На кухню вошёл Геннадий. Он сел за стол и распечатал бутылку водки.

Это был высокий, широкоплечий мужчина с круглым, свисающим над брючным ремешком животом. Лицо у него невыразительное, серое, с маленькими угрюмыми глазками. А кулаки были похожи на пудовые гири.

Геннадий (жена звала его Гешка) выпил стопку водки и понюхал корочку хлеба. Перед ним на тарелке лежали два свежих огурца. Он взял один огурец в руки и стал вертеть его между пальцами. Огурчик был ровный, остренький. Гешка откусил кусочек и стал медленно жевать, лениво посматривая на меня. Равнодушно спросил:

– Выпьешь?

– Не пью, – ответил я. – Болею я.

Я, конечно, соврал. С этой жидкостью я имел довольно близкое знакомство в деревне Безымяновка. Такое близкое, что потом неделю отходил. Но я уже понял, что иногда полезно сказать неправду. Люди каждый день друг друга обманывают, и даже себя обманывают. Вернее, будет сказано – обманываются. Это у них уже давно вошло в норму – обмануть кого-нибудь до такой степени, что и сам начинаешь верить в свой обман.

– Брезгуешь? – спросил Махиня и посмотрел на меня тяжёлым недобрым взглядом. – Трезвенником прикидываешься? Знаю я таких трезвенников, как ты. В одиночку хлещешь. Закроешься у себя в комнате на замок и поливаешь. Прячешься от людей. Значит, совесть у тебя нечистая. Я вот ни от кого не прячусь, – он налил стопку и подтолкнул её мне: – Ну да ладно об этом. Давай пей! Не выкаблучивайся!

Я снова отказался. Меня едва не стошнило от запаха водки.

Геннадий выпил сам, понюхал корку и лениво захрустел огурцом.

– Хорошо живёте? – спросил я его. – Нравится?

– Живём как все, – нехотя ответил сосед. – Я человек маленький. Меня не трогают, и я никого не трогаю. Ты не смотри, что я в институтах не учился и сам из себя такой неинтеллигентный. Я не чистоплюй, всё своими руками зарабатываю. Я, может, ещё умнее тебя буду! Да и точно, умнее.

– Я тоже работаю, – сказал я.

– Кто тебя знает? На лбу не написано, – ответил Геннадий с иронией. – Но ты не думай, – предупредил он меня, – что я совсем уж ничего не вижу. Чистоплюй ты, и всё. Нигде не работаешь и тунеядствуешь… Я не совсем слепой, вижу, что надо. Почему ты весь день дома сидишь? Я на работе, а ты тут околачиваешься. Где ты деньги берёшь – это не моё дело. Я в милицию не побегу. Я не стукач!

– А кто такой стукач? – спросил я.

Геннадий на меня посмотрел как на дурачка:

– Это такой человек, который чуть что, сразу жалуется. В милицию.

– А зачем же ты тогда жалобу подписывал, раз не стукач? – наивно спросил я.

Лицо Геннадия побагровело.

– Ты! Ты меня стукачом называешь? Да я тебя! – А потом он вдруг сдулся и смяк. – Да меня жена заставила подписать. С ней спорить бесполезно, вот и подписал.

Он налил себе ещё водки и выпил. Снова захрустел огурцом.

– Так почему же ты целыми днями сиднем сидишь и ничего не делаешь? – спросил он меня.

– У меня творческий отпуск, – сказал я.

– Расскажи кому другому, – не поверил Геннадий. – Я человек маленький, но соображаю, может, получше тебя.

Он ещё раз выпил и стал быстро хмелеть. Через минуту Геннадий продолжал:

– Ты не мужик. Я с бабами никогда не воюю, бесполезное это дело. А ты хорош. К старухе пристаёшь. Командовать хочешь в квартире? Это не космический корабль – ничего у тебя не выйдет. Рано или поздно, но мы с Нинкой подцепим тебя на крючок. Особенно Нинка, она знаешь какая? Бой-баба!

– Выжить меня хотите? – прямо спросил я его.

– Думай, как хочешь, тебе виднее, – уронив стриженную под бокс голову на стол, проговорил сосед. – Я тебя предупредил.

– Поэтому и жалобу на меня написали? – спросил я мужчину.

– Жена написала, ей виднее, – ответил Геннадий. – Я ни к кому не побегу жаловаться: куда мне с моим слабым здоровьем? – положил свои пудовые кулаки на стол и добавил: – Если надо будет, так я разберусь без товарищей из домоуправления, по-житейски. На это мне (показал кулаки) и своего ума хватит…

Дальше он понёс какую-то пьяную абракадабру, от которой у меня заболела голова и не помог даже абракадабракордин. Я ушёл в свою комнату.

Вот никак не могу понять, чего им от меня надо? Ну, выживут они меня. Плохо им со мной живётся? Сижу в своей комнате, никого не трогаю. А вселится какой-нибудь дебошир, задаст им жару. И снова жаловаться начнут?

Очень тяжело понять людей. С теоремой всё ясно. Куб не поделишь на два куба и баста! Всё красиво, всё логично. А люди – сплошная загадка, которую ни объяснить, ни доказать. И, ведь, самое главное, и не надо ничего доказывать. Куб не поделишь на два. Это и ребёнку понятно. Чужая душа потёмки – это тоже всем ясно.

Возьми этого Махиню, разложи его в виде формул. И что? Да ничего! Сплошная машина для заглатывания водки да лежания на диване. Умным себя считает, а самому явно не хватает машинки для завивки извилин. С прямыми извилинами-то живётся очень легко. Ведь сам не думает ни о чём, на то жена есть. Ан нет, формулы формулами, а ведь всё равно, душа – потёмки.

А я? Ношусь со своей теоремой. Может, бросить всё и уподобиться всем этим Махиням? Лежать на диване, пить водку. Отдыхать, одним словом. Взять утюг, выгладить все извилины. И просто жить.

Но нет, я так не могу. Я не умею. Мне нужно, чтобы в моей жизни всегда была какая-то цель. Тогда и жизнь становится многогранной. Интересной. И качественной.

Поразмышляв, я снова сел за стол и взял в руки авторучку.

Каждому хоть раз в жизни надо разрубить свой Гордиев узел.