Каждый год в конце сентября я беру отпуск. Меня не влечет бархатный сезон на юге, я остаюсь в городе.

Рано утром я выхожу из дому и спешу в лес. Что тянет меня туда? Затихает шум машин и перезвон трамваев. Город остается позади. И вот я среди берез. Они стоят наполовину голые, и ветер ежесекундно срывает с них трепетные живые листочки, которые, описывая замысловатые траектории, мягко падают на землю. Ласковый золотой дождь, золотая земля, золотое солнце и воздух. И лишь стройные молнии белых, как снег, стволов берез.

Я не останавливаюсь, я иду дальше, я почти бегу, спускаюсь в Бабий лог. Ноги пружинят по болотистой почве, я продираюсь сквозь кусты. Они еще совсем зеленые. Грязноватый, замусоренный ручей. Домики владельцев мичуринских участков на другом берегу, огороженные колючей проволокой. Мимо, мимо. К реки. Я скатываюсь с бугра, подхожу к реке, зачерпываю пригоршню воды. Рыбаки в резиновых сапогах, стоящие чуть ли не по пояс в воде, косо смотрят на меня. Я могу распугать рыбу. Тишина кругом. Только чуть слышный шепот реки, да далекий гудок теплохода, да мягкий шелест ветра в ветвях берез.

Пусть не волнуются рыбаки. Я ухожу. Пожухлый Потапов луг остается позади с пустой теперь лодочной станцией, с грибками, под которыми сейчас скрываются от солнца только их собственные тени. Закрытые пионерские лагеря и случайная дворняга, которая все еще живет здесь, хотя дети давно в городе. Огромные лапы кедров, которых не страшит скорый приход зимы.

Кедровый бор выводит меня к Басандайке. За лето она почти совсем обмелела, и я перехожу ее вброд. Я с удивлением смотрю на странное смешение красок: золота и густой зелени, белых полос и могучих коричневых стволов. Они стоят вперемежку. Березы и кедры. Как юноши и девушки, приготовившиеся к танцу. Но я лишь на мгновение могу задержаться здесь. Я лезу в гору. Здесь снова пионерские лагеря. Асфальтированная дорожка над обрывом. Людей нет. Молчание. Говорит только лес. Вперед, вперед. Через поле не скошенной еще пшеницы, через овраги и разбросанные стометровыми пятнами березовые островки. Рябины, сползающие вниз по оврагу. Странные и родные, будоражащие душу. Мне легко, мне не терпится, я бегу все дальше и дальше.

Цель моего утра – Синий утес. Он возвышается многометровой стеной над грустной рекой. Серо-синий, кое-где изъеденный ветрами, размытый дождями.

Я пришел.

И я снова встречаю ее.

Она появляется среди берез, словно ждала моего прихода. Сегодня она не машет мне рукой. И не поймешь, веселая она или грустная. Она словно плывет по желтому ковру из сухих березовых листьев. Она останавливается в пяти метрах от меня и смотрит долгим взглядом.

—  Здравствуй, – говорю я.

—  Здравствуй, – отвечает она.

—  Значит, я увижу их?

—  Ты не передумал? Еще есть время.

—  Нет. Я все решил.

Она подходит ко мне и треплет волосы на макушке.

...Так было и в первый раз.

Я встретил ее здесь же. Много лет я прихожу сюда в конце сентября. Она, как и сегодня, словно возникла среди деревьев, черноволосая, в белом платье. Я посмотрел на нее. Нельзя было не посмотреть на нее хоть раз. Все равно она пройдет мимо. Все равно пройдет стороной. А она подошла ко мне.

—  Тебе не холодно в таком легком платье? – спросил я. Ведь было действительно прохладно, сентябрьское солнце уже не так греет.

—  Нет, – ответила она.

Мы замолчали. Да и о чем было говорить? Желтый дождь шелестел вокруг. Я и знал, и не знал ее. Она была похожа на женщину, которую я любил когда-то. Только это было давным-давно.

Она пошла, и я пошел рядом с ней.

—  Хорошо здесь, – сказала она.

—  Хорошо.

Мы подошли к обрыву. Противоположный берег Маны был низкий, заливной, весь в озерах и старицах. Горизонт отстоял от нас километров на двадцать и терялся в сероватой дымке. Я не хотел уходить, не уходила и она. Стоять с ней рядом было радостью, и я сказал:

—  Ты очень похожа на одну женщину.

—  Я знаю, – ответила она.

—  Ты не можешь этого знать. Это было очень давно.

—  Я все знаю.

—  Ты колдунья?

—  Нет-нет, – испугалась она. – Просто я все знаю.

—  Тогда скажи, как ее звали.

Она назвала ее имя. Назвала правильно и добавила:

—  Это и мое имя. Спроси еще что-нибудь.

Я не стал спрашивать, повернулся и пошел прочь от обрыва. Мне не хотелось ее ни о чем спрашивать. Она все знала. Я поверил в это. Я не хотел вспоминать то, что каждый день старался забыть. Но она догнала меня, остановила и потрепала рукой по макушке.

—  Не обижайся. Мне очень хотелось побывать здесь.

—  Пожалуйста. Я не буду мешать.

—  Всегда ты так. Разве дело в том, чтобы только не мешать?

—  Что же еще?

Она покачала головой. И грусть была в ее глазах.

—  Нарви мне букет. Я возьму его с собой.

—  Сейчас уже нет цветов.

—  Цветов нет, но есть листья. Разве они менее красивы, чем цветы?.. Я помешала тебе? Ты хочешь остаться один? Скажи тогда, зачем ты приходишь сюда?

Я не ответил.

—  Я приду сюда завтра, – сказала она. – А ты?

—  А я – нет.

—  Не верю. – Она повернулась и ушла, и растворилась среди берез. И тогда я бросился за ней, но не догнал, потому что некого было догонять. Только ветер вздымал маленькие вихри листьев и бежал дорожкой среди деревьев, словно это был ее след.

На следующий день я встретил ее с букетом листьев. Я излазил все овраги, стараясь найти красивые. Красные, оранжевые, темно-желтые и светло-серые. Букет ей понравился.

—  Почему ты не захотел этого сделать вчера?

—  Я боялся, – честно признался я. – Боялся, что не уйду от тебя.

—  Ты и тогда боялся, – тихо сказала она.

—  Когда тогда?

—  Когда у тебя должен был родиться сын.

—  Кто может знать, сын или дочь?

—  Но я знаю. У тебя родился сын.

—  Нет! Ты ничего не можешь знать. Это было давно. Тебя и самой-то еще, наверное, не было тогда... Да. У меня должен был быть ребенок. Но я не захотел этого. Струсил? Возможно. Тогда было слишком трудное время, чтобы рождались дети...

—  У других все же рождались.

—  Ну и пусть. Я ни о чем не жалею.

—  А ты совсем не изменился.

—  Ты говоришь так, словно знала меня раньше.

—  Знала.

В тот день мы больше не говорили об этом. Просто бродили по лесу, загребая ногами листья, разглядывая муравейники, смеясь и радуясь солнцу и прозрачному воздуху. Я помогал ей перепрыгивать через ручьи, переносил через маленькие болотца, потому что она была в летних туфлях. Я разглядывал ее украдкой. Да. Она была очень похожа на ту женщину, только той сейчас было бы не двадцать лет.

—  Хороший был день сегодня? – спросила она.

—  День был самый лучший, – искренне ответил я.

—  Ты уже однажды говорил это, – погрозила она мне пальцем.

—  Значит, сегодня еще лучше.

—  Мне пора. Я ухожу. А завтра снова буду здесь.

—  Где ты живешь?

—  Там же, где и ты. – И она ушла и снова затерялась среди берез, и маленькие смерчи побежали за ней, но не догнали и успокоились, улеглись желтыми полисами.

На следующий день я сказал:

—  Ты и есть та женщина, которую я когда-то любил.

—  Конечно, – согласилась она. – Я – это она.

—  Как можно поверить в возможность такого?

—  Но ты же сам пришел к этой мысли.

—  Значит, это возможно?

—  У нас стало возможным. А у вас нет.

—  У вас, у нас... Как это понять?

—  Я расскажу. Помнишь, в вашем классе учился один мальчишка? Белобрысый, худой. Он любил стихи и плохо справлялся с физикой.

—  Помню! Мы же с ним потом в одной роте служили.

—  Так вот. Он стал великим физиком. Он разработал теорию Возможных Миров.

—  Неправда. Его убили. Я был с ним рядом, когда он упал. Я вынес его, но он был уже мертв.

—  Расскажи...

—  Что рассказать?

—  Почему его убили, почему ты остался жить...

—  В разведке. Мы неожиданно увидели трех автоматчиков. Он встал передо мной. Он заслонил меня.

—  Вы увидели их одновременно?

—  Нет. Я чуть раньше. Он смотрел в другую сторону. Надо было нам упасть.

—  Ты и сейчас так думаешь?

—  Я часто думал, что мог заслонить его прежде, чем это сделал он.

—  Почему же ты этого не сделал?

—  Не знаю.

—  Так вот. Ты успел это сделать. Он вынес тебя к своим, но ты был уже мертв. Ты умер, а он остался жить.

—  Нет. Все наоборот. Ведь я стою перед тобой.

—  Это здесь. А в мире, который является для вас только возможным, тебя нет.

Я поверил ей, хотя не мог себе представить этого странного мира. Мира Возможного. И отсутствие себя в этом мире я не мог представить.

Был еще день. Я просил ее рассказать мне о Мире Возможного. И она рассказывала. И мир ее был прекрасен. Не своими городами и реками, не полетами, за пределы солнечной системы и радостным трудом. Он был прекрасен мыслями, чувствами и отношениями людей. Она рассказала мне про моих друзей. О белобрысом худом Поэте, который стал Великим Физиком. И о других, которых уже не было на этой Земле или о которых я ничего не знал. И чем больше она рассказывала, тем явственнее я понимал, что моя жизнь была цепочкой маленьких и больших предательств, невидимых окружающим, потому что они были спрятаны глубоко в душе; цепочкой страхов и сомнений, когда нужно было действовать прямо и решительно; цепочкой недомолвок, которые незаметно перерастали в боль и страдания других людей.

Я испугался любви к женщине, испугался, что она затянет меня в свой непонятный мне мир. И я посоветовал ей избавиться от ребенка, чтобы быть свободным. Я спрятался за спину своего лучшего друга, когда нам в лицо смотрели дула автоматов. Я не подал руки одному человеку, когда тот в этом нуждался, посмеялся над другим, когда этого не следовало делать, я ушел, когда мне не нужно было уходить, закрыл глаза, когда нужно было смотреть еще пристальнее, чем прежде.

—  Неужели все это правда? – я покачал головой.

—  Правда, – сказала она, имея в виду свое, потом посмотрела на меня и смолкла на полуслове.

—  Не смотри на меня так, – попросил я.

—  Что с тобой? – спросила она и погладила мен волосы длинными гибкими пальцами. – Ты поседел...

На следующий день она спросила:

—  Почему ты никогда не спросишь о своем сыне?

—  Так он все-таки родился?

—  Да, в нашем мире он родился. Ему уже двадцать два года. Он работает летчиком-испытателем и любит одну очень красивую девушку.

Она рассказывала мне о нем, а я все слушал, слушал, слушал. Мне хотелось знать о нем все: Мне хотелось видеть его. И тогда я стал просить ее, чтобы она привела его сюда.

—  Это невозможно, – сказала она. – Ведь его нет в вашем мире. И он не может появиться здесь.

—  А ты? Значит, та женщина еще жива, если ты здесь?

—  Да. Это должно быть так. Тебе не хочется увидеть ее?

—  Я боюсь.

—  Ты всегда боялся.

Она ушла и не появлялась целый год. А в этом году в конце сентября я увидел ее вновь. На том же самом месте. Она нисколько не изменилась. Ей снова было двадцать лет. Я бросился к ней и прижал к себе. И она не протестовала, только заметила:

—  Ты изменился за год.

Да. Она была права.

За год я изменился.

Теперь я был не только слушателем, я рассказывал сам, а она смотрела на меня удивленными и радостными глазами. И глаза ее говорили: «Тебе стало лучше...» Да. Я прожил беспокойный год. Лучший год в своей жизни.

Мы рассказывали друг Другу, а потом просто молчали, и желтые кружочки березового дождя падали нам на плечи.

—  Ты был у нее?

—  Был. Она не захотела меня видеть.

—  И ты ушел?

—  Нет. Я все же видел ее. И рассказал ей все.

—  Она простила тебя?

—  Нет. Но она улыбнулась.

—  Ты любишь ее?

—  Люблю.

—  Ты вернешься к ней?

—  Нет. Я ей не нужен. У нее есть семья.

И был еще день. И еще. Один счастливее другого. Она возникала среди белых стволов берез, и я бежал к ней. Мы сидели, обнявшись, у самой воды, и река медленно текла у наших ног, что-то шептала нам, чего нельзя было понять из-за ее глубины.

—  Я хочу посмотреть на ваш мир, – сказал я вчера.

—  Я ждала этого. Ты не боишься?

—  Нет.

—  Все равно это невозможно. Тебя нет в нашем мире. И ты не можешь в него попасть. Разве что на мгновение. Но тогда ты не сможешь вернуться назад. И, прожив мгновение там, исчезнешь, перестанешь существовать везде.

—  Все равно я хочу увидеть его, этот мир. И тебя, и сына, и Великого Физика, и всех остальных.

—  Подумай. Здесь мы могли бы встречаться еще долго.

—  Нет. Разреши мне все увидеть собственными глазами.

—  Хорошо. Подумай хотя бы до завтра.

...Она появилась среди берез, словно ждала моего прихода. Сегодня она не машет мне рукой. И не поймешь, веселая она или грустная. Она словно плывет по желтому ковру из сухих березовых листьев. Она останавливается в пяти метрах и смотрит на меня долгим взглядом.

—  Здравствуй, – говорю я.

—  Здравствуй, – отвечает она.

—  Значит, я увижу их?

—  Ты не передумал? Еще есть время.

—  Нет. Я все решил.

Она подходит ко мне и треплет волосы на макушке.

—  Поцелуй меня, – говорит она. – Там будет много людей.

Мы стоим, прижавшись друг к другу, двадцатилетняя женщина и я, уже совсем седой, поседевший в один день. Я чувствую, что она не хочет меня отпускать. Ведь теперь она потеряет меня навсегда. Она отталкивает меня и шепчет беззвучно: «Люблю».

—  Люблю, – говорю я ей.

—  Подожди меня здесь, – говорит она. – Я дам тебе знак.

Она уходит все дальше и дальше, медленными шагами, оглядываясь и останавливаясь на секунду. Обнимает березу. Может быть, ей трудно идти, или там кнопки неведомого мне аппарата.

Она отрывается от ствола, выпрямляется, зовет меня к себе. И я иду к ней.

Я хочу хоть на миг увидеть мир, в котором я не испугался своей любви, мир, в котором я не убил своего сына, мир, в котором я не предавал своих друзей, не прятался за их спины.

Я иду к тебе, моя молодость! Возьми меня хоть на миг!

Ветер взвивает сухие желтые листья, создавая маленькие стремительные вихри. Ветер режет лицо, сушит глаза... Я иду, и она все ближе, ближе. Остался один шаг...