теням, вернувшимся из мест, откуда никто не возвращается, шли покрытые саванами и погребальными полотнищами. Весь этот дикий маскарад изображал угасающую славу всемирного завоевателя. Пехотинцы, кавалеристы, артиллеристы – никто уже давно не признавал над собой никакой власти. Взывая о помощи, они брели без порядка, без дисциплины, почти вовсе без оружия, с обмороженными и почерневшими от дыма биваков лицами и руками, утратив от чрезмерных лишений и физических страданий всякие человеческие чувства.
Если коренные литовцы и поляки жалели несчастных и помогали им, чем могли, то многочисленные виленские шинкарки, трактирщицы, ростовщицы, факторши, винокурши и даже их дети без жалости добивали французов, чтобы овладеть их деньгами и часами. Они приканчивали умирающих и обирали трупы…
Так позорно окончилась грандиозная авантюра Наполеона, который, удирая из России, говорил: «От великого до смешного один шаг». Тотчас родился другой французский каламбур, о котором донесли Кутузову, столь любившему едкую шутку. Так как Наполеон в пути спасался под именем своего министра Коленкура, а Колен был потешным героем многочисленных комических опер, то фамилия министра могла быть прочитана и по-другому: «Колен кур» – «Колен удирает»…
«Да, не странно ли все это? – размышлял Кутузов, покойно расслабившись в креслах в своем зеленом виленском кабинете. – Неприятель очистил уже все границы. Не худо бы вспомнить, что Карл XII вошел в Россию с сорока тысячами войска, а вышел отсюда лишь с восемью. Наполеон же прибыл сюда с шестьюстами тысячами, а убежал с двадцатью тысячами солдат и оставил нам, по крайней мере, сто пятьдесят тысяч пленными и восемьсот пятьдесят пушек!.. А ведь в бытность мою здесь виленским губернатором я имел в распоряжении только два батальона внутренней стражи. Бог мой! Ежели бы кто сказал мне тогда, что судьба изберет меня низложить Наполеона, гиганта, страшившего всю Европу, я, право, плюнул бы тому в рожу!.. От великого до смешного воистину один шаг. Непобедимый Бонапарт обратился в шута Колена. Поневоле спросишь себя: да был ли он, этот баловень судьбы, подлинно велик?..»
Главнокомандующий думал также о приметах, которым в русской армии многие верили.
Говорили о шестом числе, счастливом для русских. 6 июля был обнародован высочайший манифест, написанный красноречивым адмиралом Шишковым: «Да встретит враг в каждом дворянине Пожарского, в каждом духовном Палицына, в каждом гражданине Минина». 26 августа свершилась славная Бородинская битва. 6 сентября Кутузов произвел свой знаменитый фланговый марш на Калужский тракт. 6 октября, при Тарутине, была одержана первая победа: разбит корпус Мюрата. В тот же день Витгенштейн взял верх над корпусом Сен-Сира при Полоцке: 6 ноября, в день рождения Екатерины Ильиничны, разгромлен при Красном Наполеон и совершенно истреблен корпус маршала Нея…
– Шестое число у нас в руке… – повторял Кутузов свою любимую присказку.
Но наибольшее впечатление в армии и народе произвело совпадение при торжественном возвращении образа Смоленской Божьей Матери в городской собор. Когда икону ставили на место, хор запел из Евангелия: «И пребысть Мариам яко три месяца и три дни и возвратится в дом свой». И вдруг жители шепотом стали подсчитывать месяцы и дни: оказалось, что икона ровно столько отсутствовала в Смоленске.
«Дидро и д'Аламбер не помешали мне чувствовать себя порою простым русским суевером…» – размышлял Михаил Илларионович.
В приемной генерал-губернаторского дворца толпились уже просители – изувеченные на войне генералы и офицеры, польско-литовская знать, именитые наполеоновские пленные. Но у Кутузова ожидалась более важная встреча. Его любимец, герой-партизан Сеславин, который при преследовании Бонапарта был ранен в руку, представлял фельдмаршалу своих партизан, перед тем как распустить их по полкам. С ними храбрый подполковник проделал долгий путь по тылам французов, беспрестанно тревожа самого императора.
Сеславин, бледный, без кровинки в лине, с подвязанной рукой и в простой шинели, называл фамилии своих сподвижников, которые выходили из строя и останавливались перед фельдмаршалом. Михаил Илларионович подавал дежурному генералу орденские знаки, и тот прикреплял их герою, а светлейший говорил:
– Благодарю вас, храбрые русские солдаты!..
Суровые воины-партизаны, терзавшие отступающую французскую армию и едва не захватившие самого Наполеона, отвечали ему единодушным: «Ради стараться!» Их хриплые, простуженные от холодных ночевок в лесах голоса летели над плацем, к берегам замерзшей реки Вилии, эхом отдавались над древним городом.
Отсюда ему предстояло совершить скорбную поездку в Виленский университет, превращенный, как и многие прочие помещения – монастыри, школы, мастерские, – в госпиталь. Там лежали тысячи французов, живые вперемежку с трупами; туда же разместили и русских раненых.
Два дня назад, в авангардной стычке, получил смертельное ранение племянник Кутузова по жене подполковник Павел Гаврилович Бибиков.
В сгущавшихся декабрьских сумерках фельдмаршал молча ехал мимо огромных костров, разведенных для очищения воздуха. Трупы были повсюду.
Бибиков лежал в углу большой комнаты, очевидно служившей аудиторией, на соломенной подстилке. Дежурный по госпиталю офицер, переступая через раненых, проводил главнокомандующего. Продолговатым овалом и чертами небольшого лица Бибиков очень походил на своего знаменитого дядюшку Александра Ильича. Поверх одеяла была наброшена шинель: в комнате царил холод, углы и стены мерцали инеем. Адъютант Кожухов наклонил шандал, и черные тени запрыгали по стенам в серебряной паутине.
От потери крови, страданий, бессонных ночей двадцатишестилетний подполковник так исхудал, что показался Михаилу Илларионовичу ребенком, маленьким сынишкой. Вот знаки судьбы! Проделать в девятнадцать лет труднейший поход от Браунау до Цнайма, пережить Аустерлиц. В турецкую кампанию раненным оказаться в плену у врага, вернуться в строй. Без единой царапины пройти Бородино, Малоярославец, Красный… И все для того, чтобы погибнуть после случайной стычки, в самом конце войны, у границы России! Да и рана была пустячной, но ее растравило на страшном морозе, и она дала антонов огонь…
– Павлуша! Ты слышишь меня? Сынок?.. – тихо позвал Кутузов и опустился рядом с умирающим на колени.
Что-то дрогнуло на истончившемся, с синими тенями лице, и племянник, не раскрывая глаз, прошептал:
– Матушке… Матушке не говорите…
Да, она может не выдержать этого удара. Муж ее, генерал-майор Гаврила Ильич, несмотря на свои годы, отправился на войну и пал в арьергардных боях; младшему сыну Дмитрию оторвало на Бородинском поле ядром руку. И вот теперь Павел…
Кутузов ждал. И, словно почувствовав это, Бибиков поднял веки. Карие его глаза были устремлены на фельдмаршала, но в их взгляде Михаил Илларионович читал уже нечто предвечное, неземное. Бибиков глядел прямо на дядюшку и не видел его. Этот немигающий взгляд постепенно твердел, застывал, глаза будто промывались слюдой.
«Пожалуй, иной священник не причастил стольких, сколько проводил я родных и друзей… – думал Кутузов, не чувствуя падающих слез. – Ну да всякому своя доля, а я с собственной смирился. Уж и сам на краю гроба. А сердце все никак не может очерстветь…»
Фельдмаршал не помнил, сколько простоял на коленях возле племянника. Его плеча осторожно, коснулся Кожухов:
– Ваша светлость! Михайла Ларионович! Застудитесь…
– Прощай, Павлуша… – сказал Кутузов и поцеловал холодеющий лоб, ощущая, как предсмертный взгляд Бибикова прожигает его. Но надо было держаться, ободрять других, шутить, выглядеть веселым, довольным, милостивым.
Вечером его ожидала графиня Фитценгауз, которая среди немногих лиц польско-литовской знати не покинула Вильны вместе с французами.
…На четвертый день своего приезда в город, 20 июня 1812 года, Наполеон учредил временное правительство великого княжества Литовского.
Играя на национальных чувствах, он сулил в неясных выражениях восстановить великую Польшу, обещал, что в Варшаве соберется сейм и назовет короля. Однако граф Нарбонн, находившийся в свите Наполеона в Вильне, на вопрос, кому предназначается польский престол, не без яда ответил, что так как император одержим манией коллекционировать короны, то, вероятно, он присвоит себе еще одну – польскую…
Когда Кутузов появился в родовом дворце Фитценгаузов, шляхтичи, опасаясь наказания за сделанный Наполеону прием, бросились к его ногам. Иные целовали полы его фельдмаршальского мундира.
– Полноте! Встаньте, господа! – с благородной гордостью сказал им Михаил Илларионович и не без тайной колкости добавил: – Не забудьте же, что вы вновь стали русскими…
Отец графини Фитценгауз, член временного литовского правительства, бежал вместе с французами; бежали и оба ее брата, воевавшие против русских в корпусе Понятовского. Всем удалившимся грозила теперь конфискация имущества. Однако Кутузов, пересыпая свою речь изысканными комплиментами, успокоил юную Фитценгауз.
Он сказал, что русский государь по достоинству оценил поступок отважной графини…
Во время своего пребывания в Вильне, перед самым началом войны, Александр I соблаговолил назначить Фитценгауз фрейлиной при императрицах. Он сам передал ее отцу футляр с бриллиантовым значком, изображавшим соединенные вензеля императрицы-матери и императрицы Елизаветы.
Когда Наполеон остановился в Вильне, он потребовал, чтобы знатные дамы и девушки явились к нему на прием. Молодая графиня объявила отцу, что последует этому распоряжению лишь в том случае, если на ее платье будет значок фрейлины двора их величеств. Старик Фитценгауз, страшась навлечь гнев французского императора, долго отговаривал ее, но она осталась непреклонна.
Юная графиня ожидала резкой выходки со стороны Наполеона и готовилась ему достойно ответить. Едва назвали ее имя, как Фитценгауз встретила пронзительный взгляд серых глаз императора, который внимательно поглядел на бриллиантовый значок с голубой кокардой.
Он давно и глубоко презирал людей. С равнодушным цинизмом относился к своим солдатам – не задумываясь, приказал уничтожить больных холерой в Яффе, бросил на погибель всю египетскую армию, как впоследствии поступил и с остатками «Великой». И всех их, включая обожавшую его гвардию, грубо именовал «шер а канон» – пушечным мясом.
Но всего более презирал он женщин, стараясь при всяком удобном случае подчеркнуто унизить, оскорбительно обойтись с ними. Он мстил женщинам – всем сразу – за годы невнимания, пренебрежения к маленькому ростом, невзрачному и застенчивому корсиканцу-офицерику, которого сжигало ненасытное честолюбие. Теперь, захватив трон Бурбонов, он проявлял деспотизм и сластолюбивое самоуправство средневекового барона, с его правом первой ночи, когда придворные дамы Версаля были уравнены с крепостными невестами времен средневековья. Стендаль утверждает, что через своего камердинера Констанна Бонапарт обладал почти всеми женщинами своего двора.
Ему старались подражать его многочисленные маршалы – дети социальных низов, выскочки в золотых мундирах, унизанных звездами, сменившие бедность и лохмотья на опереточную знатность. Но то, что у императора сохраняло видимость величия, делалось у них комичным…
Однако теперь, далеко от Парижа, Наполеон желал показать польским аристократам, что даже в женщине умеет ценить проявление сильного характера.
– Что это у вас за орден? – спросил он у молодой Фитценгауз.
– Шифр их величеств, русских императриц, – объяснила та.
– Так вы русская дама?
– Нет, ваше величество, я не имею чести быть русской, – смело ответила она.
Тогда Наполеон обратился к Грабовской, также пожалованной Александром I значком фрейлины:
– Почему же вы не надели русского ордена?
– При данных обстоятельствах, – смешалась Грабовская, – я не нашла возможным сделать это.
– Отчего же? – возразил французский император. – Это придворное отличие, которое ничего не означает. Дарование этого значка – большая любезность со стороны государя Александра. Можно оставаться хорошей полькой и носить русский шифр…
…Теперь Кутузов расспрашивал о подробностях смелого поступка, поясняя, что о нем хорошо известно в Петербурге. Он очень хвалил поведение юной Фитценгауз и прибавил, что граф напрасно уехал и не доверился великодушию его величества. На другой день фельдмаршал дал вечер в ее честь и представил всем генералам со словами:
– Вот молодая графиня, надевшая русский шифр перед лицом Наполеона!..
Потом он шутил о ветрености полек, добавляя, что известная красавица Валевская повиновалась в Варшаве первому же желанию Бонапарта. Фитценгауз возражала, что не все польки столь легкомысленны, и сказала с обворожительной улыбкой:
– Во всяком случае, нам всем очень жаль, что одна из женщин нашего круга защищала себя так же слабо, как крепость Ульм!..
Кутузов оценил шутку: в войну 1805 года капитуляция 46-тысячной австрийской армии Мака у стен Ульма заставила его проявить все свое искусство, чтобы вырваться из сетей, расставленных русскому войску Наполеоном.
Фитценгауз начала было говорить затем о бедствиях Москвы, но фельдмаршал возразил ей:
– Как! Дорога от Москвы до Вильны дважды стоит Москвы!..
И он позволил себе заметить, что в один год заставил две армии питаться кониной – турецкую и французскую…
С этого дня, казалось, вернулась веселая пора виленского губернаторства Кутузова. Местное дворянство, купечество, мещанство, позабыв Наполеона и недавние мечты о восстановлении польского королевства, приветствовали победоносного фельдмаршала. Посыпались оды, речи; на театральной сцене засияло изображение Кутузова с надписью: «Спасителю Отечества».
Меж тем, посреди этих торжеств, сам Михаил Илларионович чувствовал, как недобро для него сгущаются тучи в Зимнем дворце.
7 декабря в Вильну из Петербурга выехал император Александр I.
Накануне отъезда в действующую армию он пожаловал князю Кутузову титул Смоленского: в память о незабвенных заслугах фельдмаршала, «доведшего, – как сказано было в указе, – многочисленные неприятельские войска искусными движениями своими и многократными победами до совершенного истощения, истребления и бегства, особливо же за нанесенное в окрестностях Смоленска сильное врагу поражение, за которым последовало освобождение сего знаменитого града и поспешное преследуемых неприятелей из России удаление».
Подписывая указ, император со злорадством повторял остроумное, на его взгляд, прозвище, которым наделил Кутузова барон Армфельд: черепаха…
По отношению к Михаилу Илларионовичу русский государь давно был в двух лицах: одно милостиво улыбалось, другое являло недовольство. Но расхождение этих двух лиц никогда не было столь велико, как нынче.
Многое содействовало этому. Беннигсен, Вильямс, Ланжерон, интриган Армфельд, переменивший прежнее мнение Ростопчин наперебой чернили фельдмаршала. А если кто-либо из близких возражал, то слышал от самого императора: «Ты не знаешь Кутузова. Он такой человек, что думает только о себе: будь ему хорошо, а прочее все пропадай». Мнение это подогревалось и любимой сестрой царя Екатериной Павловной. Играя на ревности Александра I к всенародной славе Кутузова, она жалила его больнее прочих и в день вступления русских войск в Вильну писала венценосному брату: «Радость всеобщая, а фельдмаршал озарен такой славой, которой он не заслуживает: зло берет видеть, как все почитание сосредоточивается на столь недостойной голове, а вы, я полагаю, являетесь в военном отношении еще большим неудачником, чем в гражданском». Это было уже нестерпимо для самолюбия государя.
И чем велеречивее становились хвалы Кутузову в милостивых царских рескриптах, тем больше желчи и раздражения копилось в душе Александра. Но выхода он покамест не видел, ибо вслух и публично вынужден был повторять о фельдмаршале то, что восторженно говорили все – дворянство, общество, Россия.
Возмущала русского императора и мнимая медлительность Кутузова, не торопившегося переносить военные действия за пределы страны.
Напрасно фельдмаршал в письменных рапортах докладывал Александру о том, какой ценой добыта победа. Главная армия, выступившая из Тарутина в составе 97 тысяч человек, по прибытии в Вильну насчитывала всего 27 с половиной тысяч. По госпиталям рассеяно было до 48 тысяч больных и раненых; остальные погибли в сражениях или скончались от ран и болезней. Из 622 орудий осталось лишь 200; прочие оказались позади из-за потери лошадей и убыли прислуги. Вывод был один: в необходимости дать Главной армии отдых и возможность собраться с силами.
«Я беру смелость вторично представить Вашему императорскому величеству, – писал Кутузов, – что по причине большого числа отсталых и заболевших самая крайняя необходимость требует, как из последнего рапорта о состоянии армии высочайше усмотреть изволили, чтоб Главная армия хотя на короткое время остановилась бы в окрестностях Вильны, ибо, если продолжать дальнейшее наступательное движение, подвергается она в непродолжительном времени совершенному уничтожению». По мысли фельдмаршала, это вовсе не означало отказа преследовать Наполеона. «Впрочем, – пояснял он, – сей отдых Главной армии нимало не останавливает наших наступательных действий, ибо армия адмирала Чичагова и корпусы Витгенштейна, генерала Платова, генерала Дохтурова и генерал-лейтенанта Сакена продолжают действовать на неприятеля, а партизаны наши не теряют его из виду».
Однако такой план совершенно не устраивал Александра. Подстрекаемый английскими эмиссарами Вильсоном и Каткартом, он отвечал фельдмаршалу: «Никогда не было столь дорого время для нас, как при нынешних обстоятельствах. И потому ничто не позволяет останавливаться войскам нашим, преследующим неприятеля, ни на самое короткое время в Вильне». Не надеясь на исполнительность Кутузова, он решился сам явиться в армию. С собою государь вез новое доказательство признательности величайших заслуг главнокомандующего – знаки высшего военного ордена Святого Георгия 1-й степени.
Лишь девять лиц в России были удостоены этой награды до Кутузова: основательница ордена Екатерина II, граф Румянцев-Задунайский, граф Орлов-Чесменский, граф П. И. Панин, князь Долгоруков-Крымский, князь Потемкин-Крымский, князь Потемкин-Таврический, Суворов, отец командующего 3-й армией адмирал В. Я. Чичагов и князь Репнин (за победу при Мачине). В интимном кругу Александр I, однако, не скрывал того, что награждает Кутузова не за действительное отличие, а из одной необходимости угодить дворянству.
Появившись в Вильне в сопровождении обер-гофмаршала графа Толстого, Аракчеева, государственного секретаря Шишкова, генерал-адъютанта князя Волконского и статс-секретаря графа Нессельроде, государь обласкал фельдмаршала, а затем пожелал встретиться наедине с великобританским комиссаром при ставке Вильсоном, своим наушником и непримиримым врагом Кутузова.
Приняв его донесения о последних событиях, где не были забыты и упущения главнокомандующего, русский император доверительно сказал:
– Теперь вам предстоит выслушать от меня тягостное признание… Мне известно, что фельдмаршал не исполнил ничего из того, что следовало сделать. Не предпринял против неприятеля ничего такого, к чему бы он не был буквально вынужден обстоятельствами. Он побеждал всегда против воли. Он сыграл с нами тысячу и тысячу штук в турецком вкусе. Однако дворянство поддерживает его и вообще настаивает на том, чтобы олицетворить в нем народную славу этой кампании… Мне предстоит украсить этого человека орденом Святого Георгия первой степени. Но, признаюсь вам, я нарушаю этим статуты этого славного учреждения… Я только уступаю самой крайней необходимости… Отныне я не расстанусь с моей армией и не подвергну ее более опасностям подобного предводительства…
Тут Александр почувствовал, что наговорил больше, чем хотел. Даже Вильсону не следовало знать всю меру императорской неприязни, похожей более на жгучую зависть. Он улыбнулся тридцатипятилетнему британскому полковнику своими красивыми глазами, в то время как лицо сохраняло выражение скорбного достоинства, и добавил:
– За всем тем, это старец. Я прошу вас не отказывать ему в подобающем внимании и не отталкивать открыто оказанную с его стороны предупредительность. Я желаю, чтобы с этого дня прекратилось всякое между вами неудовольствие. Мы начинаем новую эру. Надо освятить ее живой благодарностью к Провидению и чувствами великодушного прощения в отношении всех…
При расставании государь поблагодарил Вильсона за все, что тот сделал, находясь в Главной армии:
– Вы говорили мне всегда правду, которую я другим путем не мог услышать…
Отправляя в ночь того же дня курьера в Петербург, Александр просил разбудить Кутузова, чтобы узнать, не захочет ли он воспользоваться этой оказией. Поблагодарив императора за такое внимание, фельдмаршал набросал в постели письмо Екатерине Ильиничне. Он постарался в нем предупредить возможные толки о неблагорасположении к нему царя, а также смягчить удар от кончины племянника Павла Бибикова сообщением об августейшей награде его сестре Софье:
«Сегодня, мой друг, государь прибыл в Вильну и очень весел; ко мне несказанно милостив… Ко мне прислал государь гофмаршала поздравить с Георгием первого класса, но повозки отстали и еще не привезли. Теперь украшать меня уже нечем, придем украшать тебя. Гаврилы Ильича дочь, Софью, пожаловал государь фрейлиной…»
Двуличие Александра по отношению к Кутузову проявилось в том, что, наградив его знаками ордена Георгия 1-й степени, государь не пожелал подписать рескрипта, подтверждающего это награждение. Случай единственный и беспрецедентный.
11 декабря Кутузов, в фельдмаршальской парадной форме, со строевым рапортом в руке, стоял у дворцового подъезда с почетным караулом от лейб-гвардии Семеновского полка.
В пять часов пополудни прибыл Александр в сопровождении всей свиты. Приняв рапорт, он прижал к сердцу фельдмаршала и сказал со слезами:
– Благодарю вас, Михайло Ларионович, за избавление Отечества!..
В слезах отвечал ему на это словами благодарности Кутузов.
Затем, поздоровавшись с семеновцами, император вошел во дворец рука об руку с победоносным полководцем. Он повел его в свой кабинет и беседовал с ним без свидетелей, рассуждая о ведении войны за пределами России. Кутузов снова советовал дать передышку Главной армии; Александр не соглашался, однако терпеливо выслушал доводы престарелого вождя. Не преуспел Кутузов и в надежде воспользоваться конфискацией имений сотрудничавшей с Наполеоном шляхты, чтобы вознаградить героев Отечественной войны. Государь объявил ему, что назавтра, в день своего рождения, он провозгласил манифест, дарующий польскому и литовскому дворянству, принявшему сторону неприятеля, всеобщее прощение.
По выходе Кутузова из кабинета государя граф Толстой поднес ему на серебряном блюде орден Святого Георгия 1-й степени. Государь сказал при этом, что не будет отмечать свой день рождения, но приедет к фельдмаршалу на обед.
Новым знаком августейшего внимания и признательности было награждение Кутузова великолепной золотой шпагой, украшенной крупными алмазами и гирляндой лавра из изумруда, ценой двадцать тысяч рублей.
На другой день, отслужив литургию о победе русского оружия, Александр I обедал у главнокомандующего, Когда пили здоровье императора, раздались громы орудийного салюта.
– Ваше величество! – поднялся с бокалом шампанского Кутузов. – Это наши артиллеристы палят в вашу честь из отбитых у неприятеля пушек французским порохом!..
В Вильне русские захватили 140 орудий, огромные склады боеприпасов и 14 тысяч пленных.
В ответ император произнес тост за здоровье победоносного главнокомандующего и обещал вечером быть у него вторично, на балу.
Масса русской военной молодежи и польско-литовской знати в назначенный час заполнила огромный белый зал генерал-губернаторского дворца. Музыканты на хорах готовились играть танцы. Тафельдекеры накрывали столики с крюшоном, шампанским, сладкими закусками и мороженым.
Кутузов нашел в толпе хорошенькую графиню Фитценгауз и направился к ней.
– Мы вчера с его величеством сделали нечто для вас, – улыбаясь, сказал он.
– Что вы имеете, князь, в виду? – не поняла та.
Фельдмаршал рассказал ей о подписанной амнистии в пользу поляков и литовцев. Подошедший адъютант Кожухов шепнул Кутузову о прибытии Александра.
Главнокомандующий встретил государя у входа в залу. Он приготовил сюрприз, который позволил Александру показать свои блестящие актерские способности перед скоплением публики. Едва император, под овации собравшихся, вошел, как к его ногам положили знамена с золочеными наполеоновскими орлами, которые Платов недавно отнял у Бонапарта. Государь в тот же миг отступил с выражением величайшей скромности на лице.
– Виват его величеству, нашему государю! – воскликнул Кутузов.
Энтузиазм публики достиг предела. Рукоплескания долго мешали начать бал. Александр подошел к Фитценгауз. Назвав графиню самой хорошенькой женщиной Литвы, он пригласил ее на полонез, которым по традиции открывался бал.
«Гром победы, раздавайся! Веселися, храбрый Росс!..» – загремела с хоров мелодия Козловского.
– Ваше величество! А как же ваши недавние слова? – полусерьезно заметила она.
Накануне дня рождения императора виленская знать собиралась устроить пышное празднество, но Александр отказался от этой почести. «Я подумал, – говорил он тогда, навестив Фитценгауз в ее доме, – что в теперешних обстоятельствах танцы и самые звуки музыки не могут быть приятны…»
Государь тотчас придал своему миловидному лицу выражение крайней озабоченности и, наклонив лысеющую голову, объяснил по секрету:
– Что делать! Надо было доставить удовольствие старику…
Стариком он именовал, конечно, Кутузова.
Александр посвятил графине все танцы. Во время гросфатера музыка на миг была заглушена возгласами, донесшимися с другого конца залы. Там военная молодежь, не смущаясь присутствием государя, прокричала здравицу в честь фельдмаршала.
Император убрал тень недовольства, пробежавшую по лицу, и склонил голову вправо, как делал всегда, чтобы лучше слышать.
– Графиня! – сказал он. – Старик имеет все основания быть довольным. В этой кампании мороз сыграл ему в руку…
Боевые офицеры, окружившие Кутузова, вспоминали трудности пройденного пути, а иные, наиболее горячие, уже мечтали о Париже. Старый вождь не охлаждал их пыла. Раздалось несколько голосов с просьбой показать золотое оружие. Фельдмаршал послал Кожухова принести шпагу. Передавая ее офицерам, Кутузов, чтобы предвосхитить возможные восторги, ворчливым тоном сказал:
– А камни могли бы быть, право, и покрупнее…
И стал уверять, что заметит это самому государю.
Александр I уехал задолго до конца бала. Он еще раз обнял и поцеловал фельдмаршала, который растрогался и назвал его ангелом. Вскоре вслед за ним дворец покинула молодая графиня Фитценгауз.
В первом часу пополуночи, отходя ко сну, император продиктовал несколько коротких писем – жене, вдовствующей матери-императрице, Нарышкиной и председателю Государственного совета Салтыкову. В последнем говорилось:
«Слава Богу, у нас все хорошо, но насколько трудно выжить отсюда фельдмаршала, что весьма необходимо…»
«Храбрые и победоносные войска! Наконец вы на границах империи, каждый из вас есть спаситель Отечества. Россия приветствует вас сим именем. Стремительное преследование неприятеля и необыкновенные труды, подъятые вами в сем быстром походе, изумляют все народы и приносят вам бессмертную славу. Не было еще примера столь блистательных побед. Два месяца сряду рука ваша каждодневно карала злодеев. Путь их усеян трупами. Токмо в бегстве своем сам вождь их не искал иного, кроме личного спасения. Смерть носилась в рядах неприятельских. Тысячи пали разом и погибали. Тако всемогущий Бог изъявил на них гнев свой и поборил своему народу.
Не останавливаясь среди геройских подвигов, мы идем теперь далее. Пройдем границы и потщимся довершить поражение неприятеля на собственных полях его. Но не последуем примеру врагов наших в их буйстве и неистовствах, унижающих солдата. Они жгли дома наши, ругались святынею, и вы видели, как десница Вышнего праведно отметила их нечестие. Будем великодушны, положим различие между врагом и мирным жителем. Справедливость и кротость в обхождении с обывателями покажет им ясно, что не порабощения их и не суетной славы мы желаем, но ищем освободить от бедствий и угнетений даже самые те народы, которые вооружались противу России… Объявляя о том, обнадежен я, что священная воля сия будет выполнена каждым солдатом в полной мере…»
Главнокомандующий армиями генерал-фельдмаршал князь Голенищев-Кутузов-Смоленский
21 декабря 1812 года
Вильно.