1

Он снял все ордена и знаки отличия, скинул темно-зеленый с золотым шитьем генеральский мундир и в нательной рубахе грузно опустился на колени перед иконой.

Так вот куда вела его судьба! Так вот какое бремя взвалила она на старые его плечи! Все, что представлялось ему прежде – бывшей жизнью и строгим исполнением воинского долга, оказалось лишь подготовкой к тому, самому важному и единственному, на что предстояло решиться теперь!..

В струях ладана, в золотом мерцании бесчисленных окладов, среди тысяч зажженных свечей, под необъятным куполом Казанского собора двигались архиереи и дьяконы в фиолетовых и черных мантиях, с распущенными волосами и спускающимися на грудь волнистыми бородами; отворялись и затворялись в определенные службой мгновения золоченые двери…

Великая, страшная сила валит на Русь! Как во времена поганого Батыя…

Идут понаторевшие в искусстве убивать, отнимать, глумиться, насиловать отборные французские солдаты – хмурые санкюлоты и недавно еще пылкие роялисты, возведшие на эшафот собственного монарха, бывшие лавочники и трактирщики, крестьяне, позабывшие свой честный труд, отказавшиеся от республики и покорно склонившие голову перед узурпированной короной якобинцы. Идут не ведающие жалости наполеоновские ландскнехты, уже разграбившие Италию, Испанию, Швейцарию, Голландию, Германию, Пруссию, Австрию; идут, подгоняемые единственно ненасытной жаждой обогащения и новой наживы.

Идут, хоть и через силу, их союзники, угрозами и обманом вовлеченные французским вождем в свою многоплеменную рать. Идут цесарцы, униженные позором непрерывных поражений от Бонапарта. Идут итальянцы, неаполитанцы, испанцы, вестфальцы, баварцы, саксонцы. Идут поляки, жаждущие отмщения за все бывшие и мнимые обиды московитам. Идут пруссаки, тайно и глухо ненавидящие своего поработителя – Наполеона Великого…

Словно откуда-то издалека, словно слетая из-под купола огромного храма, доносились до Кутузова слова молитвы, которую читал соборный протоиерей Иоанн:

– Боже! Приидоша языци в достояние Твое, оскверниша храм святый Твой, положиша Иерусалим яко овощное хранилище, положиша трупия раб Твоих брашно птицам небесным, плоти преподобных Твоих зверем земным. Проляша кровь их яко воду окрест Иерусалима, и не бе погрябайяй. Быхом поношение соседом нашим, подражание и поругание сущим окрест нас. Доколе, Господи, прогневаиштася до конца? Разжжется яко огнь рвение твое? Пролей гнев Твой на языки, не знающие Тебя, и на царствия, яже имене Твоего не призваша, яко поедоша Иакова, и место его опустошиша…

Святейший Синод, коллегия епископов, которой Петр Великий заменил упраздненное им патриаршество, желая возбудить в народе религиозное чувство против завоевателей, объявил Наполеона предтечей антихриста…

Да, главное теперь будет зависеть от простого народа, сиречь от мужика. Того мужика, который тянул барщину, мучился, поставленный за провинность в рогатки; безропотно шел в солдатчину; бессильно плакал, когда его дочь помещик забирал к себе в сераль; рассерженный, уходил на Яик и Дон; случалось, доведенный до отчаяния, брался за топор и жег барскую усадьбу…

Того мужика, который с фузеей и тесаком, с саблей и банником побеждал при Кагуле, Фокшанах, Рымнике, Очакове, Измаиле, Мачине, на полях италийских и в пропастях Альп…

Велика сила дворянства и купечества, слов нет! Шпагой и капиталом отбиваются они от Бонапарта. Но все-таки именно от мужика, сидящего в курной избе, с крошечным, затянутым бычьим пузырем оконцем, за лучиной, которая освещает скудную трапезу – ржаная горбушка в крупной серой соли, луковица и жбан кваса, – зависит в конце концов: быть или не быть теперь России!..

Дворянство встанет и уже встало сплошной стеной: служилое и отставное, столичное и поместное, военное и чиновничье. Здесь единодушие. Лишь жалкие отщепенцы, верно, примут сторону супостата – из корысти или от глупости. Какому-нито озлобленному неудачнику, быть может, возмечтается погреть руки у костра, на котором пришельцы жгут наши святыни. Или дурак, тупо ненавидящий мать-Россию – все-де в ней черно и мерзко, не то что за кордоном, – захочет прокукарекать галльским петушком «Марсельезу», чтобы ощутить себя эдаким борцом за равенство и братство. Но выродков сих даже не стоит брать в расчет…

Русское офицерство, закаленное в битвах, и поседелые под выстрелами генералы – все это командиры умелые, без которых армия – ничто. Но и они ничто без армии. А армия – это и есть обученный воевать, славный своей стойкостью мужик-солдат. Не только соленым потом – кровушкой своей горячей поил он без меры орла русской военной славы! Теперь всем им вместе, соборно, настала пора особого подвига. Потому что совершенно особой, не похожей на обычную была начавшаяся война…

– Еще молимтеся о Богохранимой державе Российской и о спасении ея!.. – в утробном рыке заводился звероподобный, со скорбью на лице, огромный дьякон.

И Михаил Илларионович сквозь слезы повторял вместе с хором:

– Господи, помилуй! Господи, помилуй! Го-осподи, поми-и-луй!..

– А-а-минь! – густым профундо завершал дьякон…

Кутузов молился горячо, истово и при этом плакал – в чистом порыве, по-детски, навзрыд и со всхлипами.

…Он прибыл в Петербург из Молдавской армии, полагая тихо провести остаток дней своих среди чад и домочадцев. Наконец-то Екатерина Ильинична, на пятьдесят восьмом году жизни, могла видеть рядом своего беспокойного супруга. А сам Михаил Илларионович бесконечно радовался счастью обнять дочерей, внучек и внуков, утешить ласковым словом любимую Лизоньку. Ему нравился тихий сад при петербургском доме, где он предавался воспоминаниям в уютной беседке или принимал посетителей, которые мечтали видеть героя, увенчанного при конце боевого поприща столькими победами.

Вторжение в Россию полчищ Наполеона в ночь на 12 июня переменило все.

6 июля вышел манифест, призывающий всех подданных России на защиту Отечества. Дворянство составляло местные ополчения и называло для них предводителей. Кутузов был избран единогласно начальником Санкт-Петербургского ополчения. Простой народ следил за каждым шагом славного генерала, каждое слово его делалось известным всей столице, популярность его возрастала с каждым днем разразившейся войны. Когда Михаил Илларионович явился в театр на представление пьесы «Дмитрий Донской», публика встретила его рукоплесканиями. Однако триумф ожидал его в конце спектакля, после заключительного монолога, который с пылкостью произнес трагик Яковлев:

Здесь израненный, поддерживаемый князьями Дмитрий Московский, которого играл трагик Яковлев, встал на колени, прямо против ложи Михаила Илларионовича. Тотчас поднялся невообразимый шум в зале, стуки палками, крики:

– Кутузов! Кутузов!..

Уже тогда прозвучало в обществе: «Спаситель России…»

А угроза все нарастала. Падали один за другим города на западной границе: Ковно, Вильна, Минск, Полоцк, Орша, Витебск, Дорогобуж. Бонапарт стоял уже у дверей Смоленска…

В то время как Витгенштейн[18] прикрывал путь на Петербург и даже добился успеха 18, 19 и 20 июля над корпусом маршала Удино, главные события развивались на западе страны. Русским войскам, которые согласно догматическому плану прусского теоретика Фуля были разделены на две самостоятельные армии, не имея даже общего руководства, грозила опасность быть разбитым по частям. Главнокомандующий 1-й армией военный министр Барклай-де-Толли уклонялся от решающего сражения, к которому стремился Наполеон, и медленно отходил по Московской дороге на восток. Начальствующий над 2-й армией любимец солдат и офицеров Багратион с необыкновенным искусством выходил из расставленных ему силков и капканов и наконец соединился с 1-й армией между Витебском и Смоленском. Русские продолжали отступать…

Кутузов молился о ниспослании ему свыше святой помощи, но уже карты, планы, имена генералов и полковых командиров занимали его воображение. Он еще раз, сквозь слезы на лице, поглядел на икону Казанской Божьей Матери, о которой ходила молва чудотворной. Из-за богатого оклада, с кипарисовой доски, на него скорбно взирала Богоматерь с младенцем на левой руке, который посылал маленькой пухлой ручкой свое благословение.

Икона эта была привезена в 1612 году в Москву казанским ополчением и находилась в стане князя Пожарского. Именно ей приписывали чудесное избавление Москвы от поляков, в честь которого 22 октября того же, 1612 года было учреждено специальное празднество.

Теперь, через двести лет, престарелый вождь готовился повторить подвиг Пожарского, своего предка по матери, чтобы вскоре навеки успокоиться под этой самой иконой, здесь, в Казанском соборе…

2

«Граф Михаил Ларионович! Настоящее положение военных обстоятельств наших действующих армий хотя и предшествуемо было начальными успехами, но последствия оных не открывают еще той быстрой деятельности, с каковою надлежало бы действовать на поражение неприятеля.

Соображая сии последствия и извлекая истинные тому причины, Я нахожу нужным назначение над всеми действующими армиями одного общего Главнокомандующего, которого избрание, сверх воинских дарований, испытывалось бы и на самом старшинстве.

Известные воинские достоинства Ваши, любовь к Отечеству и неоднократные опыты отличных Ваших подвигов приобретают Вам истинное право на сию Мою доверенность.

Избирая Вас для сего важного дела, Я прошу всемогущего бога, да благословит деяния Ваши к славе Русского оружия и да оправдает тем самым счастливые надежды, которые Отечество на Вас возлагает.

* * *

Как часто официальный исторический документ являет нам картину, противоположную происходившему. Именно русский государь не желал избрания главнокомандующим Кутузова, не испытывал к нему доверенности и не связывал с ним надежд. Но все умы Петербурга и Москвы в один голос твердили о Кутузове. Огромная армия Наполеона неодолимо двигалась в глубь России. Не верилось, чтобы дело обошлось без измены: у всех на устах было имя Барклая-де-Толли как главного виновника. В армии и в свете повторяли мрачную шутку Багратиона о русском военном министре: «Наш Даву…»

Приходилось поневоле смирять свои антипатии, даже если это были антипатии самодержца.

Желая, по обыкновению, переложить ответственность на других, Александр поручил решить вопрос о главнокомандующем чрезвычайному комитету, в который входили председатель Государственного совета и Комитета министров Н. И. Салтыков, начальствующий над войсками в Петербурге С. К. Вязьмитинов, А. Д. Балашов, князь Лопухин и граф Кочубей. Члены комитета единогласно назвали Кутузова. Незадолго до этого, 29 июля, император специальным указом возвел Михаила Илларионовича в княжеское достоинство с присвоением ему титула «светлости».

Для принятия начальства над армиями Кутузов был вызван в Каменно-Островский дворец. Однако час, назначенный Александром для свидания, наступил, прошло еще несколько времени – главнокомандующий не являлся. Император с нетерпением, а затем и с гневом изволил осведомляться у дежурного при дворе графа Комаровского: приехал ли он? едет ли? Кутузова все не было. Несколько фельдъегерей разосланы были во все стороны, чтобы узнать, что случилось.

Наконец приехали с известием, что Кутузов в Казанском соборе служит молебен. Смирив августейшую гордыню, Александр принялся ждать.

3

Аудиенция у государя, в Каменно-Островском дворце, продолжалась более двух часов.

Это был тонко разыгранный спектакль, где каждый из актеров являлся и искусным режиссером общей пьесы. Поблагодарив Александра за оказанную ему высокую честь, Михаил Илларионович заверил его, что весь русский народ, от мала до велика, желал бы видеть во главе армий только любимого монарха. Александр прекрасно понимал цену этой фразы. В действительности Кутузов не признавал за ним ровно никаких ратных талантов – талантов, которыми государь так мечтал бы обладать. Со своей стороны, Александр не доверял ни высоким военным способностям, ни личным качествам Кутузова, которые, как признался он в интимном письме к самому доверенному другу – любимой сестре Екатерине Павловне, вызывали у него «отвращение». Но надо было отвечать комплиментом на комплимент.

– Народ назвал вас, Михайла Ларионович, на роль избавителя России от Бонапарте…

«Все словно с ума посходили, – в раздражении думалось государю, – сановники, военачальники, выборщики от дворянства. Каков старый ловкач! А моя Нарышкина? Она то и дело повторяет его имя…»

Александр I торжественно уполномочил Кутузова действовать по его собственному усмотрению. Одно строжайше запрещалось главнокомандующему – вступать в переговоры с Наполеоном.

– Я не заключу с ним мира даже на берегах Волги! – воскликнул император.

– Заверяю ваше величество, что в этом не может быть никакой надобности, – непререкаемым тоном обещал Кутузов. – Я скорее лягу костьми, чем допущу неприятеля к Москве…

Государь в ответ со своей обворожительной улыбкой приобнял генерала и коснулся своей свежей, розовой ланитой его старческой, обвисшей щеки, что означало поцелуй.

Утром этого дня, получив повеление явиться к Александру, Михаил Илларионович в кругу близких рассуждал: «До сих пор мы все отступали. Но, быть может, так и было нужно». Свои истинные мысли и намерения он, понятно, не хотел, да и не мог открыть Александру. Лишь молчаливой улыбкой согласия поддержал призыв государя перейти наконец к наступательным действиям.

Затем Александр приказал Кутузову, при благополучном обороте войны и занятии русскими войсками западных губерний, поступать кротко с теми жителями, которые по отношению к России забыли долг верноподданных…

Желая выказать свою полную доверенность верховному вождю, император ознакомил его с секретными письмами Багратиона, Ермолова[19] и некоторых других лиц, где в самых резких выражениях порицались действия Барклая-де-Толли.

«Багратиону, как главнокомандующему 2-й армией, сие извинительно… – подумал Михаил Илларионович. – Но Ермолову… Как может он, начальник штаба 1-й армии, порицать так своего командира!..»

Осторожный Кутузов всегда был столь тонок в обращении с подчиненными, что никак нельзя было удостовериться в полной его доверенности. Можно сказать, что до самого конца он доверял только одному человеку – самому себе. Письма Ермолова Александру заставили его переменить мнение о своем бывшем любимце, которого Михаил Илларионович выделял еще с похода 1805 года. Отныне Кутузов сделался к Ермолову заметно холоднее…

Спектакль близился к концу, когда Михаил Илларионович пустил в ход ключевую реплику.

– Ваша жизнь, государь, бесценна для России… – проникновенно сказал он. – Умоляю ваше величество довериться мне в ведении военных операций и отказаться от личного присутствия в армии…

Это был замаскированный, но тем более болезненный удар по самолюбию Александра, которому не могла не припомниться его молодая самонадеянность, так дорого стоившая в пору аустерлицкого поражения. Оставалось не заметить, о чем идет речь, и поблагодарить старого хитреца за благородство его верноподданнического чувства.

Государь проводил Кутузова от кабинета до передней комнаты. Возвращаясь к себе, он сказал ожидавшему его графу Комаровскому:

– Не я, не я, а нация его хотела. Что до меня… я умываю руки.

Михаил Илларионович добился, хотя бы на время, того, чего желал: самостоятельности. Теперь он готовился схватиться с покорителем Европы, унять которого, на заре первых побед Бонапарта, мечтал Суворов.

Здесь невольно приходит на ум сопоставление Кутузова с Суворовым.

4

Первое, что напрашивается само собой, когда думаешь о Кутузове, – это анти-Суворов.

В самом деле: Суворов худ, Кутузов толст, даже тучен; Суворов быстр, стремителен в движениях, Кутузов медлителен, малоподвижен, флегматичен; Суворов полдня проводит в седле, Кутузов в его же возрасте избегает верховой езды и даже просит жену, когда в 1800 году Павел I вызывает его из Вильны к себе в Гатчину, приискать в Петербурге «двух лошадей смирных». Суворов не любим прекрасным полом и, кажется, к нему равнодушен, он несчастлив в личной жизни; Кутузов вне боя, даже стариком, появляется в окружении молодых женщин, и прехорошеньких, он любящий и любимый муж, отец, наконец, дед, который осыпает заботливыми письмами, подарками, деньгами свое многочисленное семейство. Суворов умерен, если не сказать, аскетичен в еде; Кутузов – гастроном и сибарит. Суворов не любит себя внешнего, ненавидит зеркала и через силу позирует художникам; Кутузов, красавец в молодости, напротив, с видимым удовольствием дозволяет запечатлеть себя кистью и резцом. Суворов не терпит жизни в свете, избегает задерживаться в столице; Кутузов обожает балы, веселье, вызывает в Бухарест итальянскую пантомиму, а в Вильне не пропускает французских спектаклей, он является непременным участником интимных куртагов Екатерины II, где очаровывает и императрицу, и иностранных посланников, он блестящий вельможа и светский человек.

И самое главное. Суворов в бою не знает слова «ретирада», он весь в наступательном порыве, в смелом и дерзком поиске: «Ударь в штыки, коли, гони, бери в полон… Богатыри! Неприятель от вас дрожит…» Кутузов необыкновенно осторожен и осмотрителен, его излюбленный маневр – заманить, подстроить ловушку, перехитрить. Суворов для достижения цели – победа! – не щадит ничего и никого, начиная с самого себя; Кутузов стремится решить дело непременно малой кровью и почасту проливает слезы, слыша доклады о потерях, – оплакивает даже турок, мрущих от голода в осажденном лагере под Слободзеей…

Но явствует ли отсюда, что – в отличие от Суворова – Кутузов пассивен, недеятелен, что он полагается на течение судьбы, не вмешивается в ход событий? Никоим образом! Темперамент Кутузова огромен, но он скрыт, спрятан под маской благодушия и спокойствия. Вспомним еще раз, что натуре Кутузова свойственны необыкновенная театральность, артистизм – с притворствами, игрой, лукавством. Это не просто хитрость «старого лиса» (отзыв Бонапарта) – хитрость, которая принимает вид ума, но только вблизи глупости, а рядом с умом оказывается сама глупа; хитрость – ум для глупых. Нет, это род мудрости, аналог которой, если брать пример из отечественной истории, можно найти разве что в характере Ивана Андреевича Крылова, не случайно в своих баснях обращавшегося не раз к образу Кутузова. «Дедушка Крылов» и «дедушка Кутузов» обнаруживают глубокое внутреннее родство в их особенном народном уме, медленном упорстве, скрытой духовной силе.

Великий актер с младых ногтей, а в ветреной юности едкий пересмешник и острослов, не пощадивший и самого главнокомандующего графа Румянцева, Кутузов затем избрал себе удобную маску безмятежности, спокойствия и даже русской сонливой лени, подобно Ивану Андреевичу Крылову, тоже проведшему чрезвычайно бурную молодость и извлекшему из нее поучительные уроки. А что таилось под маской? Скрытность и потаенность мыслей и чувств Кутузова понуждала его современников принимать внешнее за подлинное, сокровенное. Лишь очень немногим был «виден» Кутузов истинный. Среди них был и Суворов, который не раз называл Кутузова своим соперником и, случалось, говаривал: «Я не кланяюсь, не кланяюсь Кутузову: он раз поклонится, а десять раз обманет…»

Кутузов не был анти-Суворовым, но не был он просто и учеником Суворова. Михаил Илларионович боготворил русского Марса и взял из его «Науки побеждать»[20] главное: опору на нравственную сторону воина, солдата. Однако полководцем Кутузов оставался совершенно самобытным, и отношение к войне у Суворова и Кутузова было различное. Это превосходно иллюстрируется уже опытом кампаний 1805 и 1811–1812 годов, где он словно бы репетирует свою будущую, главную войну. Он по-суворовски использовал лучшие черты русского национального характера в солдате – его долготерпение, выносливость, упорство, предпочтение ближнему, штыковому, бою.

Но в условиях народной войны, какой стала кампания 1812 года, еще более, чем когда бы то ни было, возрос нравственный фактор, который в конечном счете стал решающим. Одна сторона знала, за что она льет свою кровь, – за родной дом; другая, в лучшем случае, просто исполняла обычный воинский долг…

Потребовался полководец нового типа, и он явился в лице Кутузова.

5

11 августа Михаил Илларионович выехал из столицы в действующую армию.

Казалось, весь Петербург вышел на улицы. Перед домом Кутузовых, куда ни хватал глаз, стояла огромная толпа: нарядные атласные платья и капоты, украшенные фестонами и гирляндами, разноцветные соломенные, креповые шляпки с большими полями и длинными лентами и газовые чепчики; узкие в талии и преувеличенно широкие в плечах сюртуки с огромными бархатными воротниками, светлые жилеты с частыми пуговками, белые короткие матросские брюки из канифаса и черные высокие шляпы с большим развалом наверху. Лишь далеко назад и можно было приметить поневы, поддевки и армяки простого народа.

Когда Кутузов, под приветственные клики, садился в дорожную карету, племянник неосторожно спросил его:

– Неужели, дядюшка, вы думаете разбить Бонапарта?

Ласково улыбаясь и отвечая на рукоплескания толпы кивками головы, Михаил Илларионович сказал племяннику:

– Разбить? Нет… Но обмануть – да, рассчитываю!..

По всему городу народ провожал полководца пожеланиями счастливого пути и восклицаниями:

– Спаси нас! Побей супостата!..

На третьей станции, когда переменяли лошадей, он встретил в горнице двух немцев – маленького, толстого и высокого, сановитого; на своем языке они громко ругали Барклая. Это были Фуль, автор пресловутого плана войны с Наполеоном двумя отдельными армиями, и генерал от кавалерии Беннигсен, рассорившийся с военным министром.

Кутузов на превосходном немецком языке выразил удивление, что такие достойные люди удаляются от армии в час, когда в них должна быть особенная нужда. Затем, уже по-русски, он сказал Беннигсену:

– Леонтий Леонтьевич! Именем государя прошу вас ехать со мной…

Беннигсен пересел в его карету; Фуль последовал в Петербург.

Барон Леонтий Леонтьевич был мрачнее тучи. Только свою персону считал он достойной звания главнокомандующего, так как верил в свои лавры победителя над Бонапартом при Прейсиш-Эйлау, и жестоко, немилосердно завидовал Кутузову. Михаил Илларионович вез с собой в карете своего злобного врага.

Всю дорогу Михаил Илларионович держал на коленях топографическую карту и занимался рассматриванием местоположений. Изредка он отрывался от карты и, размашисто крестясь пухлой рукой, говорил, как бы не замечая молча сидевшего рядом Беннигсена:

– Господи! Донеси меня здорового до места моего назначения! Сохрани русскую армию в целости до того времени! Я об одном тебя молю: благоволи мне застать еще Смоленск в руках наших! И врагу России не бывать в первопрестольном граде ее!..

Из Вышнего Волочка Кутузов хотел было ехать на Вязьму. Однако земский исправник сообщил ему, что недалеко от нее замечены неприятельские разъезды. Беннигсен советовал отправиться прямо на Москву. Но Кутузов приказал исправнику отыскать где бы то ни стало самых лучших лошадей и везти себя сколь можно поспешнее к стороне Смоленска проселочными дорогами.

Едва он покинул Торжок, как встретил курьера из армии. Имея разрешение распечатывать привозимые оттуда бумаги, он узнал о занятии французами Смоленска. Весть эту Кутузов воспринял с большой горестью, которой не скрывал перед своими адъютантами.

– Ключ к Москве пал! – воскликнул он. – Боже мой! Ты оставляешь меня под конец дней моих! Ах! Первую ошибку сделал я за всю свою жизнь. Но себе ее не прощу, и она будет последней…

Несколько успокоившись, он продолжал:

– Непременно надобно мне было ехать прямо на Москву. Но я дорожил Смоленском, дорожил временем. Ну, так и быть, продолжу путь к Гжатску…

Там Михаил Илларионович встретил первый полк отступающей русской армии. Он тотчас приказал остановить карету и, выйдя из нее, постарался показать вид чрезвычайного удивления.

– Как! – воскликнул он, обращаясь к солдатам. – Кто бы мог меня уверить в том, что какой-либо враг мог сражаться на штыках с такими молодцами, как вы, братцы! – и пожаловал нижним чинам полтораста рублей.

Затем полки стали попадаться чаще; Кутузов внимательно вглядывался в мужественные лица под киверами. Заметив, что обоз какого-то генерала мешает идти полкам, он немедля велел очистить дорогу и громко, чтобы слышали в колонне, строго сказал:

– Солдату в походе каждый шаг дорог! Скорее придет – больше отдыха будет!..

Весть о назначении Кутузова главнокомандующим уже неслась впереди его кареты – перед Царевым Займищем жители выпрягли лошадей и с криками «ура» повлекли по дороге экипаж. В самом Царевом Займище войска поспешно начали готовиться к торжественной встрече. Михаил Илларионович застал полки в чрезвычайном волнении: солдаты суетились, чистились, тянулись и строились. Он, однако, останавливал их и ласково говорил:

– Не надо ничего этого. Я приехал только посмотреть, здоровы ли вы, дети мои. Солдату в походе не о щегольстве надо думать. Ему надобно отдыхать после трудов и готовиться к победе!..

– Вот то-то приехал, наш батюшка! – рядили в колоннах усачи, сражавшиеся под начальством Кутузова в Австрии и в Молдавии. – Он все наши нужды знает. Как не подраться под началом его!..

– Ишь ты! – удивлялись новобранцы. – Глаз один – а все видит!..

Барклай-де-Толли, не показывая обиды, отдал положенный рапорт. Он тяжко переживал, что его не понимают ни при дворе, ни – особенно – в армии, страшился, что отмена его тактики отступления даст Бонапарту решающий козырь и приведет к потере боеспособности армии в неравной битве…

Кутузов обнял его и похвалил вид и дух войск.

– Высочайшим повелением, – громко произнес он, – вручено мне предводительство первой, второй, третьей и Западной, бывшей Молдавской, армиями. Власть каждого из господ главнокомандующих остается при них на основании учреждения больших действующих армий… – И еще более возвысив голос: – Каждому приказываю исполнять свой долг!..

А по рядам мушкетеров, егерей, гвардейцев накатывалось уже могучее троекратное «ура». Это восклицание повторил весь расположенный невдалеке военный лагерь. Даже солдаты, шедшие с котлами за водой, узнав о прибытии Кутузова, побежали к реке с криком «ура», воображая, что уже гонят неприятеля. Тотчас явилась поговорка: «Приехал Кутузов бить французов». Солдаты видели в нем не вновь прибывшего командира, но полного распорядителя, давнего начальника их и свой талисман; почти не было полка и генерала, который не служил бы под его командой.

Армия и после долгой ретирады производила отличное впечатление. Особенной молодцеватостью и безукоризненной выправкой отличалась гвардия.

Грозно и неподвижно стояла тяжелая гвардейская пехота. Блестели на солнце медные, надраенные мелом орлы у рядовых на киверах с обшивкой из черной глянцевитой кожи, с черными волосяными султанами пирамидальной формы. Все было опрятно: четвероугольные ранцы, лосиные выбеленные ремни со скатанными по случаю тепла шинелями через плечо, походные серые рейтузы с медными пуговками и кожаной обшивкой. Выделялись красные воротники преображенцев, светло-синие – семеновцев, темно-зеленые – измайловцев и красные султаны ротных барабанщиков и флейтщиков. За шестью полками тяжелой пехоты стояла легкая – гвардейские егеря в киверах без султанов, в темно-зеленых мундирах, сверкая стальной щетиной трехгранных штыков.

Еще далее располагалась гвардейская кавалерия: бело-голубые кирасиры, красные офицерские мундиры кавалергардов и белые однобортные колеты рядовых, гвардейские драгуны в касках с густым черным волосяным плюмажем, гвардейские гусары в красных доломанах и синих чачкирах, или панталонах. А за ними колыхались бело-красные флюгера на пиках улан…

В то время когда главнокомандующий осматривал местоположение войск, в воздухе вдруг появился огромный орел и начал парить над его головой.

Кутузов снял свою белую бескозырку, и по рядам армии вновь загремело единодушное «ура».

– Ура! – кричали герои Аустерлица – кавалергарды.

– Ура! – вторили им преображенцы.

– Ура! – надсаживался некогда русый, а теперь сивый унтер-офицер Ярославского пехотного полка Семенов, которого уже не называли Чижиком, а почтительно величали «дяденька Сергей Прокопьич».

Оглядывая здоровым глазом усатые, курносые, загорелые лица солдат, Михаил Илларионович обратился к генералам, которые почтительно следовали за ним, и в наступившей тишине молвил:

– Ну как можно отступать с такими молодцами!..

Первым повелением главнокомандующего была отмена приказа Барклая штабным офицерам искать в Гжатске удобное место для оборонительных рубежей.

– Не нужно нам позади армии никаких позиций, – прибавил он. – Мы и без того слишком далеко отступили…

Однако на другой день, в дороге, Кутузов продиктовал письмо дочери Анне Михайловне Хитрово, находившейся с детьми в своем тарусском имении в Калужской губернии:

«Друг мой, Аннушка и с детьми, здравствуй!

Это пишет Кудашев, так как у меня болят глаза и я хочу их поберечь…

Я твердо верю, что с помощью Бога, который никогда меня не оставлял, поправлю дела к чести России. Но я должен сказать откровенно, что ваше пребывание около Тарусы мне не нравится. Вы легко можете подвергнуться опасности, ибо что может сделать женщина одна, да еще с детьми; поэтому я хочу, чтобы вы уехали подальше от театра войны. Уезжай же, мой друг! Но я требую, чтобы все, сказанное мною, было сохранено в глубочайшей тайне, ибо, если это получит огласку, вы мне сильно навредите…

Я чувствую себя довольно сносно и полон надежды. Не удивляйтесь, что я немного отступил без боя – это для того, чтобы укрепиться как можно больше…»

Не довольствуясь этим, через три дня он велел князю Кудашеву составить еще одно письмо, требуя, чтобы Аннушка безотлагательно выехала в Нижний Новгород:

«Папенька просит меня передать вам, что было бы неплохо, если бы вы поторопились с отъездом в ваше имение под Нижним Новгородом. Муж ваш имеет разрешение, и губернатор Калуги получил об этом приказ от папеньки. Надеюсь, что вам там будет покойно, и это такое надежное место, что я, быть может, решусь отослать туда и мою бедную Катеньку…

Папенька вполне здоров и более чем когда-либо надеется быть победителем. По его словам, он никогда не чувствовал себя таким спокойным и уверенным в победе, как в настоящее время. Молитесь за нас Богу, моя милая, и все пойдет как нельзя лучше…

Папенька вновь повторяет, что надо уехать…»

И – рукою Кутузова:

«Милые дети, Боже благослови! Надейтесь твердо на Бога!»

Это кажется почти невероятным. Но в качестве одного из возможных вариантов Кутузов уже тогда предвидит длительное отступление, сдачу Москвы, попытку Наполеона прорваться на плодородные земли юга России и отражение его на Калужской дороге…

6

Начав войну с Россией, Наполеон предлагал Александру I вести ее по-рыцарски. Он лицемерно мечтал о том, чтобы в перерывах между сражениями встречаться с русским государем на ничейной земле и за дружеским обедом обсуждать тонкости военного искусства.

Однако «Великая армия» с первых же своих шагов оказалась армией грабителей и насильников, весь Литовский край был опустошен, жители обречены на голод и даже гибель. Но бесчинства завоевателей приняли особо жестокий характер, когда Наполеон вступил в Смоленскую губернию, которая воспринималась французами как начало собственно России. Здесь мучительства и убийства сделались повсеместными – ответом было поголовное сопротивление. Смоляне покидали свои деревни, предавая жилища огню и скрываясь со скотом и кое-каким скарбом в густых лесах. Они нападали на французских фуражиров и отставших солдат. Ожесточение народа передалось и армии, потому что русская армия, со времен Петра Великого, была частью народа, а не сбродом авантюристов и профессионалов, продающих кому придется свою шпагу.

Так, впервые после Испании, но в исключительных, грандиозных масштабах, Наполеону пришлось столкнуться с тем, что за Пиренеями именовали «гверильей», – с народной войной.

Разве где-нибудь, кроме той же Испании, случалось наполеоновским завоевателям наблюдать такое, чтобы воины в одиночку, укрываясь за кустами и возвышенностями, отстреливались от целой роты? Чтобы против одного, окруженного со всех сторон солдата нужно было выдвинуть пушку, чтобы стрелять в него ядрами, как это пришлось сделать с русским егерем после Смоленска? А сколько таких егерей погибло, защищая и уничтожая врага, на пути к Смоленску, в самом Смоленске и после Смоленска!..

Кутузов прекрасно знал, что после сдачи Смоленска солдаты ожидают только одного: сражения с главной французской армией. Того же ждет генералитет – все, кроме Барклая, – ждет офицерство. Решающей битвы жаждут при дворе и в обществе. И все же…

И все же более всего Кутузов опасался самого страшного: потерять армию.

Будь его воля, он, верно, предпочел бы отходить далее в глубь России, тревожа и истощая полчища Бонапарта. Тем более что обещанные главнокомандующему в Петербурге резервы, как выяснилось теперь, существовали более на бумаге. Хотя формирование земского Тульского, Калужского, Рязанского, Владимирского и Тверского ополчений и подходило к концу, силы эти оставались в пределах своих губерний. Как и у ополчений Смоленского и Московского, полки которых все еще не присоединились к армии, у них почти не было огнестрельного оружия. Недавно взятые от сохи, отуманенные быстрым переходом от пашен в стан воинский, новобранцы горели усердием сразиться. Но их, понятно, еще нельзя было вести в бой с закаленными в боях ветеранами Наполеона. Таким образом, приходилось рассчитывать только на собственные силы, находясь в неведении, сколько солдат у Бонапарта: двести тысяч? двести пятьдесят? А от Гжатска до Москвы не имелось ни крепости, ни укрепленного лагеря, где можно было бы хоть на короткое время удерживать превосходящего силой неприятеля.

Сражение не обязательно, если рассчитывать только на стратегический замысел: Кутузов, мнится, измотает французов и так. Они погибнут от собственного многолюдства. И хладная глыба их уже начала таять…

Однако есть Россия – как народ, как общество, как мнение. И эта Россия требует битвы – прежде всего как победы нравственной. Битвы во имя сохранения твердости и веры. Кутузову были видны все опасности ее возможных и нежелательных последствий, в случае несчастья, и преимущества иного пути. Но каждого гражданина не сделаешь Кутузовым. Битва необходима в национальных целях, в интересах, которые выше военных. И этого как раз не понимает Барклай. Он действует как великий стратег. Но не как русский человек…

Итак, вопрос только в том, когда и где дать сражение. Ведь Бонапарт спит и видит то же самое, только с обратным расчетом: решающий бой – разгром русских – подписание победоносного мира. Именно так, по такой схеме, проводил он дотоле все свои удачливые кампании. Гениальный игрок, он одним счастливым ходом, одним неожиданным ударом ставил противника на колени. Кутузову в ответ придется терпеливо вязать свою мудрую сеть, как это он предлагал в 1805 году в Ольмюце и осуществил в 1811-м под Слободзеей.

Для него-то выигрыш войны никогда не сводился к выигрышу в сражении: существует еще великое множество составляющих, которые служат изматыванию и ослаблению противника или, по крайней мере, указывают на его изъяны. И все их надобно теперь взять в расчет. В том числе и положение в самой Франции, сыны которой оказались за две тысячи верст от своей родной земли…

Как очевидно сейчас, империя Наполеона стояла на недоброкачественном фундаменте. Ее величественный фасад с Вандомской колонной, отлитой из отнятых у русских пушек под Аустерлицем, скрывал обнищание, бесправие и упадок.

Победы всегда стоили дорого. Но наполеоновские – особенно. Народ во Франции был измучен бесконечными пошлинами и поборами, которые император много лет брал за все на свете, начиная с табака и вплоть до дверей, окон и труб. Победы – во имя чего?..

Империя при Наполеоне явила все отвратительные черты, которые только и характерны для тирании. «Душа и понятия у всех были до того принижены, забиты и исковерканы, что ни о каком разуме и мысли не было уже и речи, – отмечал В. В. Стасов. – Спрос был только на раболепство, на слепое послушание и безумные фанфары ликования. Удивительное было тогда умаление мыслительной способности у всех, удивительна была сила добровольного, покорного мрака!»

Не менее резко отозвался о французском обществе и самом императоре Анри Бейль, проделавший в качестве военного интенданта весь русский поход и получивший впоследствии всемирную славу под именем Стендаля. Им сказано о Бонапарте: «Он упивался отравой лести. Он утвердился в мысли, что для него не существует непосильных предприятий. Он уже не мог переносить противоречия; вскоре малейшее возражение стало восприниматься им как дерзость и к тому же еще как глупость… Вскоре его министрам пришлось делать вид, что они лишь раболепно излагают его мысли. Люди действительно даровитые отказались от своих должностей или, втайне над ним насмехаясь, стали притворяться, что разучились думать».

Ничего не осталось и от армии времен героической революции: солдаты прониклись грубо эгоистическим и монархическим духом. «По мере того как шитье на мундирах делалось все богаче, а орденов на них прибавлялось, – писал Стендаль, – сердца под ними черствели». Теперь уже армия ставила условия императору, а гвардия вела себя просто вызывающе и нагло…

Потеря Наполеоном чувства реальности – не это ли высветилось и в русском походе!

Кутузов один видел то, чего не видели все остальные, однако лишь по отдельным фразам, вырывавшимся у него в редкие минуты откровенности, можно постигнуть, к каким испытаниям готовил светлейший князь себя, армию и Россию.

Всю ночь размышлял он над картой и на другой день, 18 августа, к удивлению всех – от рядового до генерала, – приказал отходить к Гжатску. На следующий день армия выступила из Царева. Займища, прошла по Московской дороге через Гжатск, Колоцкий монастырь и потянулась к Можайску. Во время этих маршей Кутузов усилил войска резервами в пятнадцать тысяч, приведенными Милорадовичем.

Между тем посланные в тыл офицеры донесли, что, не доходя одиннадцати верст до Можайска, найдено выгодное место для боя близ мало кому известного села Бородина.