Кабинетом я вполне серьезно называл кухоньку, крохотную, два метра на два. Но здесь все-таки можно было уединиться.

— Так что у тебя, Федор Михайлович, с квартирой?

— Ерунда, — отмахнулся я.

— А все-таки?

— Да, понимаешь, мы ведь живем в заводском доме. И в случае, если я съеду отсюда, завод немедленно вселит в квартиру своего очередного.

— Логично, — кивнул Афиноген.

— А Учреждение тоже желает поселить сюда кого-нибудь из своей очереди. Раз мне Учреждение дает, то уж старую квартиру ему за это подавай непременно.

— Так ведь у Учреждения, вроде, никаких прав на нее нет.

— Нет, — согласился я.

— В чем же тогда дело?

— Геннадий Михайлович не может дарить мне четырехкомнатную, да еще заводу двухкомнатную.

— Да что же он дарит заводу? Его же собственное? И при чем тут дарить?

— При всем при том. Непосильно для Учреждения так разбрасываться квартирами.

— Тут мой стариковский ум ничего понять не может. Тебе обещали квартиру?

— Обещали. Резолюция горисполкома даже есть.

— Так в чем же дело?

— Там написано об улучшении жилищных условий писателя Приклонова.

— Ну?

— А если мне дадут новую квартиру, а старую заберет завод, то получится, что я получил новую квартиру, вместо того чтобы улучшить.

— А это что, не одно и то же?

— Как видишь, не одно.

— Ничего не понимаю. Тебе обещали квартиру?

— Обещали. Уже три раза давали... но не до конца. Тут все дело в том, что мне не квартиру положено, а улучшение жилусловий...

— Совсем ты меня, Федор Михайлович, запутал. Ты мне одно скажи, дадут тебе квартиру?

— Нет.

— А что тебе сделают?

— Улучшат жилищные условия.

— А каким образом можно улучшить жилищные условия?

Я обомлел. Смотрел на Афиногена, но не видел его Где-то над затылком возникла точка. Не дышать, задержать ее на мгновение. Сказать: "Так..." Так, так все так. Все мгновенно связалось, расставилось по местам, превратилось в рассказ. Это у меня часто бывает. Возникает точка, в которой уже заключен рассказ. Только бы не спугнуть его. Все еще смутно, подсознательно, но рассказ-то готов. Готов! А как и почему, объяснить не могу. Да и не хочу. Готов рассказ про квартиру, про то, каким образом можно улучшить жилищные условия. Про везучего человека Артемия Мальцева, его жену, детей. Про друзей их. Я уже знал рассказ до последней точки и... еще не знал его. Но это обычно, нормально. Сейчас нужна была только ручка да бумага. Все получится. Я никогда не спешил писать. Приятно носить в голове рассказ, существующий пока лишь в виде точки. Это как секрет, как тайна. Торопиться нельзя и в то же время уже хочется написать этот рассказ. Так, так, все так. Наверное, я глупо улыбался,

— Тьфу, — сказал Афиноген. — На тебя смотреть, так счастливее человека нет.

— Сейчас нет.

Носились же в голове всякие сюжеты. Многое было начато. У меня всегда в работе полтора десятка рассказов. А вот этот вспыхнул, и все в миг изменилось. И что мне теснота! Что мне тещин храп! У меня ведь есть нечто! Я, может, и запел бы сейчас, да вот только не умел.

— Сколько раз ты уже "вселялся" в новую квартиру?

— Трижды, Афиноген Каранатович. Трижды.

— Тогда тоже причины были?

— Были, были причины. В первый раз оказалось, что нецелесообразно селить всех писателей Фомска в один дом...

— А сколько вас всех?

— Пятнадцать.

— И в тот дом всех поселили?

— Никого не поселили.

— При чем тогда: всех?

— Вот этого, Афиноген Каранатович, не знаю.

Давай, давай, Афиноген. Спрашивай. Что еще нужно. Какое-то слово. Крутится оно возле, а не поймешь. Какое-то одно слово для рассказа нужно.

— А во второй раз?

— А во второй раз выяснилось, что в городе пять тысяч семей живет в подвалах.

— Как это выяснилось? Что, до твоего случая никто этого не знал?

— Знали, наверное.

— Ты представляешь, сколько нужно домов, восьмидесятиквартирных, чтобы всех выселить из подвалов? Шестьдесят с лишним!

— Да там тогда ошибка с ордером произошла.

Ошибка! Ошибка с ордером! Вот ведь что нужно-то было: ошибку, ошибочку милую, маленькую такую, настолько очевидную, что она никому не бросится в глаза. Да я ведь уже столько месяцев про ту ошибку со своим ордером знал, а ошибка для рассказа в голову не приходила! Почему же это так? Не знаю. И никогда не узнаю. Но уж теперь-то все в порядке. Радуйся, Артемий Мальцев! Афиноген своим вопросом создал в моей голове рассказ. Фантастический рассказ о твоей квартире!

— Понимаешь, Афиноген... ха-ха! — Меня просто распирало от смеха. Не удержишься никак.

— Развеселая, я вижу, у тебя жизнь, Федор Михайлович.

— Не жалуюсь... Ха-ха-ха... Фу! Ты прости меня, Афиноген Каранатович. — Я еще раза два хохотнул и все же успокоился. — Там в ордере стояло: пятьдесят семь квадратных метров. А на самом деле в квартире было сорок семь квадратных метров. Кто-то описку сделал. Вот если бы в ордере площадь была записана правильно, мы бы квартиру получили. Ну, а когда разобрались, уже поздно было. Да и не я, конечно, разобрался, а те, которые въехали.

— Бред собачий! Ордера, подарки, метры! Еще ждать будешь?

— Нет, Афиноген Каранатович, не буду я ждать. Мы с Валентиной решили, что нам новая квартира не нужна.

— Ну, молодец!

— Да... Зашел я на следующий день в писательскую организацию... Ответственный секретарь спрашивает: ну как, мол, дела с квартирой? Нормально, отвечаю. — Ну вот, а ты волновался, нервничал, не верил! — Не дали, говорю, квартиру. — Как не дали?! Это почему еще не дали?! -Я объясняю. А он: пиши объяснительную записку! Квартиру он не получил? Нам их что, каждый квартал дают?! Я и написал. Все, как в пьесе, по лицам. А в конце сообщил, что подарки мне не нужны.

— Не нужны?.. Что же теперь делать будете?

— Ничего, жили ведь раньше, проживем и еще.

— Тьфу! Баранья голова...

— Так ведь здесь ничего не поделаешь. Заколдованный круг. Вот если бы у меня вовсе квартиры не было...

— Да-а... — сказал Афиноген.

— А ты-то сам, Афиноген Каранатович, вспомни, как развертывались дела с нуль-упаковкой. Ведь была она, была! Сам, своими собственными глазами видел! И другие видели. Ведь двое людей очень даже просто проникли в макет Марградского универмага. А потом получили телеграмму от ученых: с одной стороны, вроде бы, действительно, существует эта нуль-упаковка, а с другой — нет ее и не может быть никогда. Как это понять? Так ведь дело и заглохло.

— Там совсем другое дело, -нахмурился Афиноген. — Там ведь для проникновения нужен был вполне определенный человек. Может, в комиссии такого не оказалось?

— А поезд? А пасека? Тут ведь специальные люди. были не нужны! И все равно — было, не было.

— Для проникновения в нуль-упакованный мир всегда нужны люди определенного психологического склада. Это дело сложное.

— Конечно. Нуль-упаковка — сложное, а квартира — простое.

— Должны же ведь понимать, что у всех, кто работает, есть свое рабочее место. А у писателя оно дома! Дома! Ему, кроме жилплощади, бумаги да ручки, больше ничего не надо.

— Как не надо?

— Ну, это другое. Вдохновение, работоспособность и прочее. Но писать-то, писать где?! На кухне пишешь? По ночам?

— На кухне, — согласился я. — Тут ничего поделать нельзя. Конечно, тещин храп загонит меня в психолечебницу, но уж там и отосплюсь... Это что-то ужасное — храп. Камера пыток. Интересно, была или нет в средние века пытка храпом? Мне почему-то кажется, что была. Никому не выдержать.

— Уж не потому ли ты и про камеру пыток написал?

— Может быть. Не знаю. Написал и все. Это снимает напряжение. Напишешь, как мучили человека и вроде самому легче станет. Не один ты такой. Только если я и пишу что ужасное, то только про себя, про Федю Приклонова, то есть. Да был, был такой Федор Михайлович Приклонов. Казань брал. В опричнину попадал. А что дальше — неизвестно. Отделали или отпустили. В "Ономастиконе" Веселовского сначала прочитал. Есть там упоминание о Приклонове. А потом уж и временем этим стал специально интересоваться. Но все рука не поднималась. Не хватало чего-то. А вчера вот заснуть никак не мог, встал да и написал.

— И продолжение будет?

— Теперь, раз начал, будет. Я его сквозь время хочу протащить. И в настоящее, и в будущее.

— А почему их там у тебя три?

— Сам еще не знаю. Но почему-то получилось три.

— А с Главным распорядителем абсолютными фондами все так и оставишь?

— Что значит — оставишь? Я ничего не брал, так и оставлять нечего.

— У вас, писателей, все на заметке. Где-нибудь да и вставишь.

— Возможно. Ручаться не могу.

Да что тут ручаться?! О той истории, которая произошла со мной, я писать не хотел. Противно было. А вот о другой... Я ведь мог, мог выдумать Геннадия Михайловича! Так вот о том, другом Главном распорядителе я действительно хотел написать. У меня уже и сюжет был в голове. Собственно, он начал складываться еще там, в приемной, когда меня привезли на "Волге". Этот рассказ я не чувствовал в виде точки. Он складывался по частям, по следам событий, по отпечаткам событий в моем сознании. Рассказик должен был получиться веселым и безобидным. Я знал, что писать про Главного распорядителя абсолютными фондами реалистический рассказ не стоило. В моих глазах Главный распорядитель был нетипичен.

— Я тебя вот еще о чем хочу спросить, — сказал Афиноген. — В твоем рассказе в нашем времени оказался другой Приклонов?

— Пожалуй, что так, — согласился я.

— Почему, пожалуй? Ты же ведь писал рассказ, тебе и знать! Так тот или не тот?

— Скорее всего не тот.

— Нашего-то Приклонова в кандалы не заковывали?

— Нет. На дыбу поднимали, а в кандалы — нет.

— А почему же ты, Федор Михайлович, в кандалах оказался?

— Ну вот. И ты туда же... Производственная травма. Да и не травма даже, а так, пустяк, даже в санчасть не обращался.

— А железка?

— Что железка?

— Откуда цепь с кольцом взялась, Федор Михайлович?

— Придумал.

— Та-ак... А почему Валентина Александровна вдруг в каком-то НИИ оказалась? Она ведь, кажется, в Политехническом работает? Преподавателем...

— А в рассказе она в НИИ работает. Это ведь все-таки рассказ, а не хроника жизни нашей семьи.

В большой комнате началось какое-то движение. Загремел таз. Торопливо пробежали в коридор Ольгины подруги.

— Федя, — открыла дверь кухни Валентина, — "Скорую" опять вызывать надо. Маме плохо.

— Сейчас, — ответил я. И Афиногену. — В автомат бежать надо.

— Пошли. Позвоним. Да и домой мне пора. А ты, Федор Михайлович, как-нибудь заскочи ко мне на днях. Дело есть.

— Ведь сколько раз говорила, — сказала Валентинам — попроси в писательской организации, чтобы тебе телефон поставили.

— Телефон! Еще чего захотела. Хм... Телефон. Не так-то просто.

— А бегать по автоматам легче?

Пелагея Матвеевна сидела на диване, закрыв лицо мокрым полотенцем, по которому в таз ручьями бежала кровь. Кровь шла из носа. Вот уже с месяц, как только началась очередная эпопея с квартирой, иногда по нескольку раз в день случалось это.

— Да не надо "скорую", — донеслось из-под кровоточащего полотенца. Каку холеру ее вызывать.

— Я все же вызову, — сказал я.

Соседка уже ушла. Дочь и жена суетились возле Пелагеи Матвеевны. Подруги, распрощавшись, выскочили на лестничную площадку.

Я вызвал "скорую", вернулся в квартиру, сообщил, что машина вот-вот придет, и снова вышел, чтобы встретить врача.

Афиноген ждал меня внизу. По его лицу было видно, что он что-то хочет сказать мне. Но тут подошла "скорая".

Врачи сделали, что могли, и уехали. Ничего непоправимого в тот вечер не произошло. Потекла, потекла у старухи кровь из носу, да и перестала.