По причине одышки, гипертонии и еще чего-то деревенский участковый уполномоченный Анискин водку пил один раз в год, на Девятое мая.

В этот день так было заведено, что милицейская жена Глафира поднималась на час раньше будничного, стараясь не греметь печными заслонками, чашками и поварешками, готовила большую еду: суп с потрохами и суп куриный, холодец из свиных ножек, баранье стегно и густой клюквенный кисель; холодец и кисель были приготовлены загодя, и милицейская жена успевала к шести часам накрыть стол.

Когда все было готово, Глафира вздыхала, пристегивала к никчемным бедрышкам праздничный цветастый фартук и садилась на табуретку возле печки. Глафира была черна и худа, на шее и руках вилюжились синие вены, но черные раскосые глаза смотрели на мир улаженно, сидела она терпеливо, вдумчиво — двигались только пальцы левой руки, которой она то расплетала, то заплетала косичку.

После шести часов в горенке раздавалось сопение, кашель и легкий стук; потом начинали ныть половицы и шуршать твердая материя, затем в горенке трещала цепочка часов-ходиков, трижды оглушительно кашляли и наступала тишина, выжидательная, готовящаяся. И уж потом раздавался веселый звон, хруст подметок и свист солдатского сукна.

Из горенки выходил участковый уполномоченный Анискин. Толстый, багроволицый, он был, как в броню, закован в парадную армейскую форму. Блестели покрытые целлофановой пленкой погоны старшего сержанта, сверкали лаком сапоги, радужно ударяли в глаза ленты орденов и медалей. Медлительный и громоздкий, тяжело дышащий и посапывающий, в этот миг Анискин был легок, двигался с офицерской изящностью, ноги ставил чеканно — пятки вместе, носки врозь.

— Ну, ну! — приветствовал он жену.

— Доброе утро!

Повертываясь на каблуках, прищелкивая ими, участковый осматривал стол, сводил брови на переносице, отрывисто кашлял.

— Водка?

— Купила.

— Квас?

— Четверть.

Опять бренча орденами и медалями, скрипя, Анискин для чего-то обходил кухню кругом — может быть, разминался, садился на гнутый венский стул и вытаращивал по-рачьи глаза.

— А!

Немного подумав и посидев секундочку, Глафира поднималась, двигаясь бесшумно, как летучая мышь в темном сарае, открывала настежь оба кухонных окна. Розовый отблеск падал на ее цветастый передник, черные волосы матово блестели.

— А! — опять выдыхал Анискин.

После этого наступала такая тишина, что ею можно было затыкать уши, — Глафира то смотрела на мужа, то на стол, то за окно, где уже высоко висело над Обью солнце, такое чистое и ясное, словно всю ночь купалось в реке. Задувал под занавески щекочущий майский ветер, проклевывались на черемухе почки — совсем еще наивно проклевывались.

— Календарь? — тонко шептал Анискин. — А!

Когда Глафира, снова выждав секундочку и как бы летуче, срывала с календаря листок и показывалась красная толстая цифра, Анискин передыхал, ставил глаза на место.

— В семь часов соберешь ребятишек и уведешь вторым ходом. Кеторы поменьше — к сестре, остатние — пусть у школы играют… Поняла?

— Но!

Анискин последним — настырным и длинным — взором оглядывал стол, перебирал тарелку за тарелкой, кусок за куском, шевелил губами, точно считая, потом поднимался и говорил:

— Ладно? Тащи водку и квас да беги за Лукой…

А когда жена ставила на стол водку и накидывала на плечи платок, чтобы бежать за Лукой, участковый бросал на нее короткий взгляд.

— Ну!

— С праздником, Анискин!

— Спасибо, спасибо!

Глафира смотрела на него снизу вверх, он непонятно морщил губы.

— Пускать тебя на службу или не пускать? — после длинной паузы спрашивала жена.

— Пускать!

— В форме или без формы?

— Сама гляди…