1

Страна Регистратура встречает меня своей всегдашней суетой.

Позвольте мне пропеть хвалебную песнь регистраторам и в их лице – всем работникам всех справочных служб. Я люблю находиться здесь, в самом сердце, а точнее сказать, в солнечном сплетении всей поликлинической жизни. От того, как работает регистратор, как ответили больному, как нашли карточку, зависит, с каким настроением больной придет ко мне в кабинет.

Насколько мне придется меньше сил потратить на убеждение и на лечение больного, часто зависит от регистратора. И наоборот: если больного «завели» уже на подступах – увы!

Здесь как бы оперативный штаб. Здесь мелкие и крупные наши тайны, здесь выплескивают свои эмоции не только больные, но и врачи: у нас нет ординаторской.

Здесь, по этой тонкой стеклянной перегородке, проходит граница, которая делит окружающую среду на две четкие половины – они и мы. Они – это пациенты, мы – это сестры и врачи.

Насколько же бываем «мы» не защищены на своей половине от произвола (т. е. своеволия) «их», знает подчас только регистратура.

– Нет, я не могу больше! – Это моя коллега, доведенная до порога терпения. – Они вызвали меня на температуру тридцать восемь! Прихожу, а у них уже три дня назад все прошло!

Говорит: «Извините, доктор, я на прием опоздала, вы мне справку не дадите?» Ребенку уже восемь лет! А я топала на восьмой этаж пешком, без лифта!

– Да, да, – кивает регистратор, киваю я.

А что сделаешь? Таких случаев сколько угодно!

Иногда вызывают только потому, что у них лифт в доме сломался – лень по лестнице на прием идти. И врут, врут. Врут про температуру, про сроки болезни, про то, как лечились и как не лечились.

Как-то меня вызвала восемнадцатилетняя девица (мы обслуживаем «детей» до восемнадцати лет), пытаясь убедить меня, что простужена. Однако «выхлоп» из ее рта говорил совсем о другой причине недомогания.

Как это врачу доказать, подтвердить?

Нет такого механизма, который защищает участкового врача от поведения больных, граничащего с прямым издевательством, по крайней мере от унижения. Часто встречают – не стесняясь, в нижнем белье, в неприбранной квартире. Не берут из рук пальто, не ставят стула, куда присесть. Вызывают ради больничного, не слушая назначений и тем более не выполняя их.

Иногда вызывают брезгливо, как нечто противное, но необходимое, не пуская дальше кухни своей богатой и ухоженной квартиры. Подозрительно косятся на твои, видавшие виды, туфли, на не очень модное и недорогое пальто. Иногда, наоборот, ребенок находится в такой грязи, что не знаешь, как подступиться.

Нет четких критериев, когда надо принимать вызов, а когда можно спокойно, на законных основаниях, отказать. Особенно тяжело во время эпидемий, когда число вызовов зашкаливает за двадцать, и врачи работают на грани своей физической выносливости.

Вот тогда вызов «на тридцать девять», когда на самом деле оказывается, что «тридцать семь и два, вчера было», воспринимается, как тяжелое оскорбление человеческого достоинства врача.

Нет механизма, который не позволил бы больному врать ради каких-то своих целей.

Как, по какому механизму, может больной ответить за вранье? Хоть какая-то оплата должна быть врачу, если вызов на дом не является необходимым. Может быть, деньги остановят врущих?

Это одна из причин, наряду с нищенской зарплатой, почему молодые врачи не идут в участковые. Посмотрите, кто в поликлинике – старая гвардия в основном.

Реклама: хотите, чтобы вас унижали каждый день за нищенскую зарплату? Хотите, чтобы при этом на вас лежала ответственность за чужую жизнь? Хотите, чтобы вас постоянно ругали – за плохо оформленные документы, за короткие записи, и т. д. и т. п. Хотите при этом сдавать кучу нужных и не нужных отчетов? Отучитесь шесть лет и приходите к нам в поликлинику участковым врачом!

Эдакая мрачная получилась у меня другая сторона моей медали! Ведь на первой стороне по-прежнему сияет она – бескорыстная, чистая и профессиональная помощь людям! Она закрывает собой всю черноту другой стороны. Иначе работать было бы невозможно! И я держу свое врачебное достоинство, держу, несмотря ни на что, пытаясь в любой ситуации остаться – сначала врачом, «лечителем», а затем уже – все обиды, все унижения, и все другие издержки профессии.

Помогите участковому! Помогите своему участковому педиатру, государственные мужи! Или вы даже не знаете, что мы еще есть? Мы не вымерли, мы остались в детской поликлинике, мы еще ходим на первый патронаж к новорожденному, мы еще лечим ангину и ветряную оспу!

Вспомните себя, маленького, обмазанного зеленкой! Вспомните, с каким почтением ваша мама встречала участкового врача, как прибирала квартиру перед его приходом.

Сохраните тех, кто остался в поликлинике, как редкий вид, занесенный в Красную книгу!

Глас вопиющего в пустыне.

Я молюсь, всегда молюсь про себя, и так вот выдерживаю другую сторону медали. Может быть, то, что я стала участковым сейчас, уже в такие зрелые годы, и не случайно.

Ты, Боже, привел меня сюда в тот момент, когда я могу уже выдержать эту работу. И я смотрю на своих коллег с нежностью, как на собратьев по ремеслу и по духу.

– Сколько там сегодня у меня вызовов? Девять? Помоги, Господи!

2

Участок мой не далекий, рядом с поликлиникой. Машиной пользуюсь редко, в основном хожу пешком. Хожеными-перехожеными, меряными-перемеряными дорожками.

Наблюдаю по дороге, как сменяют друг друга времена года. Появляются первые почки, затем деревья вдоль реки покрываются яркой зеленой листвой, так что даже начинает кружиться голова от зеленого цвета.

Потом наступает любимая моя пора – золотая, желтая, красная, малиновая осень. Взлетает над кронами деревьев пронзительная небесная синь, открывается великая тишь и благодать природы.

Затем опять зима, мороз, шуба, шарф, шапка – бедный участковый! Хочешь не хочешь, а раз двадцать, а то и больше раз в день – оденешься и разденешься.

Трудный для меня еще один момент – весна, когда сходит снег и проявляется на поверхности многострадальной земли все, что скрывали трехмесячные слои снега. Вылезают пробки от бутылок, всевозможные обертки и кучи собачьих отбросов. Как же не любим мы землю свою!

Но земля снова и снова прикрывает нас, прощает нам – и вот появляется трава, какие-то кустики, скрываются и грязь, и пробки, и обертки. Жизнь продолжается!

На вызовах я свободна, у меня нет спешки, в промежутках между вызовами я могу размышлять.

И вот только усталость подстерегает… На грязных тротуарах, в темноте лифтов, на лестничных площадках, в прихожих чужих квартир. Стоит себе молча, ждет, пока я не выдержу, разозлюсь, закричу.

Сколько сил у меня для сопротивления?

* * *

3

Первый вызов к мальчику лет шести. Встречает бабушка, старенькая, почти глухая.

Мама и папа на работе. Бабушка протягивает записку – мама написала все, что было с мальчиком, и все, что давала ему. Смотрю ребенка, и поскольку не вижу ничего, кроме обычной простуды, внутри себя соглашаюсь с происшедшим и пишу маме ответное послание. Что сделаешь, зарабатывать надо. Мать решила сама, что ей важнее.

Выхожу на площадку, вызываю лифт. Могу сказать, что знаю все площадки на своем участке. Где написано: «Спартак – чемпион», где что еще – непечатное.

Как землю свою не любим, так и площадки лестничные не любим, и лифты. Чего здесь только нет! Очень трудно было в начале работы, пока не привыкла, – кружилась голова, мутило от грязи и запаха в подъездах.

А вот лифты как я люблю! Это друзья мои! Какова была бы моя работа без лифтов? Грязные, вонючие, обшарпанные – но ездят, ездят, великие труженики!

Как вхожу, всегда говорю ему (лифту):

– Привет, друг! Все служишь?

– Да, служу! – отвечает он мне.

– Вот спасибо! Тогда – поехали.

За два года работы застряла в лифте только один раз, и то была вызволена достаточно быстро. Это они мне отвечают любовью на любовь.

4

Второй вызов к ребенку взрослому, но ему явно очень плохо. С порога вижу, что плохо. Глотать не может совсем, слюна течет на платок. От температуры губы сухие, глаза ввалились. «Ребенок» на первом курсе университета, не хотел пропускать занятия. С трудом разжимаю ему рот, призвав и к его совести, и к выдержке, и к терпению.

Диагноз-то в принципе ясен, но надо посмотреть. Конечно, это перитонзиллярный абсцесс. Надо вскрывать, и чем раньше, тем лучше. Пишу направление, вызываю «Скорую».

Объясняю маме, что произошло:

– Понимаете, это нагноилась ткань вокруг миндалины. Если не вскрыть, может быть тяжелое осложнение. Даже очень тяжелое!

Мать и сама понимает, что дело плохо.

В таких случаях отходит на второй план и то, как тебя встретили, и то, какая квартира, и то, какая мама и какой ребенок. Это и есть основное, ради чего мы ходим по домам.

Мать суетливо собирает вещи, видно, как они выпадают у нее из рук

– Недаром мне сегодня во сне зуб выдергивали!

– Да, сердце матери всегда чувствует! Ничего, мальчик взрослый, сильный, справится, даст Бог.

Я успокаиваю их, как могу, и провожаю на «Скорую». Хорошо, что быстро приехали.

Медленно отхожу от подъезда. Сны, сны, сны! Где летает сейчас та бабочка, которой любовался Конфуций?

Отношение мое к снам – православное, я стараюсь не особо обращать внимания на простые, «текущие» сны, понимая, что если будет воля Божья на то, то и пойму свой сон, и запомню его, как было со мной не раз.

Но были у меня три сна, которые оказались значительнее яви. Можно сказать, что даже крещение свое я увидела во сне. В первом сне.

После некоторых катаклизмов в своей жизни, через много лет после того, как я молилась перед колокольней, я увидела во сне своего отца. Семья моя была в этом плане сборная – мать считалась идейным коммунистом и членом партии и не была крещеной. Отец же был крещен в детстве, но тоже верующим не был, хотя и в партию вступать не хотел. И вот вижу я своего отца, в страшном виде восстающего из могилы. И как только он встанет, так что-то тянет его опять вниз, и затем все повторяется вновь.

– Папа, папа, как мне тебе помочь? Что мне делать? – кричу я.

Тут появляется высокая женщина, одетая в белое, берет меня, как котенка, за шиворот и говорит мне:

– Сколько же можно тебе твердить, и тыкать тебя носом, чтоб ты наконец пошла в церковь, и положила двенадцать земных поклонов перед Господом! За себя и за всю свою грешную семью!

Я проснулась. Сон был такой силы, что я вышла на кухню, упала на колени и стала молиться за себя и за свою грешную семью. Но облегчения не наступало – ведь я была некрещеной.

И тогда я пошла креститься, не совсем еще понимая, что делаю. Пошла креститься, чтобы положить эти двенадцать поклонов в церкви. Что и сделала, оставшись после крещения в церкви одна. Понятие же об основах веры и воцерковление пришли значительно позднее.

* * *

Второй сон приснился на самых первых шагах сознательной веры, когда церковь стала входить в мою жизнь. Муж у меня в то время пил, и частенько пил с нашими соседями. Соседка работала официанткой, возвращалась домой поздно, часто таща с места своей работы полные сумки продуктов.

Иногда она и нас угощала булочками и пирожками со своей работы. Я не отказывалась. Вообще, мы не ссорились, но совместные пьянки мужа с ней, и ее мужем переносила плохо.

И вот ругаюсь я, а муж мне говорит:

– Ты ее (соседку) совсем не жалеешь! Как она, бедная, на своей работе корячится за кусок хлеба!

Тут меня и понесло:

– Да, говорю, ты ее жалеешь, а меня, врача, ты не жалеешь! Да я работаю в десять раз больше ее! Ты квасишь с ней, вот и защищаешь! А она… И т. д.

Заснули кое-как. Слышу во сне голос:

– Вставай, пора тебе служить! Облачайся и выходи к алтарю!

Я оторопела:

– Я ведь женщина!

– Ничего!

– Но я ведь службы не знаю! Сейчас я молитвенник возьму и буду по молитвеннику служить…

– Нет, ты служи то, что ты знаешь!

Я вижу себя в церкви, но не в алтаре, а возле поминального стола, где я служу, многократно повторяя одну-единственную фразу: «Блаженны нищие духом, ибо их есть царство небесное»

Я повторяла эту фразу всю ночь, во сне, потом, проснувшись, я повторяла ее все утро, испытывая мучительный стыд – оттого, что превознеслась в своей гордыне над другим человеком.

Мужу сказала:

– Извини, что-то понесло меня вчера. Я так про соседку не думаю, честное слово. Наболело просто…

* * *

Третий сон – когда уже более-менее стала разбираться в церковной жизни. Я подружилась с семьей нашего священника и стала как бы семейным врачом у них. Часто, очень часто болели его дети – двое детей, мальчик и девочка. Болела и матушка, и сам священник: кашель, простуда, пневмония, и снова все сначала.

Я устала. Устала их лечить, устала за них бояться.

Иногда мне казалось, что батюшка плох, и я реально переживала за его жизнь. И уколы кололи, и травы пили, и все, что знала, и чего не знала – все делали.

Вечером молилась я:

– Господи! Что мне делать? Как мне их лечить? Я боюсь, не умрет ли батюшка.

А ночью вижу: стою я перед длинным столом, за которым молодой, но совершенно седой человек, очень спокойный. Позою и лицом похожий на «Девочку с персиками», только с длинными и прямыми седыми волосами.

– Ты не должна бояться, – говорит он мне, – пока волосы отца Александра не станут такими белыми, как мои, он епархии не сменит. Спокойно лечи его как лечила. Теперь спрашивай, что еще хотела спросить.

А я хотела спросить о монашестве. Очень хотелось иногда оставить все и уйти в монастырь. А муж, а дети? Временами сердце разрывалось от несоответствия этого стремления и всего того, что приходилось делать ежедневно.

Я не задавала словами своего вопроса, а только услышала ответ:

– Не обязательно монахом быть на земле. Можно и на небесах быть монахом. Не рвись!

Я проснулась совершенно спокойной. Ушел у меня мучительный страх за батюшку и за семью его. Насчет монашества – тоже как бы легче стало, перестало мучить.

Через месяц подарил мне батюшка «Письма Оптинских старцев», и там, в одном из писем, прочла я о том, что есть такие люди, которые становятся монахами на небесах, уже после смерти. Так подтвердился мой сон. Осталось только удостоиться этой небесной чести.

Вот такие три сна. Три сна как вся жизнь.

И стихи, посвященные другу моему, священнику, отцу Александру.

* * *

5

Следующий вызов – в дом постройки то ли позднего Сталина, то ли раннего Хрущева.

Тихо доживающая свой век трехэтажка, со своим грибком на стенах, со своими мышами и кошками, со своей скрипучей деревянной лестницей.

Здесь, в одной комнатке двухкомнатной коммунальной квартиры, живут бабушка с внучкой. Эту комнатку бабушка получила после отселения, по суду от собственной дочери-наркоманки. Сюда же забрала и внучку – так и живут вдвоем, матери и отцу девочки дверей не открывают. А чего открывать – если придут, так только украдут чего-нибудь, и все.

Комнатка бедная, но чисто. Бабушка ненамного меня старше, но выглядит настоящей бабушкой. На лице – застывшее выражение заботы, обиды, и еще чего-то – безнадежности, что ли.

Девочка простужена. Стараюсь выписать лекарства недорогие, но проверенные. Бабушка обычно все назначения выполняет. Сижу у них чуть дольше, чем надо. Поговорили и о ценах на продукты, и о рано наступившей осени. И только в конце разговора она оттаяла чуть-чуть и говорит:

– У дочери обнаружили… что она ВИЧ-инфицирована. СПИД у нее. Сама позвонила, сказала, что надо малышку тоже проверять.

– Проверили?

– Да, слава Богу, у девочки ничего нет.

– Вот уж действительно слава Богу!

С тяжелым сердцем покидаю этот маленький дом. Хорошо, что бабушка жива, хорошо, что за внучкой смотрит. Бывают и хуже варианты.

Что же это с нами случилось, а? Что будет с нами, когда умрут наши бабушки?

* * *

Я верю, верю, что можно избавиться и от наркомании. Трудно, но можно, с Божьей помощью.

Конечно, мой собственный опыт не совсем типичен. Ведь я была наркоманкой – от боли, а не для кайфа. Но я прекрасно помню, как это было! Я помню ощущение! Я помню тягу. Я помню, как ходила кругами вокруг процедурного кабинета, ожидая минуты укола.

Ходила, хотя ходить, от боли, было невмоготу. Я помню свою истерику, когда мне вкололи седуксен – вместо омнопона!

Тогда, как только диагноз мне был поставлен, меня перевели в самое лучшее в Ленинграде спинальное отделение, уложили на щит. Кончились слезы и сопли, начались будни – лечение, подготовка к операции. Пришел мой лечащий доктор, огромного роста мужик по фамилии Гарбуз и говорит:

– Наркотиков больше не получишь!

– Доктор, я не могу, у меня такие боли!

– Все, ты уже у нас, боли у тебя пойдут на спад! Переходим на анальгин с димедролом.

Я, конечно, мучилась первое время. Это сейчас я понимаю, что переживала ломку. Как меня выворачивало! Капельницы, огромные шприцы анальгина с димедролом – сначала по три ампулы того и другого, потом по две, потом по одной. Когда по одной – это уже все прошло, остался только невроз, страх.

Боль действительно прошла, и вот наступил тот день, когда я сказала:

– Давайте я попробую сегодня заснуть просто с таблетками.

Это произошло ровно через месяц после поступления в это отделение.

То есть в достаточно жестких условиях можно пережить и ломку, и тягу. Ни на чем – на анальгине с димедролом.

Самое важное – тот самый момент мотивации, который я называю про себя «любовь к жизни». Мне хотелось Жить! Я слишком дорожила жизнью, своим сознанием, своим как бы расположением внутри жизни, чтоб спустить все это за пару ампул морфина.

У тех, кто погибает сейчас, нет ее. Нет любви к жизни. Среди прочих аспектов и причин – у них нет любви. У них нет любви – хоть к чему-нибудь, хоть к кому-нибудь, даже к своим детям, даже к себе.

Погибающие без любви – погибающие без Бога.

И мы, бабушки и дедушки, смотрим им в след и судорожно обнимаем внуков, пытаясь удержать хотя бы их у разверзающейся бездны.

Помилуй, Господи, и бабушку, и внучку! Помилуй, Господи, и дочь, и зятя.

Выведи их, Господи, неисповедимыми путями твоими, выведи их туда, где сгорают в любви твоей все прегрешения наши, вольные и невольные!

Спаси, Господи, детей и внуков наших!

6

Первый патронаж к новорожденному – это всегда некое действо, которое сродни чуду. Вхожу, спрашиваю: кто? Мальчик? Девочка? Не двенадцать фей и не волхвы – а детский врач и медсестра, Это мы входим в дом вслед за родителями.

– Разворачивайте, разворачивайте полностью! Первый раз надо смотреть все.

Девочка. Действительно чудо. Маленький человек, у которого уже есть все. Открытый сгусток бытия, огромный потенциал в маленьком свертке.

Мама выглядит усталой именинницей.

Я смотрю девочку как врач, по определенной, отработанной временем схеме. Проверяю рефлексы, переворачиваю на животик, что вызывает громкий «Ах!» у мамы, у бабушки, у молодого и ошарашенного папы.

Первая беременность, первые роды. Слава Богу, все хорошо.

Множество вопросов:

– Доктор, а это что за прыщички? Доктор, она чихает! А что нам ей давать, чтоб животик не болел?

– Старайтесь в первые дни ничего не давать, просто сами держите диету. Успокойтесь сами и дайте ей адаптироваться, дайте ей привыкнуть к вам. Вспомните себя в новом месте! И не грузите ее, не грузите себя – все будет хорошо. Дети обычно вырастают.

Мало рождается детей. Пусть растет на здоровье.

Сегодня у меня, как никогда – два патронажа. Сейчас направлюсь на второй.

7

Здесь меня встречают попроще. Попроще и жилье, и мать. Нет ни бабушки, ни папы – мать одна дома.

Разворачиваемся, смотримся. Мальчик хороший, правда, желтуха приличная. Маме уже за тридцать. У меня правило – новорожденных сначала смотрю, потом уже маму расспрашиваю, чтобы первое впечатление было не замутнено ничем.

От восьмой беременности, вторых родов. В середине мед. аборты, шесть раз.

– Доктор, второй раз замужем. Никак родить не могла, лечилась. Муж, слава Богу, любит, все ждал, сына хотел. У него своих детей нет, а у меня старшему уже двадцать лет!

– Да, конечно, молодец, что решилась! Новый человек всегда радость, а если от любви, то радость вдвойне. Крестить будете?

– Обязательно!

– Вы уж простите меня, что вам скажу, только вам надо покаяться в абортах, исповедаться перед тем, как будете крестить малыша. Снять надо с души этот груз.

Эта фраза не находит отклика. Очень трудно понять, в чем каяться, зачем? Мы хоть и крещеные, да все материалисты. Не воспитали нас, не понимаем, где тут вина. Мы не видим убийства, так как не верим, что там уже человек – от самого момента зачатия. А все вокруг танцует и кричит: «Занимайтесь сексом!», «Ты беременна – это временно!».

Упаси Бог сказать в молодежной среде, что аборт – убийство собственного ребенка! Хорошо, если просто обсмеют, а то и побьют! И не только в молодежной.

Сколько должно пойти времени, чтоб воспитать мировоззрение? Как и где надо кричать, как и где молчать? Я не знаю…

* * *

Я все это пережила на своей шкуре. Крестилась я уже после двух родов и четырех абортов. Вернее, после трех родов. Первенец погиб тогда, во время болезни.

Сказали мне, что благодать крещения снимает с человека все грехи, но пекло что-то, ворочалось внутри, и я решила все-таки на исповеди сказать священнику об абортах. Именно решила, а не каялась, ибо, как и эта женщина, в глубине души не испытывала ничего, кроме недоумения. Почему нельзя? Я сама вправе решать – рожать или не рожать! И никого я не убивала!

Назначил мне священник епитимию: каждый день Петрова поста – по двенадцать земных поклонов перед иконой Богородицы. Кланяюсь-кланяюсь, а в душе не шевелиться ничего. Как-то даже пропустила один день. Но дисциплина взяла свое. На другой день думаю – пропустила, значит, сегодня мне надо двадцать четыре поклона положить.

И вот тут стронулось что-то внутри. Вдруг ощутила я панический ужас, ощутила жуткую боль. Увидела раздираемые внутри меня маленькие тела. Это было не моментальное, а имеющее длительность действие. Я как будто переживала это несколько раз. Потом я как бы увидела их – сначала того, который погиб во время первого кесарева сечения. Про себя я называла его по имени. У него было имя, было давно.

– Я не виновата! – прокричала я ему.

– Я знаю! – ответил он.

Потом второй – это тоже был мальчик. Откуда-то изнутри появилось его имя.

– Меня заставили!

Действительно, рожать второго мне не разрешили – было еще мало времени после первого кесарева.

– Я знаю!

Потом девочка, и снова мальчик. Я снова знала их имена, но на этот раз даже маленького оправдания у меня не нашлось.

Последняя – маленькая девочка.

– Прости! Я не знаю, что сказать тебе…

– Я знаю!

Они ушли, и я осталась одна. Я была распластана на полу. Я была опустошена, выпотрошена. Я не помню, как вернулась к обыденной жизни. Я вернулась к жизни человеком, совершившим смертный грех.

Прости меня, Господи! Простите меня вы, мои нерожденные дети! Простите, простите, простите! Прости, Господи, нас – и меня, и эту женщину, в чьей квартире сегодня новорожденный, и многих, многих нас. Прости…

8

Опять грязный подъезд, и мой скрипучий, верный друг – лифт.

– Привет! Поехали на восьмой!

Уже подъезжая, понимаю, что сейчас ждет меня. Настраиваюсь на самое трудное. Как ни странно, там квартира верующих людей. Может, ошиблась? Нет! Звоню.

Мать в длинной юбке, в платке. На лице выражение заискивающее и одновременно упрямо целеустремленное.

– Слава Богу, доктор, это вы! Мы так переволновались, мы тут так переживаем! У нас Сашенька в пятницу температурил, мы вызывали дежурного, но мы ему не очень доверяем, и мы решили сегодня вызвать еще и вас. Вы уж посмотрите, пожалуйста, повнимательнее, ради Бога! Мы вас так ждали, так ждали! Я тут уже травки заварила, молоко теплое давала… И воду свяченую давала, и маслицем мазала…

Она будет еще долго говорить. Голос слабый, с придыханием, как бы извиняющийся. Я знаю, что и мне она не доверяет, потому что не доверяет никому, даже себе, и не буду называть, кому она не доверяет еще.

Может, она еще какого-нибудь доктора уже вызывала, кроме дежурного и меня.

Вся комната заставлена иконами, даже лампадка висит. На столе – молитвенник и медицинская энциклопедия.

Вся ее фигура выражает некое благочестие – она не притворяется специально, это у нее в крови. Это не игра, а плавный переход – от православного сознания собственной греховности к комплексу собственной неполноценности. Это тоскливая и вывернутая наизнанку гордыня. Это – тщеславная тоска, глубоко внутри ущемленная, неосознанная, мучительная для себя и для других.

Здесь понятие греховности, это вот показное благочестие – просто удобное прикрытие собственной несостоятельности. Но не дай Бог напрямую сказать ей об этом – это дело умного священника. Или, может, только Божье?

И не дай Бог сказать, что вообще можно меня было не вызывать – действительно, простуда на исходе.

Эта мамаша уже писала жалобу – на моего коллегу, который однажды попал к ним во время дежурства, в воскресенье, примерно год назад. Когда я только пришла на этот участок, меня о ней сразу предупредили. Учти, мол, есть такая «богомолка», она из тебя всю душу вытрясет. Будет вызывать по десять раз на одну простуду, а потом ходить жаловаться.

Моя рука с трудом поднимается, чтобы перекреститься на ее иконы – Бог ни в чем не виноват.

Такая «богомолка» может многих от веры отвратить.

Температура у Сашеньки уже упала. Сашенька бледный, нервный мальчик лет одиннадцати. Что-то не нравится ему, он чувствует фальшь в поведении матери, и он пытается грубить:

– Ма, ну перестань, я уже почти выздоровел! Зачем ты врача вызывала? Что ты лезешь со своими травками? Не буду я ничего полоскать!

Тяжело у них в доме. Я пытаюсь успокоить мальчика:

– Надо еще немного горло пополоскать, хотя уже и не болит. Курс лечения надо выдержать хотя бы пять дней. Успокойся, мама тебе желает добра.

«Никогда не говори «никогда». Я не возражаю матери. Медицина имеет дело с людьми, и чем ненадежнее человек, тем больше вероятность непредвиденного осложнения. Сейчас, как только я скажу, что у мальчика ничего нет, сразу возрастет вероятность осложнений. Опыт удерживает меня, и я молчу, киваю. Лучше я перетерплю всю необоснованность этого вызова.

Опять, опять я говорю себе то, что говорю всегда: «Ты видишь нас, Господи, видишь нас с высоты своей! А мы слепы. Мы не знаем, за каким плевритом скрывается остеомиелит позвоночника, за какой ангиной стоит ревматизм, за какой назначенной таблеткой нас ждет аллергический шок. Мы не знаем, за каким неврозом – истинное страдание, за какой иконой – какая вера, за каким нервным мальчиком – будущий монах, а за каким – опустившийся бомж. Тонкая нить веры связывает меня с Тобой, не позволяет разувериться в Твоей высшей справедливости.

Я, слепая дочь Твоя, снова, тыкаюсь в углы, снова ощупываю руками дорогу перед собой и снова не знаю – зачем, для чего ты проводишь меня среди этих людей, зачем опять сердце мое рвется от жалости и боли, от неумения помочь, от невозможности что-либо изменить. Зачем опять слова вязнут у меня в глотке, и ничего, кроме «выздоравливайте!» не могут произнести! Помилуй меня! Помилуй ее! Помилуй нас!»

– Выздоравливай, Саша! А вы, мамочка, успокойтесь да больше к Богу обращайтесь – Богу доверяйте, он вам все подскажет, даже как простуду лечить.

Все, больше не могу!

* * *

9

До следующего вызова длинный переход, успею прийти в себя, успокоиться. Осталось немного, и нельзя допускать мысли об усталости, нельзя пожалеть себя – иначе будет труднее вдвойне.

Дом девятиэтажный, этаж пятый, квартира двухкомнатная – с мебелью семидесятых годов.

Пыльные книжные полки с давно нечитанными книгами, изданными в те же года. Пушкин, Маяковский, серия «Классики и современники». Как мы гонялись за ней когда-то!

Странно, но мы не понимаем, какие мы одинаковые. Есть квартиры, обставленные в семидесятых, есть – в восьмидесятых. Типовая мебель, типовые ковры, типовые книги.

И те, кто сейчас ремонтирует свое жилище, устраивая «евро ремонт» вряд ли думает о том, что тоже использует некие типовые схемы, которые тоже устареют, уступив место новым.

Признаю это, как факт, и позволяю себе погладить типовые книги семидесятых, как старых добрых друзей. Спасибо.

Вызов – подарок судьбы. Ветряная оспа. Только несколько слов для мамы, несколько слов для симпатичного больного – по поводу зеленых конопушек.

Болей, дитя! Сколько ветрянок у тебя еще впереди – и первая дружба, и первое предательство; и первая любовь, и первое разочарование.

Болей, дитя, болей и выздоравливай!

10

Следующий вызов – к настоящим психбольным. У девочки – эпилепсия, а у мамы – не знаю точно, что, но знаю, что в психдиспансере на учете.

Про них – знаю, что на учете, а про других – может быть, не знаю, а может, они просто до диспансера пока не дошли.

Участковый врач ежедневно работает на грани. На грани основной проблемы психиатрии. Где норма, где патология? Такая вот прикладная проблема. Простуда и аппендицит – не спрашивает, стоит ли больной на учете.

Часто температура, боль – такое обостряют, такое высвечивают в человеке, что не знаешь, как подступиться к нему. Этих же, своих я знаю.

В квартире есть еще один человек – бабушка. Бабушка у них – художник. Все стены в маленькой однокомнатной квартире увешаны пейзажами. Насколько я понимаю, пейзажи хорошие. И бабушка не выглядит психбольной. Только усталость – старость, которая не видит покоя.

Может, если бы кто помог продать им эти картины, стало бы им легче материально, а то, кроме пейзажей, в доме – вопиющая нищета. Какая-то кушетка под голубым покрывалом, пара стульев. Белье старое, грязное.

У девочки – приступы эпилепсии не частые, она учится в обычной школе. Учится слабенько, но пропускать не хочет, всегда просит скорее выписать. Признаков деградации личности практически нет.

У мамы – есть. Мама неопрятна, в сбившемся набок платке. Многословна. Все, что я говорю, записывает в блокнот.

– Все забываю, доктор, все забываю…

Весь блокнот испещрен непонятными записями. Она пишет на каждом вызове, пишет, пишет…

Я назначаю лечение. Как ни странно, обычно они все покупают и всегда лечат. Я только назначаю – подешевле. Так и ухожу.

Я не знаю статистики. Знаю только, что много у нас больных психических, так много, что ни одна статистика учесть их не может. Больно, грустно.

В своих странствиях по поликлиникам и больницам, в основном по хирургическим отделениям, я много видела разных людей: и больных, и здоровых, и пограничных. Видела и как врач, и как соседка по палате.

Сколько раз сидела рядом с людьми в послеоперационном психозе. Это как раз тот вариант, когда болезнь, наркоз и сама операция вдруг выворачивают человека наизнанку, выплескивая наружу все самое потаенное, все самое грязное, что скрыто в человеческой душе.

Только став верующей, прикоснувшись к безднам человеческой греховности, стала я понимать, что выворачивает наружу послеоперационный психоз. И что, бывает, лежит в нас, «нормальных», ожидая своего часа.

Психоз – не тема для стихов. Извините меня, темы возвышенные.

* * *

11

Квартира прекрасно отделана, дорогая мебель, зеркала, огромный телевизор. Полы затянуты дорогим паласом.

Мамаша молодая, растрепанная, в квартире, извините, бардак. Как будто специально разбросаны кругом всевозможные вещи. Тут же на столе – засохшая, грязная посуда.

Ребенок двух лет, вся кожа в сухих бляшках, сопли – размазаны по щекам. Кашель сухой, навязчивый. Это мой постоянный пациент. Смотрю горло. Язык красного цвета – от чупа-чупса. Этот малыш – аллергик.

В вазе – опять апельсины! Много раз уже разговаривала и убеждала мать, целые лекции читала.

1) Яйцо, рыба, шоколад, цитрусовые, малина, клубника. Все овощи и фрукты красного и желтого цвета. Затем – молоко и молочные продукты. Пух, перо, ковры, кошки, рыбки, собаки, морские свинки.

2) Консультация аллерголога, кожные пробы. Экссудативный диатез, атопический дерматит, обструктивный бронхит, бронхиальная астма.

Если не убрать первого, будет второе, по порядку возрастания или вместе. И почти не бывает исключений.

У нас в вазе – апельсины, в комнате – аквариум и ковры, а мы пьем кларитин, а потом уже и ингалятор нам нужен в лошадиной дозе.

Плачет по нас не только причина духовная, плачет по нас и примыкающая к ней причина материальная. Вот она, смотрит на меня – неумение, нежелание ограничить себя в своих желаниях, а иногда и просто прихотях.

Ведь вместе с ребенком и маме, и папе придется ограничить себя – а не желают! Все, что угодно, купят: дорогие таблетки – но не диета! Не ковры! Не ограничение!

За два года моей работы из множества детей аллергиков, только одного вытянули родители без лекарств, соблюдая вышеизложенные правила. У него был страшный, сплошной, мокнущий дерматит и постоянный, незатихающий кашель. Вызывали меня каждую неделю по два раза. Потом перестали, и вызвали как-то месяца через четыре. Ребенок стал практически чистым. В пустой комнате, с паркетными полами, с полным отсутствием мягких игрушек, на специальных матрацах и подушках. На полной противоаллергенной диете.

– Мы тоже на диете, доктор! – сказал молодой, симпатичный папаша. – Мы ему эту аллергию передали с генами и теперь решили вместе выздоравливать. Мы уже начали диету расширять, уже едим немного творога, вроде, пока ничего, не высыпает.

Маленький аскет прекрасно себя чувствовал. Что будет с тобой дальше, маленький аскет? Я надеюсь, что мужество твоих родителей будет вознаграждено. Твоя иммунная система придет к норме.

И ты впитаешь, вместе с твоей овсяной кашей на воде, всю силу и мощь добровольного отказа, всю красоту аскетизма и всю чистоту любви твоих родителей. Ты впитаешь всю мудрость Божьей воли, дающей человеку испытания – по силе его.

И с этим познаешь свою, человеческую силу.

А пока я вновь читаю свою лекцию, вновь назначаю кларитин, спазмолитики, вновь пугаю бронхиальной астмой. А что пугать – вот она, рядом.

Посоветовать бы мамаше этой – для начала просто в квартире убрать.

12

В комнате темно, сумрачно, застойный запах табака. Мать – лет сорока – сорока пяти, голос сиплый, кашляет сама достаточно красноречиво – чуть-чуть больше, чем на обычный бронхит курильщика.

Девочка лет двенадцати, бледная, серая, под глазами круги. Тоже бронхит, после нелеченной простуды. Температура – тридцать восемь. Скорее всего, пневмонии нет, надо попробовать просто хорошо полечить.

– Как у вас табаком пахнет! Надо проветрить, что ли.

– Да, доктор, я курю, и много курю. Бросить не могу, пыталась уже не раз, но не могу. С мужем пока разводилась, пока скандалы шли, пока ругались – привыкла так, что вообще изо рта сигарету выпустить не могу. И дочка переживает, стала все время болеть.

Не брошу я в нее камень. Пусть бросит тот, кто не грешен.

На свете историй, типа «как я бросал курить», существует не меньше, чем историй типа: «как у меня болел зуб». Вот еще одна, моя.

Я курила больше двадцати лет. Сначала – бросать даже не пыталась. Потом – стал добивать кашель, и стала я пробовать бросить. Один раз даже продержалась месяц. Всего было четыре попытки.

Четвертая попытка произошла, когда я уже была верующей, когда уже понимала, что курение – не просто привычка, а некий символ моего порабощения. Тот случай, когда ты раб, но не Божий. Вроде бы понимаю, вроде бы молюсь, но… Я продержалась две недели, причем в жутких муках, напоминающих ломку. Болели кости, особенно выбаливали челюсти, зубы. И через две недели моя дрожащая рука снова потянулась к сигарете.

Прошло еще около года. Однажды, в конце исповеди, уже после того, как священник прочел надо мной разрешительную молитву, я вернулась к нему и как бы выпалила:

– Батюшка, я никак бросить курить не могу!

Стыдно мне было это произносить. Иногда легче десять раз сказать: «жадность», чем сказать: «я у Петрова вчера рубль украл». Вот что-то наподобие и со мной было – на исповеди никак раньше сказать этого не могла.

Священник ответил мне неожиданно мягко:

– Ничего, милая, бросишь! – ответил он мне.

Я жила по-прежнему еще около месяца, и курила, и не чувствовала никаких перемен.

Накануне происшедшего, в пятницу, я читала лекцию детям десятого класса – как раз о вреде курения, о наркомании, о СПИДе. Рисую на доске схему и ловлю себя на отчетливой мысли: «Да, я курю, но какое счастье, что уж наркотики – никогда больше меня не коснутся!»

А в воскресенье – собираюсь в церковь. Нагнулась, чтобы застегнуть пряжку на туфле – и чуть не упала от пронзительной боли в животе. Опять – «Скорая», опять приемное отделение, сутки мучительных болей – и снова операция. На этот раз киста яичника, перекрученная на ножке, причем большая, почти с голову новорожденного ребенка, как потом рассказали мне. И никто раньше ничего подобного у меня не находил.

Очнулась в послеоперационной палате. Лежу одна, и омнопон уже вкололи. «Никогда не говори «никогда».

Больно мне, сознание мое прерывается. Боль и обида. И взмолилась я, закричала прямо в небеса. Ничего нового – закричала все то же, что все кричат:

– За что? За что, Господи, за что Ты опять меня так безжалостно, опять туда же, откуда сам вывел?

Может, это было наркотическое забытье, а может, и нет.

Нет! Это не было забытьем.

Я увидела свою безобразную кисту. Далее увидела, как люди – и далекие, и близкие люди из моей жизни, с узнаваемыми, но искаженными лицами – прыгают вокруг моей кисты, как бы растят ее, а другие – просто откровенно ее крутят, вызывая боль.

– Что это, Господи?

Я не слышу слов. Я понимаю, что киста – это мое вечное тщеславие (некая оболочка, окутывающая пустоту), а люди – это искаженное тщеславием мое отношение к ним.

– Господи, как такая гадость вошла в меня?

– По куреву! По дыму! Ты всю жизнь пускала и себе, и всем – дым в глаза! Твое тщеславие – приняло форму этой кисты…

– Что мне делать? Как мне избавиться от нее?

– Читай «Отче наш».

Легко сказать! Я стала читать, поминутно проваливаясь в беспамятство, преодолевая сопротивление улетающих и разбегающихся мыслей.

Прочтя, я забылась почти до полудня следующего дня.

После этой ночи мне кололи наркотики еще три дня, но никаких глюков, чувств и ощущений они больше не вызывали. Наоборот, я была очень спокойна. В каком-то светлом удивлении мне стало понятно, что в силах Божьих лишить даже наркотики их галлюциногенной сути.

Был еще стыд. Огромное сожаление об отравленной тщеславием собственной жизни. Даже первая любовь имела этот горький привкус, это желание выделиться, превознестись перед другими, пустить пыль (дым) в глаза.

Все у меня быстро зажило, и я была дома уже через восемь дней

Без тяги, без мук. После выписки я просто не курила, как будто не курила никогда.

Святые отцы говорят, что мы отвечаем за грехи – равным по силе покаянием, либо страданием.

Не хватило мне покаяния, чтобы бросить, и во благо была мне эта операция, во благо – новая, неожиданная боль.

Так, Господи, Ты оперировал меня, Ты сделал эту операцию – по удалению верхнего слоя тщеславия, из-за которого я продержала в руках сигарету целых двадцать лет своей жизни.

Я назначила девочке лечение и сказала этой прокуренной женщине:

– Пытайтесь бросить. Пусть безрезультатно, но пытайтесь. И молитесь, Бога просите помочь. Только не отчаивайтесь, если сразу не получится. Может, получится так, как вы и не думали никогда. Только верьте. Верьте Ему больше, чем себе.

13

Ну, вот и все. Я прислоняюсь к холодной стенке лифта, и мой друг несет меня вниз. Теперь уже усталость не прячется в угол, а наступает на меня, проникает внутрь, туда, в каждую клеточку тела. Хочется сесть прямо на грязный пол лифта, но я сдерживаюсь. Приехали.

Иду по улице медленно, наслаждаясь окончанием дела. На базар, за продуктами, и домой, туда, где я – жена, где я – мама двух взрослых сыновей.

Но это – уже совсем другая повесть.

Я думаю о том, что завтра – вторник, я думаю о том, что моя работа не имеет конца, пока существуем все мы, пока существует человечество.

Духовная природа наших страданий, как высшая правда – в ведении Бога. Была она святым открыта, явлена им в своей красе и справедливости. И помогали они людям со своей, почти небесной высоты.

Хорошо, если будет духовная правда хоть немного тебе открыта, вернее – только чуть-чуть будет тебе приоткрыта, и ты поможешь людям от знания своего.

Но уже и то хорошо, когда человек знает, что есть у наших страданий духовная причина и что она – в ведении Бога. И вложит Господь слова в уста человеку, когда будет сердце его готово, и сумеет он помочь людям так, как даст ему Бог.

Уже и то хорошо, что человек просто знает, что есть над ним Бог.

Уже и то хорошо, что просто один человек помогает другому. Помогает другому переносить страдание, даже не задумываясь – духовная ли, физическая ли природа этого страдания.

Вот и хорошо, что есть врачи – и профессора в клиниках, и в обычных стационарах, и мы, участковые. И только Бог знает – где и когда, что и кому.

Слава Богу. Аминь.

Завтра будет вторник, прием снова с утра.

* * *