Мотоцикл с ревом выскочил из-за поворота, и куры, гревшиеся в пыли, суматошно бросились через дорогу, едва не угодив под колеса.
«Куриц-то передавишь!» — хотела крикнуть Татьяна, но Петька, не останавливаясь у киоска, помахал ей рукой:
— Привет работникам связи!
За спиной у Петьки сидела Тамарка Братушева. Косынка у нее съехала на шею, платье вырывалось из руки и оголяло ноги. На ухабах Тамарка притворно взвизгивала, а Петька, не оглядываясь, прибавлял газу. Пыль желтым сеевом колыхалась за ними.
«Ну, заяц-хваста, — подумала Татьяна о Петьке и закрыла окошечко киоска, потому что на зубах у нее уже стал поскрипывать песок. — Ну, барахло. Надо же: по Первомайской не поехал на мост, а крюку дал, чтобы промелькнуть с Тамаркой». Да ведь Татьяне от этого ни жарко ни холодно. Вози хоть кого.
Время было закрывать киоск, но Татьяна медлила. Набившиеся в темноту комары льнули к ногам. Татьяна махала внизу газетой, выгоняя их на свет, а они, гундося, жались к углам или взмывали под потолок, невидимые.
Татьяна издалека услышала голос Бойправа. Секретарь райкома комсомола шел по дощатому тротуару вместе с командированным. Он размахивал руками и, как с трибуны, кричал на всю улицу:
— Да нет, Юра, ты не прав. Я ж тебе по каждой организации наперечет расскажу, где какая база роста у нас. Давай на спор. По фамилиям буду называть несоюзную молодежь, а ты потом проверяй. Если ошибусь где, снимайте меня с работы за плохое знание действительности.
Командированный насмешливо настаивал на своем, и Бойправ горячился еще больше:
— Ну что за Фома неверующий… Я же тебе не рожу молодежь… Нету ее, поэтому с минусом и идем по приему.
Они почти поравнялись с киоском. И Таня, боясь, что Бойправ и командированный пройдут, не заметив ее, выскочила за дверь навешивать на окна решетки.
— Тебе помочь, Макарова? — спросил Бойправ, придерживая шаг.
— Да нет, уже все, — сказала Татьяна. — Здравствуйте, Сергей Павлович, — кивнула она секретарю райкома и, украдкой глянув на командированного, нерешительно кивнула и ему. — Здравствуйте.
Командированный жил в гостинице шестой день. Он приехал в Березовку в четверг, и каждое утро Бойправ приходил за ним, а после работы провожал до крыльца, как девушку.
Командированный покупал в киоске газеты — сразу целую кипу, и Татьяна втайне дивилась, когда же он успевает их прочитать. Это же надо сутками слепнуть над ними, а у него ведь какая-то и другая работа есть.
— Макарова, — обратился Бойправ к Татьяне. — Ну, вот скажи ты Юрию Ивановичу, кто у вас на почте несоюзная молодежь?
— Все — союзная, Сергей Павлович, — упавшим голосом ответила она. Ей показалось, что командированный посмотрел на искусанные комарами ноги.
— Ну что, Юра, чья взяла? — воспрянул Бойправ. — Любого встречного спрашивай, с моими данными не разойдется. Ты знаешь, — он посмотрел на Таню, не решаясь, говорить ли при ней, но изнутри его распирал смех, и Бойправ, не сдержавшись, расхохотался на всю улицу, — тут про меня даже стихи сочинили по этому поводу. Ну-ка, Макарова, расскажи, я вместе с Юрием Ивановичем еще раз послушаю.
— Да я не знаю, Сергей Павлович, никаких стихов, — потупившись, сказала Татьяна и с ужасом увидела у себя на левой ноге кровяное пятно.
— Брось, брось, не хитри, — погрозил Бойправ пальцем. — Рассказывай, а то на бюро вызову да выговоряку влеплю.
Он все еще не мог смирить в себе смех и держался за живот, будто это помогало ему успокоиться.
— Ох, хитрецы, в глаза не смеют, а по-за глаза без перерыва трясут, даже бюро провожу — икается. Ну давай, я начну, а ты, Макарова, продолжай. — Он оглянулся, не идет ли кто сзади, и шепотом прочитал первые строчки. — «Бойправ был прав, что главные вопросы…» Ну, ну? А дальше? — вынуждал он Татьяну настраиваться на веселый лад.
Таня, скрестив ноги, закрыла комариный укус.
Бойправ нетерпеливо смотрел на нее:
— Ну, ну, Макарова, помогай… — Он повторил строчку, на которой оборвал чтение. — «Что главные вопросы…», — и, не дождавшись Татьяны, закончил сам, — «что главные вопросы — рост и взносы. Без роста мы малы, без взносов мы бедны». Ведь так, Макарова?
— Ну, Сергей Павлович, вы ж, наверное, на ходу сочинили.
— Макарова! — Бойправ опять погрозил ей пальцем. — Прикуси язык!
Командированный, видно, оттаял, смеялся вместе с Бойправом, и Бойправ, взяв его под руку, повел в гостиницу.
Таня закрыла на замок дверь и нерешительно замялась у киоска: идти домой не хотелось.
Бойправ и командированный стояли у окна в коридоре. Видно, дежурная не вернулась из магазина, и ключи от номеров были закрыты в столе.
Таня, спрятавшись за киоск, смыла слюной комариный укус и, сама не сознавая, зачем она это делает, пошла в гостиницу. В коридоре, у лестницы на второй этаж, приткнулась к стене телефонная будка.
— Извините, — покраснела Таня. — У вас нет двухкопеечной монеты? — и, будто оправдываясь за неловкую просьбу, показала кивком на телефон-автомат. — Мне бы в швейную мастерскую позвонить… Тамаре Братушевой… Неохота одной до дому идти…
— Братушевой? — спросил Бойправ. — Так ее же Петька-печатник на мотоцикле увез… Ох, где мои семнадцать лет? — Он огорченно покачал головой. — Я б тебя, Макарова, каждый вечер до четырех часов утра провожал.
— А почему не дольше, Сергей Павлович? — засмеялась Таня.
— Потому что дурак, — ответил Бойправ. — Был бы умный, так и после четырех такую девку не отпускал.
Он подмигнул командированному.
Юрий Иванович нахмурился. Но морщинки на его лбу были какие-то неустойчивые, подрагивающие, будто Юрий Иванович нагонял на себя показную строгость. Он, видимо, и сам почувствовал это и нахмурился еще сильнее.
— Ну так, Сергей Павлович, я пойду, — забеспокоилась Таня, а сама как незримыми гвоздями была приколочена к полу. Юрий Иванович, показалось ей, не хотел, чтобы она уходила — брови у него расправились, морщины на лбу истаяли. — Вы сегодня газеты забыли взять, — напомнила ему Таня.
Он растерянно улыбнулся:
— Да вот закрутился. По колхозам сегодня ездили.
— Если хотите, я вам принесу, — предложила Таня.
— Ну что вы, из-за меня киоск открывать…
— Откроем, — рванулась к двери Татьяна. Какие газеты покупает командированный, она уже знала, и пачка заранее была отложена у нее под прилавком. Волнуясь, Татьяна сунула ее под мышку и снова закрыла киоск.
— Вот. — Таня, смущаясь, подала газеты.
— Сколько с меня? — спросил командированный, не встречаясь с нею глазами.
— Как всегда.
Он насупился, вспоминая, видно, сколько платил раньше, но не вспомнил.
Таня улыбнулась:
— Семнадцать копеек.
— Да, да, семнадцать, — заторопился он. — Пожалуйста.
Таня опять замешкалась.
— Ну так, Сергей Павлович, я пойду…
Бойправ встрепенулся:
— Юрий Иванович! Да я б на твоем месте… — Командированный смущенно поправлял лацкан, и Бойправ повернулся к Татьяне. — Макарова, я тебе сейчас такого провожатого выхлопочу, что ты всю жизнь в Березовке проживешь, а такого больше не будет. Чего тебе Братушеву вызванивать.
— Ну, Сергей Павлович, вы и сочинитель какой, — зарделась Татьяна и побежала к выходу. У дверей она обернулась. Ей показалось, что командированный смотрел на нее пристально.
Татьяна жила в Красавине, в маленькой деревушке, разбросавшей свои дома по обрывистому берегу Шарженьги. От Березовки туда лугами была натоптана тропка. Она упиралась своим дальним концом под баню Тамарки Братушевой и вздымалась в угор вдоль покосившейся изгороди.
Луга были широкие, заливные, и веснами, когда река поднималась из берегов, красавинцам приходилось бегать домой через Осиново — крюк километра на полтора. Прямой-то ходьбы на сорок минут, а на окружку и за час не успеешь.
Татьяна шла не спеша. Луга зеленели второй отавой. Кое-где скосили и сложили осенчуг в копны. Татьяне хотелось, как маленькой, распластать руки и зарыться лицом в увядающую в копнах траву, но она боялась зазеленить платье. Это платье Татьяна сшила недавно, а зауживала только вчера, чтобы можно было в нем себя чувствовать всю. А то идешь в широком-то, как в балахоне, и бедра не стягивает.
Вот уж мать-старуха поохала:
— Если по шву разъедется, голая домой побежишь?
— Уж лучше голая, чем не по моде.
Мать плевалась:
— Вертихвостки вы, больше никто.
А перед кем им быть вертихвостками-то? На всю Березовку два неженатых парня осталось — Петька-печатник да комбайнер Толя Чигарев. Остальные-то все малолетки. «Недопарыши», как их зло окрестила Тамарка Братушева. Не перед ними же, недопарышами, выхваляться нарядами. Да перед ними и крутись — не поймут ничего: от горшка два вершка… Ровесники-то Татьяны поуезжали из Березовки кто куда: рыба ищет где глубже… И недопарыши — закончат десятилетку — махнут в институты да на ударные стройки. А Татьяне, может, придется проторчать в этом проклятом киоске всю молодость: выглядывай, знай, из окошечка, смотри, кто пропылил по дороге, кто приехал в гостиницу. Да-а, одна отрада в том, что киоск рядом с гостиницей. Все-таки, когда командированные бросали на тебя восхищенные — а они именно восхищенные — взгляды, у нее радостью перехватывало дыхание, и она невольно начинала прихорашиваться: поправлять волосы, одергивать платье…
Приезд Юрия Ивановича совсем вывел ее из себя. И ведь парень полунамека даже не сделал, что она ему нравится, — поздоровается смущенно, купит газеты и уйдет, ни разу не оглянувшись, — а вот подсказывало сердце, что он, как выразилась бы Тамарка Братушева, положил на Татьяну глаз.
Татьяна покрутилась перед зеркалом и осталась очень довольна собой, своей фигурой. С Тамаркой Братушевой они одногодки, Татьяна с ней и равняться не станет. Тамарку разнесло, как сорокалетнюю женщину, а у Татьяны талия, как у киноактрисы, — глаз не оторвешь, если начнешь смотреть в зеркало.
Татьяна обула лакированные туфли, и мать опять ее укорила:
— Ты куда это вырядилась?
— На работу.
— Смотри, с твоей зарплатой быстро профукаешься… На работу она в новых туфлях пойдет…
— Да у нас сегодня собранье, — соврала Татьяна.
— У вас каждый день собранья да заседанья, — проворчала мать, но больше оговаривать ее не стала. Только внимательно посмотрела на дочь и добавила: — Ты сегодня, Танька, как пьяная.
— Ну если у тебя в кадке вино припасено, так пьяная, два ковша воды выпила, — смеясь, осадила ее Татьяна, и мать замолчала.
А Татьяна и вправду была как пьяная, ее тянуло попрыгать на одной ноге, но она опасалась, что платье расползется по шву, смиряла прыть, ходила по избе плавно и вслушивалась в свою походку. От волос струился запах болгарских духов, которыми Татьяна незаметно от матери спрыснула голову.
Татьяна духами раньше почти не пользовалась, стояли в шкафу на всякий случай, а тут переложила флакончик в сумочку и унесла с собой.
«Ну, не дура ли… — корила она себя. — Вырядилась как идиотка, а ради чего».
Весь день ее томило смутное беспокойство. И даже сейчас, когда она шла лугами, когда ждать было нечего, щемящее чувство настигающей перемены в судьбе не оставляло ее. Ей чудились сзади шаги, Татьяна невольно оглядывалась. Но луга были по-осеннему безлюдны, тихи. И только выцветшие за лето пепельно-серые скворцы носились шумными стаями, то опускаясь на выбритые косцами прогалы, то взмывая суматошными косяками к небу, где верховой ветер опрокидывал их и прижимал снова к земле. Скворцы готовились к дальнему перелету.
«Ну, не дура ли, — повторила она укор в свой адрес. — Просидела весь день как на иголках, да и теперь оглядываюсь. Ох, дура».
Татьяна ускорила шаг и неожиданно для себя подумала, что оставшиеся в гостинице Юрий Иванович и Бойправ сейчас, наверное, говорят о ней. Лицо у нее полыхало жаром: «Ой, Бойправ ведь такой приметливый, от его взгляда не ускользнет ничего».
Бойправ сразу, конечно, обратил внимание, что Татьяна как на свидание пришла: и платье-то на ней новое, в обтяжечку сшито, и туфли модные, на толстом, высоком каблуке.
У Татьяны от испуга, что Бойправ разгадал ее, сжалось сердце, и она вообразила, как он тычет Юрия Ивановича в бок: «Ну, чего растерялся? Девка-то, видишь, навстречу тебе рванулась».
Татьяна не могла представить, что отвечал ему Юрий Иванович, но голос Бойправа слышала как наяву: «Да ты чего мнешься? Беги догоняй! Она же ради тебя полфлакончика духов на себя выплеснула. Вон в гостинице-то после нее и то как в женской парикмахерской пахнет».
Вчера командированный, покупая газеты, задержался у киоска дольше обычного, облокотился о столик и задумчиво протянул:
— Хорошо здесь у вас…
— А чего хорошего-то? — поинтересовалась Татьяна.
Он смутился. Видно, говорил эти слова для себя, а не для нее. И напрасно Татьяна подумала, что он пытается завязать знакомство. Просто задумался человек…
— Чего хорошего? — переспросил он. — Да как-то уж очень размеренно жизнь идет… Будто и забот у людей нет никаких, никто никуда не торопится…
— Как это не торопится? — не поверила Татьяна. — Тут с зарей встают и с зарей ложатся — и не успевают всех дел переделать.
Командированный задумался.
— Да, конечно… Я знаю, — согласился он, а сам тут же и возразил: — Но как-то размеренно все идет. Люди знают, что делают… Так бы и переехал к вам.
— Милости просим, — засмеялась Татьяна.
Он печально покачал головой, свернул газеты в рулончик и торопливо попрощался.
Татьяна весь вечер и весь сегодняшний день продумала над его словами и поняла только одно, что чего-то командированному не нравится дома. А чего? Неужели и в самом деле здесь лучше? Вот уж Татьяна этого никогда б не сказала. Да она б с закрытыми глазами куда хочешь уехала, только бы не оставаться в этой дыре.
Тропка изгибом спустилась к лаве — двум широким протесанным горбылям, переброшенным через реку. Внизу под лавой вода отглаживала камешник, бурлила у зазеленившихся валунов. Татьяна, опершись о перила, вгляделась в дно. Казалось, оно было рядом и реку можно перейти бродом, не замочив коленей, но Татьяна знала, что светлая вода скрадывает глубину. На быстрине боролась с течением серебристая стая мальков. Татьяна махнула рукой, и стая, рассыпавшись, отступила вниз к омуту. На его тихой глади иногда всплескивала крупная рыба, и круги после нее долго не утихали, плавно разрастаясь и бесшумно истаивая в прибрежной осоке.
— Тань! — услышала Татьяна голос с обрыва. Вверху стоял Петька-печатник. — Ты не купаться надумала?.. Смотри, вода очень холодная.
— Нет, — засмеялась она. — Рыбу ловлю… Тебе Тамарка разве не сказывала, что я здесь каждый вечер рыбачу?
— Ты Тамаркой-то меня зря попрекаешь, — уловил иронию Петька. — У нее Толя Чигарев есть.
— Наверно, на свиданье к Толе ее и возил? — съязвила Таня.
— А мне что, если и на свидание дак…
Татьяна поднялась по ступенькам, вделанным в берег, на обрыв. Петькин мотоцикл лежал на боку. Над баком, струясь, испарялся бензин, просочившийся из-под крышки.
— Садись, довезу. — Петька поставил мотоцикл.
— Я пешком дойду, — сказала Татьяна и пошла по тропке вдоль огородов.
Петька завел мотоцикл и на малых оборотах догнал Татьяну:
— Садись!
— Боюсь, Тамарка увидит.
Петька оперся ногами о землю, чтобы не опрокинулся мотоцикл, и все еще ждал Татьяну.
Лицо у него было веснушчатое, румяное, и даже когда Петька смущался, не заметишь, что он краснеет.
— Ну, чего привязался? — прикрикнула на него Татьяна. — Или вперед проезжай, или назад поворачивай. Не могу же я под твое урчанье идти, наедешь еще.
— Таня, да если не нравится, я мотор выключу. Я могу мотоцикл и за руль вести.
— Еще чего не хватало! Проезжай живее!
Петька вывернул на себя малый газ. Мотоцикл, отстреливаясь черным дымом, нехотя стронулся с места, медленно пополз по тропе. Петька, не давая ему извалиться, предостерегающе вытянул ноги и бороздил ботинками землю.
«На тебя, жениха, обутки не напасешься», — хотела съязвить Татьяна, да прикусила язык: с Петькой только начни заигрывать, так он репьем прильнет, не скоро и отдерешь.
Татьяна вышла на тропку. Дым из выхлопной трубы ударил ее по ногам, и она невольно отпрянула в сторону.
— Ты что, не соображаешь ничего? — прикрикнула она сердито.
Петька, будто не слышал ее, сидел на мотоцикле и перебирал ногами по земле, как шел.
Татьяна выбралась из травы на тропку и, проскочив мимо него, торопливо побежала к деревне.
— Тань! — крикнул Петька вдогонку. — Сегодня танцы будут, приходи.
В избе было сумеречно, пахло кислыми щами, и этот запах, никогда не выветривавшийся и почти не замечаемый Татьяной раньше, вдруг подействовал на нее раздражающе.
— Мама, неужели нельзя было окна открыть? — спросила она. — Не зима, не замерзла бы…
— А чего такое? — не поняла старуха.
— Да ведь хорошего человека и пригласить стыдно.
Мать скорбно поджала губы:
— Смотри ты, какая барыня стала. А ко мне хорошие люди и ходят, худых не бывает. А ей, вишь ли, в родном доме не нравится. Переходи во дворцы тогда. У тебя дворцов много.
Она ушла на кухню, загремела посудой, и сквозь этот звон до Татьяны долетали обрывочные слова:
— Раньше полный дом ребятишек… Маме слова поперек не говаривали… Вот замуж выйдешь…
Татьяна распахнула створки рамы, и занавеска, прогнувшись парусом, захлопала под напором рванувшегося в избу воздуха.
— Ну, теперь твоя душенька довольна? — спросила мать. — Веди своего хорошего-то человека. И я хоть на него посмотрю, что за король такой.
— Мама! — прикрикнула на нее Татьяна.
— Не мамкай, я ведь не маленькая, разбираюсь к чему чего. — Она вприщур посмотрела на дочь и, покачав головой, подытожила свои подозрения: — А ведь и время уже… Раньше-то замуж выходили в семнадцать лет.
Татьяну захлестнуло жарким ознобом: «Да о чем она говорит? О каком замужестве?»
Она суетливо закрыла окно и, задернув шторки, включила свет. В освещенной избе ей показалось еще непригляднее.
Старомодный, черного дерева, комод, доставшийся матери от дедушки, усугублял и без того несовременную обстановку. Его давно пора было испилить на дрова, а он красовался на самом видном месте, отгораживая закуток, где спрятана от досужих глаз Татьянина панцирная, со светлыми набалдашниками кровать, каких не только в городе, а и у них в Березовке уже ни у кого не встретишь.
Татьяна в какой раз подумала, что надо бы все это менять, тем более деньги у матери были. Но разве мать можно переубедить? Скажет: сколько годов спала на железной кровати и еще поспишь, ничего с тобой не случится, да и кровать-то почти как новая.
Татьяна могла бы настоять на своем, но не ввязывалась в ссору, потому что не собиралась дома жить.
Мать принесла из кухни истомно попискивающий, излучающий жар самовар. В прорезанных в поддоне отверстиях красными углями желтела раскаленная изнутри труба.
— Садись, попьем чаю, — примиряюще предложила мать. Она по старой привычке всегда сперва пила чай и только потом ужинала.
Татьяна ушла помыть руки, а когда вернулась, мать уже сидела за самоваром и тонким, просвечивающим слоем старательно намазывала на кусок масло.
— Мама, не ослепни смотри, — насмешливо предостерегла Татьяна.
— Чего не ослепни?
— Зрение, говорю, не испорти. Над куском колдуешь, как блоху ловишь.
Мать оскорбительно потупилась:
— Платье лучше бы переменила. А то в чем на праздник, в том и за стол.
— А я сейчас на танцы пойду. Вот Тамарка за мной заскочит — и побежим.
— Тамарка научит, таскайся за ней. — Мать испытующе посмотрела на нее.
— И чего ты ее невзлюбила? Девка как девка, не хуже других, — заступилась за Тамарку Татьяна. — Чего она такого и сделала? Толю-то Чигарева поменяла на Петьку-печатника… Эка невидаль…
— Давай молчи! — обозлилась мать. — А то вот кипятком и плесну в лицо!
Татьяна захохотала:
— А что, не правду разве сказала? Одного теленка на другого сменяла?
— Ты смотри, как запоговаривали, — взмахнула руками мать. — Царевны выискались. Да вы обе с Тамаркой у Толи-то и мизинца не стоите.
— Так уж и не стоим, — подзадоривая, возразила Татьяна.
— Да ведь Толя за месяц больше зарабатывает, чем вы с Тамаркой за год.
— Не это главное.
— Вот-вот, не это… Петьку-печатника разорвать готовы! Что за дуры девки пошли?! Я вот старуха, а меня озолоти — и то его не возьму.
— Так, конешно, — захохотала Татьяна. — Еще бы ты взяла. Не много ли хочешь?
— Немного. С золотом впридачу и то не надо… Ну-ко, весь дом на мотоцикле профукал бы… Ой, не надо!
К Тамарке Братушевой раньше мать относилась не так. Бывали времена, когда Татьяне даже в пример ее ставила:
— Эта не затеряется, не пропадет. А ты-то в кого уродилась такая тихоня?
— Я тоже не пропаду, — отговаривалась Таня.
— Как же… Слово сказать боишься. Парень к тебе подойдет, а у тебя и языка нету.
— Мама! У тебя только и разговоров об этом! С рук меня хочешь сбыть?
Мать будто не слышала, продолжала:
— Тамарка, видишь, какого хорошего ухватила парня! Так она ведь все с шуточкой. А ребята веселых любят.
— Это Толя-то Чигарев хороший парень? Молчун-то такой?
— А ну вас, не понимаете ничего. Парень и надо, чтобы не колоколец был, а серьезный.
Уж верно: серьезнее Толи трудно кого-то сыскать: не спросишь его ни о чем, так ничего и не скажет. Ну ладно бы, с девками только так, но и с ребятами немного наговорит: прикурить попросит и в сторону отойдет.
И как Тамарка его разговорила? Наверно, ей то помогло, что они вместе с Толей Чигаревым в Шарью уехали: он на комбайнера учиться, она — на портниху. В чужом-то месте землякам ведь не умолчать. Вот там она к нему и подъехала, а когда вернулись в Березовку, Толя уже, как мокрый теленок, за ее подолом таскался, каждый вечер прибегал на свидание.
Два года не отставал.
Татьяна вспомнила Тамаркин приезд из Шарьи.
Ох уж, какая она заявилась гордая — и не узнать. Бабы сначала посмеивались: «Из-за Толи. Рада — не рада, что ухватила его».
А нет, и не из-за Толи совсем. Тамарка на седьмом небе была оттого, что на швею выучилась. Свидетельство об окончании курсов Татьяне показывала, хвасталась: «Хоть какое платье сошью, любого фасону». И не врала, без выкроек обходилась даже. Увидит в журнале рисунок — и сразу сообразит, что к чему. Размеры снимет с тебя — и — раз, раз! — мелом набросает на материале чертеж и уже пошла орудовать ножницами. Татьяна платье шила себе, так обмирала от страха: испортит кримплен, где другой достанешь? А платье получилось лучше не надо — в обтяжечку. Теперь и надевать его жалко — только б смотрела издали, как в музее.
А Петька, додумался тоже, на мотоцикле ее в этом платье хотел катать. Нет уж, вози Тамарку.
Татьяна представила, как Петька подвернул бы на своей тарахтелке прямо под окна. Да у матери б глаза на лоб выскочили. Она с Тамаркой-то встретит его, так и то плюется. А увидела бы родную дочь с ним рядом — сердце не вытерпело бы. С Петьки и изменилось отношение матери к Тамарке Братушевой. Пока провожалась та с Толей Чигаревым, все примером была:
— Ой, разборчивая девка растет… А ты-то у меня в кого такая полоротая выдалась? Все одна да одна…
Татьяна сначала над ней смеялась, не брала ее слов близко к сердцу. А потом терпежу не стало от материна нытья.
— Мама, чтобы больше ни одного слова на эту тему! — строго-настрого предупреждала Татьяна.
— Вот уж дожили до чего, — обижалась мать. — Кто тебе правду-то скажет, кроме меня? Нет, ты уж от матери выслушай все.
— Уеду по комсомольской путевке на БАМ, вот и выговаривай тогда свою правду сама себе, — не в шутку пугала Татьяна.
— У тебя совести хватит. — Мать, проглотив невысказанные укоры, стихала до следующего раза, когда, по ее расчетам, дочь будет покладистей.
У Татьяны и в самом деле возникала мысль уехать куда глаза глядят. Да ведь мать-старуху не бросишь. Она и так всего натерпелась в жизни: проводила на войну жениха да так и не дождалась его, приготовилась уж в старых девах век коротать, да слава богу подвернулся вдовец, за него тридцати восьми лет вышла замуж, но и не пожили ничего, через четыре года умер Татьянин отец от вновь открывшихся ран. На кого теперь мать оставишь? Нет уж, попугать еще можно, а оставлять не позволит совесть.
Мать, наверно, потому не всерьез и относилась к пристращиваниям дочери, что умела читать ее мысли, и время от времени возобновляла свои укоры.
Хорошо, Тамарка Братушева и не хотела — выручила. Она так резко отшатнулась от Толи Чигарева, что на Красавине другой темы для пересудов не стало — все Тамарка, Тамарка… И ведь на кого поменяла Толю — на Петьку-печатника.
Мать у Татьяны, узнав о новости, безостановочно всплескивала руками и охала:
— Ой, ой, ой… Чего делается-то…
Татьяна возликовала:
— Ну что, мама?
А матери и крыть нечем.
Петьку-печатника она ни в грош не ставила. Ну-ка, работает парень в типографии через день, сколько переделать можно другой работы. А он как угорелый носится по Березовке на мотоцикле, только бензин изводит. И ведь ладно бы — нечего было делать. А то в доме крыша как решето, дождь пойдет, так Варвара, Петькина мать, под протеки чугуны по всей избе расставляет. У Петьки же и душа не болит, никакой заботушки. Мать дрова и то без него готовит. В сенокос ни за вилы, ни за косу не брался, Варвара как хочешь сено запасай для коровы на зиму.
Да как Тамарка-то осмелилась переметнуться к нему, лоботрясу?
Голос радиолы долетал до Красавина наплывами: то, казалось Татьяне, репродуктор включали на ближайшем телеграфном столбе, прямо у нее в огороде, то вдруг выключали его, и веселая танцевальная мелодия отодвигалась далеко за Березовку, откуда, приглушенная расстоянием, звучала еще зазывчивей.
— Ну, готова ай нет? — торопила Тамарка. — Прособираемся и потанцевать не успеем.
Она стояла под окнами, не заходила в избу, и Татьяна нервничала от этого: если б Тамарка зашла, можно было бы причесаться спокойнее, а тут как обрезана временем, как на пожар зовут.
Было уже промозгло, предстоящая ночь обещала росу. Над рекой рваными лоскутами вздымался молочный туман.
Татьяна поежилась от сырости и втянула руки в рукава кофты.
— А ты что, и кофты с собой не взяла? — спросила она у Тамарки.
— На танцы иду, так или уж некому будет погреть? — засмеялась Тамарка.
— А если Петька не явится? — поняла ее намек Таня.
— Другого грельщика подыщу.
Тамарка вышагивала пружинисто, задорно и, когда музыка, наплывавшая из лугов, становилась явственной, вскидывала руки и, подыгрывая губами мелодии, начинала, кружась, пританцовывать.
— Да ты хоть до площадки-то пыл сохрани.
— Ты за меня не беспокойся, — беспричинно хохотала Тамарка. — Я кого хочешь перепляшу. А когда в Шарье на курсах училась, — начинала она вспоминать, — так вот уж на танцы-то побегала, ни одного дня не пропустила.
— Толя-то Чигарев как выдерживал такую нагрузку?
— Да ведь ему что? Танцевал-то не он, а я. Он как в охранниках у меня служил. Где-нибудь прижмется к стене, а сам, чувствую, и глаз не отводит, так всю насквозь и просверливает.
— Ревновал, наверно? — полюбопытствовала Татьяна.
— Ой, да, конешно, — самодовольно протянула Тамарка. — Ну-ка, мне ведь и передохнуть не давали парни: то один приглашает, то другой. До того устану, в общежитие иду — и язык на плече. Толя меня чуть на руках не несет. — В голосе у нее появилась незнакомая для Татьяны дрожь. — Да-a, были времена…
Тамарка сбавила шаг и перестала размахивать руками.
— Д-а, бы-ы-ли-и, — опять протянула она и, задумавшись, долго молчала.
Потом уже, когда спустились к реке и перебрались по лаве на другой берег Шарженьги, ни с того ни с сего Тамарка сказала:
— А ни разу не укорил… Ну так ведь, конешно, сам не танцует, приходилось молчать…
Татьяну подмывало спросить, отчего же Тамарка сделала Толе от ворот поворот. Но уж очень нехорошее говорили про нее и про Петьку бабы, и Татьяна прикусила язык: она не следователь, чего в чужие дела встревать…
Тропка виляла среди намокшей травы, роса обжигала девкам ноги, и они, опасаясь за платья, поднимали подолы и вышагивали как журавлихи.
— Надо было в окружку идти, — вздохнула Татьяна, — а то все туфли испортим.
Тамарка неожиданно оживилась:
— А ведь Петька предлагал на мотоцикле за мной приехать. Я, дура, не согласилась. Сейчас бы и тебя уфыкнул до парка.
— Да нет, — возразила Татьяна, — я на мотоцикле ездить боюсь, а с Петькой тем более ни за что не сяду.
— Это почему же? — насторожилась Тамарка.
— Гоняет — и дороги не видит, — слукавила Татьяна. — Ну-ка в канаву влетит, и маму не успеешь позвать.
Тамарка захохотала.
— А и верно, — подтвердила она сквозь смех, — как на крыльях летает. Ничего не боится.
Она уже стряхнула с себя задумчивость, козой подпрыгивала по тропе, и Татьяна дивилась быстрой перемене в ее настроении. Давно ли чуть слезы на кулак не наматывала, а уже готова песни запеть. У Татьяны — и хотела бы — так не выходит. Поговорила вот сегодня с матерью наперекосяк, и что-то неотступно грызет сердце. Может, оно разболелось и не от ругани, кто его знает.
Тропинка спустилась в заросшее осокой староречье, выскочила на взлобок и теперь уже пошла все в гору и в гору. Из парка стало слышно не только музыку, но и взвизгивание девок.
«Школьники, наверно, одни», — догадалась Татьяна и укорила себя, что зря побежала на танцы. Летом, когда в Березовку наезжало полно отпускников и студентов, и то редко ходила в парк, а тут как бес под ребро подтолкнул, собралась да и покатила с Тамаркой.
Где-то рядом неожиданно резко и беспокояще закричал коростель. Его скрипучий, намокший в тумане голос ржаво вклинивался в доносимую ветром музыку.
Татьяна остановилась, вглядываясь в осоку, в которой коростель прятался. Ее почему-то тревожили его оглушающие сварливые вскрики. Она воспринимала их сегодня так, будто коростель хотел предупредить ее о надвигающейся беде.
Чтобы Тамарка, вырвавшаяся вперед, не стала расспрашивать, почему Татьяна отстала, она сняла туфли и ойкнула от пронзившего ноги холода.
— Ты чего? — обернулась Тамарка и, увидев Татьяну босой, снова захохотала. — Нет, я обратно ни за что пешком не пойду. Пусть везет…
Она подождала Татьяну и доверительно сообщила:
— Замуж зовет.
— Да ну? — не поверила Татьяна, ведь всего два часа назад Петька подкарауливал у обрыва ее, Татьяну, и предлагал довезти до дому. — Ой, Тамарка, смотри не доверяйся ему.
— А чего не доверяйся? Это он пусть не доверяется мне. Я и не таких в бараний рог скручивала. А уж на него-то найду управу. Еще какой покладистый будет муж.
— Да ты никак уж решилась? — изумилась Татьяна. — Ой, тогда уж лучше было за Толю Чигарева идти.
— За Толю Чигарева, — передразнила Тамарка и враз осеклась, отвернулась от Татьяны и крупно завышагивала в гору.
Перед Березовкой тропка раздваивалась, Тамарка свернула вправо. Музыка была уже совсем рядом, за деревьями. Становилось слышным и шарканье ног на танцевальной площадке, и тихие разговоры, и взвизгивающий смех.
«Школьники, школьники, видно, одни, — укрепилась в своей догадке Татьяна. — А мы-то куда поперлись?» Она остановилась у развилки и крикнула:
— Тамар! Давай через киоск пройдем.
— Ну-у, зачем такой крюк делать? — удивилась Тамарка. — Мы и так на сколь опоздали…
— Да ведь успеем натанцеваться…
Тамарка, пожав плечами, вернулась к развилке.
— А чего ты в своем киоске оставила?
Татьяна не нашлась, что ответить, покрутила туфли в руках, попереминалась, а Тамарка сама же и подсказала ей:
— Что, ноги обтереть нечем?
— Ну да, — обрадовалать Татьяна. — У меня там тряпка лежит… А то ведь, не обтерев-то, набью мозолей…
Они повернули влево. Тропка вывела их на дощатый тротуар. Доски еще сохраняли в себе солнечное тепло и ласкали подошвы ног. Татьяна оглянулась: на половицах оставались темные отпечатки ступней.
«Следы снежного человека», — усмехнулась она и стыдливо поозиралась. Встретятся знакомые люди, скажут: «Что это Макарова-то с ума сошла, босиком бегает по Березовке».
Но в поселке было по-вечернему тихо. Только из парка через крыши домов долетала музыка. И с берез, вытянувшихся вдоль улицы, шурша, опадал лист.
Перед райкомовским зданием Татьяна замедлила шаг. Но окно Бойправа не светилось, и вообще на первом этаже, где находились комсомольские комнаты, было темно. Татьяна, успокаиваясь, догнала Тамарку:
— Давно босиком не ходила… Хорошо-то как…
Перед гостиницей Татьяна снова забеспокоилась, но Тамарка не давала ей времени на раздумья, летела вперед, и Татьяна, боясь отстать, ухватила ее под руку, завышагавала рядом.
На повороте Татьяна различила мигающий огонек сигареты и сразу насторожилась, а когда разглядела рядом и второй огонек, у нее уже не оставалось сомнений, что это курят они.
— Ой, Бойправ, — испуганно шепнула она Тамарке и отпрянула с тротуара в сторону.
— Чего ты как ненормальная? — укорила ее Тамарка.
— Так ведь я босая…
Татьяна торопливо схватилась натягивать на мокрые ноги туфли, а они не слушались, опрокидывались.
— Давай руку, держись. — Тамарка помогла Татьяне сохранить равновесие, и Татьяна с трудом втиснула разопревшие ноги в узкие лодочки.
Они дружно завыцокивали каблучками по тротуару. Тамарка раньше бежала по дощатому настилу почти не слышно, а тут, как козочка, застучала: «Вот она я, смотрите, любуйтесь!»
Бойправ и командированный, облокотившись о штакетник, о чем-то тихо беседовали.
— Вы что это, как голубь и голубка воркуете? — игриво спросила Тамарка, когда они поравнялись с ними.
Татьяна было проскочила по тротуару вперед, но Тамарка замешкалась, и ее пришлось поджидать.
— Макарова, а ты чего, не боишься ли нас? — поддержал Тамаркину игру Бойправ.
— Да что вы, Сергей Павлович, — скованно отозвалась Татьяна и неуверенно приблизилась к ним.
— Иди, иди, мы ребята примерные, — не отступал от игривого тона Бойправ.
Командированный молча затянулся сигаретой, огненный блик высветил его задумчивое лицо.
Тамарка попросила у Юрия Ивановича закурить.
«Господи, ополоумела совсем», — осуждающе подумала про нее Татьяна.
Юрий Иванович протянул Тамарке пачку, предварительно выщелкнув из нее сигарету, потом, повторив щелчок, предложил закурить Татьяне.
— Спасибо. Я не умею, — отказалась она.
А Тамарка, обезьянничая, закурила от бойправовской зажигалки и неожиданно предложила:
— Чего скучаете, мальчики? Пойдемте на танцы! А то кавалеров не хватает.
Даже Бойправ опешил от приглашения:
— Мы сейчас из промкомбината с комсомольского собрания, подбиваем итоги, — сказал он серьезно.
Но Тамарку не остановила перемена тона.
— Дня не будет для этого? — спросила она.
И тогда Бойправ снова повернул разговор в шутливое русло:
— Вы, говорят, танцуете теперь по-новому: ногами взлягиваете до головы. Мне уж так танцевать и живот не позволит.
Тамарка захохотала:
— Хорошая партнерша всему научит.
Бойправ не нашелся, что ей ответить, беспомощно оглянулся на Юрия Ивановича, и Татьяну ожгло стыдом: «Юрий-то Иванович что может подумать?»
— Мы танцуем, как нас райкомовцы учат: два прихлопа, три притопа, — торопливо вмешалась Татьяна, будто Тамарка и не говорила ничего. Сказала так, а сама, пугаясь, подумала, что ее вмешательство можно истолковать по-разному: вот, решат, и она зазывает их на танцы.
Тамарка, видно, так и восприняла ее слова:
— А и правда, будем танцевать, как райкомовцы учат.
— Ну, Братушева, даешь, — не осуждая и не одобряя ее, покрутил головой Бойправ. — С тобой много не наскучаешь.
— А с вами? — уже теряла всякую меру Тамарка.
— Не знаю, не знаю… Может, и не соскучилась бы, — притворно вздохнул Бойправ. — А если Лиза моя прибежит да оттаскает тебя за волосы, что станем делать?
— Меня-то пошто? Может, Таню? — вскинула на него насмешливый взгляд Тамарка. — Я с вами, Сергей Павлович, танцевать и не собиралась. Я вот с ними, — кивнула она на Юрия Ивановича.
«Ну, не зараза ли?» — ужаснулась Татьяна и сказала:
— Нет, я с женатыми тоже не буду.
— А что такое? — игриво удивился Бойправ.
— Выговоряку влепят и вам и мне.
— Ма-ка-ро-ва, — укоряюще протянул Бойправ. — Ничего ты, оказывается, не понимаешь. Выговоряку влепят… Да ведь выговора дают и снимают, а впечатление остается.
Тамарка присела от хохота. Юрий Иванович натянуто заулыбался. По всему было видно, что ему не нравился такой разговор.
Татьяна потянула Тамарку за рукав:
— Пошутили и хватит. Пошли.
Тамарка заупрямилась:
— Да подожди ты, дай с хорошими людьми посмеяться. Еще натанцуемся за свою жизнь.
Татьяна отпустила Тамаркин рукав и пошла в темноту одна. Тамарка не обратила на ее жест никакого внимания.
— До свидания, — уже от киоска попрощалась Татьяна с Бойправом и Юрием Ивановичем.
— До свидания, Макарова, — ответил Бойправ. — Ты правильно делаешь. С нами кашу не сваришь. У нас на уме взносы да база роста.
— Наговариваете на себя, Сергей Павлович, — возразила Тамарка. — Лиза сумела как-то с вами кашу сварить.
— Ох, Братушева! Так мы же с ней вместе доклады писали. Тут, когда обалдеешь, полдела голову потерять.
Татьяна медленно шла по тротуару, надеясь, что Тамарка вот-вот догонит ее.
У гостиницы опять рассыпался неудержимый, бесстыдный смех.
— Много потеряете, — напирала Тамарка. — Молодость-то у человека одна.
Татьяна поймала себя на мысли, что согласилась с Тамаркиными словами — молодость-то у человека одна, — и услышала сзади дробный перестук каблуков.
— Тань, подожди! — сквозь одышку попросила Тамарка.
Бойправ повеселевшим голосом крикнул вдогонку ей:
— Братушева! Мы вот сейчас дебаты закончим, так я Юрия Ивановича командирую к вам. Ему можно потанцевать, он холостой.
Тамарка с хохотом ответила ему:
— Да ведь мы Юрия Ивановича и звали, не вас.
Татьяна никогда не видела Тамарку такой: «Да что она, совсем стыд потеряла?» — и в какой раз укорила себя, что согласилась с нею пойти на танцы.
Парк уже по-осеннему сквозил, продувался ветрами. А на танцевальной площадке, устроенной над овражным обрывом, и совсем было холодно. От реки наползал туман. Лампочка, вкрученная в жестяной отражатель, была прикреплена к столбу ненадежно и качалась как маятник, бросая свет то в дальний угол выгороженного перилами и дощатыми скамейками танцевального настила, то на запутавшиеся среди деревьев тропинки, укрытые пожухлыми тополиными листьями.
Петькин мотоцикл был прислонен к столбу под лампочкой, и Петька, указывая на него, спрашивал:
— Ну, кого прокатить, сказывайте? — и умоляюще смотрел на Татьяну.
— Завезешь куда — и дороги назад не найти, — смеялась Татьяна.
— Да никуда не завезу, — на полном серьезе уговаривал Петька. — Прокачу по Березовке и обратно.
— Ой, обманешь, — подзадоривала Татьяна. — На тебя надеяться-то, как на весенний лед.
Тамарка стояла рядом, сердито покусывала губку.
— Ну? Поехали? — Петька заглядывал Татьяне в глаза. — Раз! Два!
— Мы танцевать пришли, — отказалась Татьяна. — Вот приглашай Тамару, а я осмотрюсь немного.
— Да чего танцевать? Чего танцевать? Одна мелюзга танцует…
На площадке, как и предчувствовала Татьяна, порядочных-то людей и не было, кружились одни школьники. У них на сентябрь отменили занятия, рассовали всех по ближним колхозам убирать картошку. Вот и веселятся теперь по вечерам, заботы нет, что уроки не выучены. Хорошее время для них настало, бесись сколь охота.
Пары намеренно налетали одна на другую, сшибались, как молодые петушки, девчонки визжали, ребята неистово хохотали, подставляли соседям подножки. Баловство одно, а не танцы.
Грянула новая музыка.
— Танцуйте, танцуйте. — Татьяна прошла в левый, почти не высвечиваемый лампочкой угол и села на скамейку. От реки наносило холодом, и она, как в муфту, спрятала руки в рукава кофты.
Тамарка с Петькой замешались в суетливой толпе, которая, поглотив их, двинула по неспокойному кругу и вывела наконец к Татьяне. Татьяна увидела, как Тамарка отчаянно вытаптывала на досках непонятную дробь и чего-то сердито выговаривала своему партнеру. Петька, улыбаясь, слушал ее и все крутил головой, кого-то высматривая в темноте. Татьяна поняла, что он ищет ее, и задвинулась еще дальше в угол.
Но, когда музыка кончилась, он уверенно повел Тамарку к Татьяниной неосвещенной скамейке.
— Как посиделось? — галантно расшаркавшись, спросил он, не переставая улыбаться.
— Тут долго не просидишь, — поеживаясь от холода, пожаловалась Татьяна.
— Хочешь, согрею? — простодушно предложил Петька. — По очереди будем танцевать.
Тамарка насупленно промолчала. Кожа у нее была подернута пупырышками. Обхватив себя скрещенными руками за плечи, Тамарка сжалась и мелко подрагивала.
— Что за кавалер такой, — укорила Татьяна Петьку. — У барышни зуб на зуб не может попасть, а он даже пиджака не предложит.
— Да я что, мне не жалко, — сказал Петька и набросил пиджак Тамарке на плечи.
Тамарка зло прищурилась.
— Они все, кавалеры, такие, — только о себе думают. — Она было сделала движение сбросить пиджак, но Петька зауговаривал ее:
— Та-а-мар! Я ведь не догадался просто. Пойдем еще раз станцуем. — Он беспомощно оглянулся на Таню.
— Идите, идите, — поторопила Татьяна, — проторгуетесь, и музыка кончится.
Они, отступив на полшага, оказались в пестром водовороте.
«Трясучка какая-то, а не танцы», — ужаснулась Татьяна, радуясь, что ее оставили в одиночестве и что, слава богу, некому раскланиваться перед ней и приглашать на круг. «Не будут же эти недомерки обращать на меня внимания», — подумала она о школьниках и ознобно представила, как какой-нибудь незадачливый петушок, не разглядев в темноте ее лица, вдруг осмелится вызвать Татьяну на танец и как потом, уже в этом бурливом водовороте, поняв промашку, потупит глаза, опасаясь насмешек товарищей — «Со старухой связался» — и промается, бедный, потея, пока радиола не прокрутит пластинку до конца, а затем, насупившись, конфузливо препроводит свою великовозрастную партнершу туда, где она сидела, и даже не скажет спасибо.
Татьяна, пугаясь, что ее опасения сбудутся, выдвинулась на свет.
«Нет, уеду куда глаза глядят», — неожиданно для себя заключила она и попыталась отыскать взглядом затерявшихся в молодом муравейнике Тамарку и Петьку.
Музыка резко оборвалась, но пары еще не успели расцепиться, как повторилась заново: кто-то, не меняя пластинки, переставил звукосниматель.
«Этак я околею совсем», — отрешенно подумала Татьяна и встала, пробираясь к выходу и еще окончательно не решив, уйдет она с танцев или останется. Молодые петушки насмешливо провожали ее глазами: «Ну что, тетя, несолоно хлебавши двинешь домой?»
Она еще не дошла до лесенки, как увидела в глубине парка два тлеющих огонька папирос.
«Идут!» — и обрадовалась и похолодела Татьяна. Она сейчас не призналась бы и себе, что ждала их.
Татьяна села на скамейку у выхода.
Один огонек повернул назад. «К Лизавете своей направился», — догадалась Татьяна и, напрягшись, закаменела: второе розовеющее в темноте пятно приближалось к танцевальной площадке. Татьяна не представляла, как себя дальше вести: окликнуть ли Юрия Ивановича или сделать вид, что не заметила его прихода, и дожидаться, когда он сам подойдет к ней. Так ведь Петька пригласит ее танцевать — Татьянина очередь, — и тогда Юрий Иванович останется один на один с Тамаркой.
Татьяна вытянулась, вглядываясь в темноту, а огонек, не выступая на свет, прижался к дереву.
«Не решается в незнакомом месте…»
Какая-то сила заставила Татьяну спуститься по лесенке и медленно, прогулочным шагом, пройтись мимо дерева.
Вот сейчас он ее остановит…
— Таня! — услышала она шепот и вздрогнула. — Это я… Чигарев… Подожди минуту.
Татьяна онемело сдержала шаг.
— Ой, да на тебе лица нет, — опешил Толя. — Ты уж извини меня. Я не подумал, что могу испугать.
С дерева свалился мокрый листок, неприятно скользнул по Татьяниной руке. Татьяна нервно отдернула руку и взглянула на Толю.
Он стоял пришибленный, виноватый.
— Скажи Тамаре, чтоб спустилась сюда.
Татьяна уже пришла в себя.
— А ты откуда знаешь, что она тут? — спросила она насмешливо.
— Знаю. Был сегодня у вас в Красавине. — Он притушил о кору тополя папиросу, втоптал окурок в землю и, кивнув на Петькин мотоцикл, попросил: — Только чтобы он ничего не знал.
— Боишься, что ли? — подколола Татьяна.
— За нее боюсь.
Татьяна изумленно вскинула брови: «Ты смотри, какой рыцарь», — но вслух ничего не сказала, повернулась и пошла к танцевальной площадке.
Радиола уже замолчала. Петька, придерживая Тамарку за руку, обеспокоенно озирался. Он, наверно, давно приметил, что Татьяны нет на привычном месте, и, недоумевая, шарил глазами по головам неуспокаивающейся толпы. Наконец его взгляд наткнулся на присевшую у входа Татьяну, вспыхнул радостью, и Петька, раздвигая людей плечом, потянул Тамарку за собой.
— Я уж думал, ты убежала, — отдышавшись, простодушно признался он. — Ну, теперь с тобой пойдем танцевать.
Он снова был в пиджаке. Разрумянившаяся Тамарка не ощущала холода и со смехом подзадоривала Петьку:
— Давай, давай, погрей и ее, а то я устала, передохну хоть немного.
— Петя, ты посиди здесь, — попросила Татьяна. — А мы с Тамарой на пять минут отлучимся.
— Посижу, — понятливо закивал он головой.
Тамарка неохотно спустилась за Татьяной по лесенке и все не могла еще остынуть от танцев, дышала жаром.
— Тамар! Тебя Толя Чигарев ждет…
Тамарка чуть не споткнулась.
— Еще чего? — сказала она испуганным голосом и сама увлекла Татьяну подальше от танцплощадки, в глубину парка.
— Вон за тем деревом, — указала Татьяна. — Просил, чтобы ты пришла.
— Еще чего?! — повторила Тамарка, но теперь в ее голосе не было испуга, он напрягся от нетерпеливого возмущения и сердито дрожал.
— Тамар, он какой-то потерянный весь… Очень просил, — пожалела Толю Татьяна.
— Видеть я его не хочу, паразита.
На тропке хрустнула ветка.
— Наверно, он? — предположила Татьяна.
— Пусть только сунется! — пригрозила Тамарка.
Она не сдерживала голоса, и Татьяна, пугаясь, что Толя услышит, потащила Тамарку в противоположную сторону парка.
— Ты что это так на него?
— А чего и тянуть без толку! — Тамарка блеснула в темноте злыми глазами. — Два года за нос водил!
Татьяна, кажется, стала соображать, что к чему. Про замужество говорит Тамарка. Да как же у нее язык повернулся признаться в этом?
— А чего? — будто догадавшись о Татьяниных укорах, стала она оправдываться. — Лидку Еремееву вспомни. Дружили, дружили с Толей Мершиным, а он на учебу съездил — и на другой женился. Ну-ка, она ведь его, пока в армии служил, ждала, пока на учебу ездил, ждала — дождалась на свою голову. Всю жизнь испортила себе ожиданием. В двадцать-то восемь замуж уже не выйдешь…
— Ну, тебе-то не двадцать восемь, — холодея от накатившей на нее тоски, возразила Татьяна.
— Так до двадцати семи хочет ждать.
— Как это до двадцати семи? — не поняла Татьяна. — Что он, зарок, что ли, дал кому до такого возраста не жениться?
— А хуже зарока! — зло призналась Тамарка. — Если женится сейчас, так сразу в армию заберут. А холостому из-за престарелой матери отсрочку дают. Вот дотянет до двадцати семи — выдадут военный билет без службы. А женится раньше — сноха будет кормильцем считаться у его матери. Понятно?
— Ну и покормила бы, — удивилась Татьяна.
— А я разве отказываюсь? — обиделась на нее Тамарка. — Я ему так и сказала, а он, видите ли, боится меня одну оставлять. Говорит, загуляешь… Ну, не паразит ли! А теперь таскается за мной по пятам, не дает проходу. Ох, гад ползучий! Да я его и близко не подпущу. Уж лучше с Петькой, чем с ним!
Она надломила с куста ветку, сошвырнула ладонью листья и зло бросила их себе под ноги:
— Пойдем назад, а то Петька отправится в розыск.
Она снова дрожала, и было непонятно, колотило ли ее от распиравшего зла или от промозглого холода, расползшегося по земле из оврага.
На свету Татьяна разглядела гусиную кожу на Тамаркиных руках и предложила поджидавшему Петьке:
— Давай, грей теперь снова.
— А ты? — растерялся он.
— Давай грей, кому говорят! — прикрикнула на него Тамарка, и Петька положил ей руки на плечи:
— Я что? Вы сами решайте…
Татьяна чуть не расхохоталась над ним. «Ты смотри-ка, а он и в самом деле послушный, — удивилась она. — Не зря Тамарка на свой характер надеялась».
Она снова спустилась по лесенке. Толя Чигарев стоял в темноте под тем же тополем. Под ногами у него валялась груда окурков.
Татьяна не успела еще открыть рта, а он, опередив ее, попросил:
— Ты передай, что я все равно буду ждать.
Татьяна вспомнила, что Толя бегал сегодня в Красавино. «Уж не свататься ли хотел?» — Она пытливо заглянула ему в глаза. Толя растерянно разминал в пальцах новую папиросу.
— Ты сам-то поднимись на площадку, — предложила она.
— Нет, мне нельзя, — измученно возразил он. — Если она сама со мной говорить не захочет, мне нельзя.
Он щелкнул зажигалкой, и Татьяна заметила, что волосы у него сплошь усыпаны половой. «Тоже мне женишок нашелся, в каком виде ходит».
— Ты с кем это в парк-то шел? — спросила Татьяна.
— С помощником своим, с Ваней Плотниковым.
— Прямо с комбайна, что ли?
— Ну…
Татьяна подумала, спросить ли его, с кем он ходил в Красавино, и, хоть понимала, что это ее совсем не касается, все же не удержалась, спросила:
— С Ваней, что ли, и в Красавино бегал?
— С Ваней. Мне одному нельзя.
— Да что это ты заладил: «Нельзя, нельзя»?
— Она мне сказала, что я при свидетелях буду прощения просить, вот я и взял Ваню Плотникова.
«А теперь, значит, Ваня не нужен, — догадалась Татьяна. — Теперь я у него в свидетелях…»
Она решительно поднялась на площадку и, отыскав глазами Тамарку, напористо стала пробиваться к ней.
Петька, заметив ее, обеспокоенно встрепенулся:
— Ты что это, Таня?
— Замерзла. Сил больше нет терпеть, — соврала она.
Петька обрадованно заулыбался:
— А давай и с тобой потанцуем… Согреешься.
Татьяна нагнулась к Тамаркиному уху, шепнула, чтобы не слышал Петька:
— Иди, измучился совсем. Прощения хочет просить.
— Тебе надо, ты и иди, — громко сказала Тамарка и зло прищурилась.
Петька испуганно насторожился:
— Девочки, девочки, да вы что? Я с обеими… потанцуем…
Тамарка отодвинула его локтем:
— Да отвали ты, грельщик! — и бросилась пробиваться из многолюдного круга.
Петька вытаращил глаза:
— Таня, чего ж тут такого? — недоумевал он. — Домостроевщину устраивает: только с ней и с ней. Мы же с ней и так сколько раз станцевали…
Татьяна, не слушая его, ринулась за Тамаркой.
— Девочки, девочки! — пытался остановить их Петька.
Они выбрались из втягивающего в себя потока раньше Петьки, пересчитали каблучками ступеньки лестницы.
— Где он стоит, паразит? — спросила Тамарка.
— Тамара, — подал Толя свой голос, — поговорить надо.
— A-а, катись ты от меня со своими разговорами! — Она ухватила Татьяну за руку, потянула за собой. — На глаза мне больше не попадайся! — крикнула она, не оборачиваясь.
Сзади затарахтел мотоцикл.
— Тамар, давай я вас довезу.
— Отцепись! — вскинулась Тамарка. — Надоел за вечер до тошноты! Дай подышать чистым воздухом!..
Петька изумленно замолк.
Они спустились с горы и пошли в Красавино на окружку.
Стояло бабье лето, и дни выпадали один лучше другого — солнечные, ядреные. По утрам серебрилась инеем подсыхающая стерня. Кричали в рябиннике свиристели. В лугах, истаивая, поднимался ввысь и сразу же на глазах у Татьяны растворялся в глубоком, бездонном небе, совершенно не замутняя его синевы, туман. Просыхали от росы тропы, отряхивали влагу кусты, и над деревьями, над полями взлетали тенетники. Даль просматривалась ясно, и, казалось, не будь земля круглой, можно было бы увидеть с пригорка даже заморские страны. Татьяну взбодрила эта неоглядная свежесть утра, и она шла на работу, полная смутного ожидания радости.
Тропка местами, где трава оставалась невыкошенной, была осклизлой, и Татьяна, боясь увязнуть каблуками в земле, вздымалась на цыпочки и, балансируя руками, осторожно выбиралась на неразмеченный грунт. Торопиться ей было некуда: до открытия киоска оставалось около часа, и не зря мать снова напутствовала ее ворчанием:
— Куда это в такую рань побежала? И вырядилась снова как на свиданье…
— У нас сегодня производственная летучка, — сказала Татьяна.
— Господи, то летучка, то танцы, и дома не ведется совсем. — Всплеснула руками мать, хотела чего-то добавить, но Татьяна ее не стала слушать.
Спускаясь с обрыва к реке, она вспугнула с плеса двух куропаток. Они тяжело поднялись на крыло и медленно потянулись к лесу. Каждую осень куропатки прилетают сюда искупаться в песке, наглотаться гальки, и для Татьяны всегда было загадкой, как же это они переваривают в желудочках камни. И уж только потом в одной книжке случайно вычитала, что галька служит им жерновами, перетирает пищу. Это еще больше удивило ее, и она, приглядываясь к разным птицам, думала, что каждая из них живет по своим законам, непонятным и необязательным для других. Ну а люди-то разве не по своим живут тоже? У них еще, в этих своих общечеловеческих, есть и другие, свои, очень мелкие, личные, в которых порою они и сами-то разобраться не могут! Вот вчера Тамарка закатила истерику, а что-то Татьяне подсказывало, что Толя Чигарев ей по-прежнему дорог. Против сердца пошла, против того закона, который предопределен для людей. А может, и у птиц так бывает. Не одному же инстинкту они подчиняются, что-то, наверно, и чувствуют…
Татьяна вышла на середину лавы, облокотилась на березовые жердочки-перила и заглянула вниз, в крутящуюся бурунами воду. Стаи мелких рыбешек по-прежнему боролись с течением, будто и не уплывали никуда со вчерашнего дня. Татьяна опять махнула рукой, и они снова, отдавшись напору струистой воды, отступили к омуту. На мокром, врезающемся в омут мыске жертвенно (зарядят дожди, и они окажутся смытыми) голубели нежные незабудки. Ну, до осенних дождей еще далеко. Солнце припекало не хуже июльского, и сверкающая рябь от него протянула неспокойную дорожку от одного берега до другого.
Татьяна, не замочив ног, выбралась на мысок — и обомлела от обрадовавших глаза цветов. За незабудками, отступив к кустам, прятались белоснежные крупные белозоры, а за ними пригорок усыпали васильково залазурившиеся побеги цикория, за которыми расступалась уже целая поляна нескошенных ромашек-нивянок.
Да лето же, самое настоящее лето!
Татьяна наклонилась, чтобы сорвать звездочку белозора, и впервые разглядела, что этот цветок совсем не ветвится, что от земли одиноко тянется голый стебель, завершающийся одиночной снежинкой. И даже лист у цветочка всего один. Она отдернула руку и, задумавшись, поднялась на взгорок.
Ромашки колыхались у ног.
Татьяна повернула к тропе и услышала, что кто-то шумно раздвигает кусты.
Она чуть не ойкнула, потому что, пригибаясь, из ольховника вынырнул с охапкой цветов Юрий Иванович. Он еще не видел Татьяну, стоял к ней вполоборота, обирая с лица налипшую паутину.
Татьяна не могла сдвинуться с места, хотя понимала, что глупо стоять и смотреть с разинутым ртом на Юрия Ивановича.
Она медленно, не сводя с него глаз, отступила в кусты и под их прикрытием, подхватив полы, ринулась по завызванивающей гальке к лаве. Она пролетела через кочковатые заросли конского щавеля, не запнувшись. Перепрыгнула мочажистые оконца обманчиво изумрудившейся травы и выскочила на тропку, не в силах перевести дыхание. Сердце было готово выскочить из груди. Татьяна облокотилась о березовые перила, ветерок закручивал на них тонкие просвечивающие лоскутки отторгнувшейся от дерева бересты. В детстве ребята делали из нее, как из травы, свистульки, зажав бересту двумя большими пальцами и сложив руки рожком. У Татьяны мелькнула озорная мысль испугать Юрия Ивановича свистом, но она тут же стыдливо отогнала ее. Вот еще: скажет, что за мальчишество.
Задерживаться на лаве долго было нельзя, потому что Юрий Иванович мог уйти. А Татьяне не хотелось, чтобы он ушел, не поговорив с нею. Она подсознательно рассчитала, когда Юрий Иванович от излучины, где он выбрался из кустов и снимал с лица паутину, может выйти к тропке и, боясь опоздать, заторопилась наперехват ему.
Она увидела его уже в двух метрах от поворота и, сердясь на себя, пожалела, что слишком долго прообнималась на лаве с березовой перекладиной. Надо было, не задерживаясь, сразу же бежать вперед. Теперь не будешь кричать ему в спину: «Юрий Иванович, подожди!» — и не будешь бежать вдогонку: он посмотрит на тебя, раскрасневшуюся, запыхавшуюся, и сразу поймет, что ты задумала.
Но Юрий Иванович, не выходя на тропинку, оглянулся, будто мольба Татьяны остановила его, и сразу же заметил ее:
— Таня, — подождав, когда Татьяна приблизится, сказал он приветливо, — здравствуйте.
Татьяна обрадованно кивнула ему и зарделась.
— Вы разве поблизости отсюда живете? — спросил он.
Татьяна указала ему на Красавино:
— А вон тут, на пригорке.
— А-а-а. — Он понимающе ответил ей ненужным кивком и замолчал, видимо, не зная, о чем бы сказать еще. Он держал в руках букет из ромашек, льнянки, гусиных лапок, белозора, гвоздики и каких-то незнакомых Татьяне цветов.
Юрий Иванович перехватил ее взгляд.
— Нравится?
Она кивнула ему. Юрий Иванович заулыбался.
Татьяна не сводила с него глаз и шагала по-за тропе, чтобы быть с ним рядом, не отставать. Он заметил это и, конфузясь, уступил ей дорогу.
— Ноги изрежете осокой, — предостерег он. — Идите по тропке.
— А вы нацепляете на брюки колючек. — Она уже давно заметила на его штанинах клещами впившиеся двузубые семечки череды.
— Это не страшно.
— И ноги изрежу — тоже не страшно.
Они так оба и шли, держа тропу, как ручей, между собой. Татьяна вслушивалась, как у нее под подошвами ломались пожухлые корни трав, и совсем не опасалась, что исцарапает туфли.
Молчание у них затянулось, и Татьяна видела: Юрий Иванович из-за этого переживал.
«Ну и чего ж тут такого?» — успокаивала она его в мыслях и почему-то вспомнила мать: вот кто любит не балаболок.
— А меня Бойправ потерял, наверно, — опять улыбнулся Юрий Иванович. — Ни за что не подумает, что я в луга ушел.
— Бойправ-то? — насмешливо переспросила Татьяна. — Да вы еще только подумали о лугах, а он уже знал о вашем намерении.
Юрий Иванович засмеялся:
— Не может быть.
— А вон не его машина стоит? — останавливаясь, спросила Татьяна.
До Березовки было уже рукой подать, и улица Луговая, протянувшая вдоль дороги всего один порядок домов, просматривалась совсем хорошо. У леспромхозовского магазина стоял зеленоватый райкомовский «газик».
— Похоже, его машина, — обеспокоенно согласился Юрий Иванович. — Ой, я ж ему вчера говорил, что в дорогу хочу нарвать цветов.
Татьяна подняла на него вопрошающие глаза.
— Улетаю сегодня домой, — объяснил он свое появление в лугах. — Без букета нельзя.
Татьяну кольнули его слова: «Без букета нельзя…» Так, выходит, не для гостиничной комнаты эти цветы.
Юрий Иванович то и дело наклонялся к букету и, зарывшись носом в цветы, вдыхал в себя медовые запахи.
— Хорошо тут у вас, — блаженно признался он.
— Везде хорошо, где нас нет, — тоскливо сказала она.
Он недоверчиво посмотрел на нее, сморщил лоб, пытаясь, видно, уразуметь, почему она так сказала.
Татьяна отвернулась, почувствовав, что у нее першит в горле, и, не оборачиваясь, предложила:
— Юрий Иванович, давайте я пойду сзади.
— Да что вы, что вы, — заторопился он. — Мне…
Татьяна перебила его:
— Изомнем отаву.
Он, видимо, почувствовал в ее голосе жесткость и растерялся:
— Да что вы… Я не о том… Конечно, пойдем по тропке. Только вы уж как положено — впереди…
Татьяна молча согласилась с ним и, не оглядываясь, завышагивала по узкой ленте истоптанной ногами земли. Юрий Иванович застучал ботинками сзади. Татьяна слышала за спиной его размеренное дыхание.
— Жалко, что вы уезжаете, — призналась она.
Юрий Иванович сбился с шага. Татьяна отметила это с удовлетворением.
— Очень жалко, — повторила она.
— Это почему же? — с радостным придыхом спросил Юрий Иванович, и Татьяне не понравилось это, она зло прищурилась и, чтоб Юрий Иванович не задавался, резко обернулась к нему:
— Очень уж вы покупатель хороший…
Он не понял ее, и она разозлилась еще больше:
— Много у меня газет покупаете… План по выручке перевыполнила.
Она оставила Юрия Ивановича, добежала до развилки и повернула направо, потому что по левой тропке уже семенил навстречу Бойправ.
— Макарова! — кричал он и размахивал руками, но Татьяна делала вид, что не слышит его.
— Макарова! Все равно вас засек, — хохотал Бойправ. — На бюро вызову, чтобы головы моим командированным не крутила.
Поднимавшийся ветерок относил его голос в луга. Татьяна, поостынув, уже корила себя за несдержанность. Юрий-то Иванович в чем виноват перед ней? В том, что с букетом к кому-то поехал, что к ней на шею не бросился? Ей было стыдно, и она боялась, что Бойправ привезет его на машине к киоску и, ничего не зная о том, что произошло, скажет: «А ну, прощайтесь по-человечески!» Как она будет смотреть Юрию Ивановичу в глаза?
Татьяна, чтобы затянуть время, пошла сначала на почту, ожидающе вслушиваясь, когда в небе загудит самолет.
Она миновала парк, в котором вчера так ни разу и не станцевала, свернула на Первомайскую улицу, проскочила свой заброшенный с вечера киоск, обогнула военкомат и оказалась во дворе районного дома связи. Контора была еще на замке. Татьяна уселась на промытую с дресвой лесенку и едва удержалась, чтобы не разреветься.
Солнце пригревало по-летнему. Под крышей звенели мухи. Пахло медовым клевером. Но на улице, выхваляясь друг перед другом, уже проверяли свои голоса молодые петухи — верная примета, что лето кончилось.