Голос, звучавший в трубке, принадлежал человеку, который провел бессонную ночь да к тому же почти не спал предыдущие и уже не пытается выбирать слова, поскольку перешагнул ту грань, когда его заботит, какое он производит впечатление на окружающих. Для мужчины такой вот тусклый тембр, отсутствие интонаций, энергичности означают примерно то же, что для женщины рыдать без патетики, широко открывая рот, не думая о том, что от этого она становится некрасивой.

— Мегрэ, вы не могли бы сейчас же прийти ко мне? При нынешнем положении дел — если это вас не смущает — вам нет никакого смысла избегать бульвара Сен-Жермен. Но предупреждаю: моя приемная полна репортеров и звонят беспрерывно. Я обещал устроить пресс-конференцию в одиннадцать часов.

Мегрэ посмотрел на часы.

— Я иду.

В дверь постучали. «Малыш» Лапуэнт вошел, когда Мегрэ, нахмурив лоб, еще держал в руке трубку.

— Хочешь мне что-нибудь сообщить?

— Да. Есть новости.

— Важные?

— Мне кажется.

— Надень шляпу и пойдем со мной. Расскажешь по дороге.

Остановившись на минутку около дежурного, Мегрэ попросил его предупредить шефа, что не будет на утреннем совещании. Затем направился к одному из маленьких черных полицейских автомобилей.

— Садись за руль.

И уже когда они ехали по набережной, Мегрэ сказал:

— Давай рассказывай.

— Эту ночь я провел в гостинице «Бэрри».

— Пикмаль не вернулся?

— Нет. Кто-то из политической полиции всю ночь стоял возле гостиницы.

Мегрэ предвидел нечто подобное, это его не беспокоило.

— Ночью пойти в комнату Пикмаля я не решился: пришлось бы зажечь свет и с улицы бы увидели. Я дождался рассвета и обыскал комнату тщательней, чем в первый раз. Кроме всего прочего, я перелистал каждую книгу. В учебнике политической экономии нашел вот это письмо, которое лежало там как закладка.

Продолжая одной рукой вести машину, Лапуэнт другой вынул из кармана бумажник и протянул его Мегрэ.

— В левом кармашке. Письмо на бланке Палаты депутатов.

Это был листок небольшого формата: на таких члены парламента пишут записки. Письмо было датировано прошлым четвергом. Небрежный почерк, маленькие буквы, наползающие друг на друга, концы слов почти неразборчивы.

«Дорогой месье, благодарю вас за сообщение. Меня оно очень заинтересовало, и я охотно повидаюсь с вами завтра в восемь вечера в пивной „Круасан“ на Монмартре. До тех пор прошу вас никому не говорить об этом деле. Ваш…»

Подписи в буквальном смысле этого слова не было. Был какой-то росчерк, в котором нельзя было разобрать ни единой буквы.

— От Жозефа Маскулена? — пробурчал комиссар.

— Совершенно верно. С утра я зашел к приятелю, который работает стенографом в Палате и знает почерки большинства депутатов. Достаточно было показать ему первую строчку и подпись…

Они уже доехали до бульвара Сен-Жермен, и перед министерством общественных работ Мегрэ увидел несколько машин прессы. Он бросил взгляд на противоположную сторону: ребят с улицы Соссэ не было. Может быть, теперь, когда бомба взорвалась, они прекратили наблюдение?

— Вас ждать?

— Пожалуй, подожди.

Мегрэ пересек двор, поднялся по широкой лестнице, вошел в приемную с темно-красными коврами и желтоватыми колоннами и тут же увидел несколько знакомых лиц. Два-три журналиста ринулись было к нему, но дежурный чиновник опередил их.

— Сюда, господин комиссар. Господин министр ждет вас.

В огромном мрачном кабинете, где горел свет, Огюст Пуан показался комиссару ниже ростом и массивней, чем в квартире на бульваре Пастера. Он протянул Мегрэ руку.

— Спасибо, что пришли, Мегрэ. Я уже упрекаю себя за то, что впутал вас в эту историю. Теперь видите, что я не зря волновался?

Пуан повернулся к женщине, которая в это время закончила говорить по телефону и повесила трубку.

— Познакомьтесь с моим секретарем мадемуазель Бланш, о которой я вам говорил.

Бланш бросила на Мегрэ недоверчивый взгляд. Она как бы занимала оборонительную позицию. Руки она не подала, ограничилась кивком.

У нее было заурядное, даже не очень привлекательное лицо, но под скромным черным платьем, отделанным у ворота полоской белых кружев, Мегрэ с удивлением угадал молодое, крепкое, еще не потерявшее притягательности тело.

— Если не возражаете, мы пойдем ко мне домой. Никак не могу привыкнуть к этому кабинету. Чувствую себя здесь не в своей тарелке. Вы побудете у телефона, Бланш?

— Да, господин министр.

Пуан открыл дверь, пробормотав все тем же тусклым голосом:

— Я пойду впереди. Путь довольно сложный.

Он сам еще не привык к этим переходам и казался чужаком в пустынных коридорах: порой даже колебался, какую дверь открывать.

Поднявшись по узкой лестнице, они прошли через две большие пустые комнаты. Увидев горничную в белом переднике с щеткой в руке, Мегрэ понял, что они вышли из присутственной части здания и находятся в квартире министра.

— Я хотел познакомить вас с Флери. Он был в соседнем кабинете. Но в последний момент я забыл об этом.

Послышался женский голос, Пуан толкнул дверь, и они очутились в небольшой гостиной. У окна сидела женщина, рядом с ней стояла молодая девушка.

— Мои жена и дочь. Я предпочел бы разговаривать при них.

Г-жа Пуан была похожа на типичную горожанку средних лет, каких часто встречаешь на улице, когда они делают покупки для дома. Лицо у нее было усталое, взгляд погасший.

— Прежде всего, разрешите мне поблагодарить вас, господин комиссар. Муж мне все рассказал, и я знаю, как помогла ему встреча с вами.

На столе лежали газеты. Выделялись сенсационные заголовки.

Сначала Мегрэ совсем не обратил внимания на молодую девушку, которая казалась более спокойной и лучше владеющей собой, чем ее отец и мать.

— Не хотите ли чашку кофе?

Все это было похоже на дом, где лежит покойник: обычный распорядок дня нарушен, и люди приходят и уходят, говорят, двигаются, не зная, куда себя девать и что делать.

Мегрэ был все еще в пальто. Анн-Мари предложила ему раздеться. Она же положила пальто на спинку кресла.

— Вы читали утренние газеты? — спросил министр.

— Успел только просмотреть заголовки.

— Моего имени еще не упоминают, но им уже все известно. Информацию они получили ночью. Меня предупредил один знакомый метранпаж, который работает на улице Круасан. Я тут же позвонил премьеру.

— Какова была его реакция?

— Даже не знаю, был ли он удивлен. Впрочем, сейчас я не в состоянии правильно судить о людях. Очевидно, я его разбудил. Мне показалось, что он хочет казаться удивленным, но, в общем, я понял, что он не так уж взволнован.

Казалось, что Пуан цедит слова сквозь зубы без всякого выражения, словно они перестали иметь значение.

— Садитесь, Мегрэ. Простите, что я сам стою, но с утра я просто не могу усидеть на месте. Я должен либо стоять, либо ходить. Когда вы пришли, я уже с час вышагивал по кабинету, а секретарша отвечала на телефонные звонки. О чем я говорил?.. Ах, да. Премьер сказал мне: «Ну, что ж, мой дорогой, придется как-то выкручиваться!» Да, да, он так и сказал. Я спросил, не его ли подчиненные задержали Пикмаля. Вместо прямого ответа он пробормотал: «А что навело вас на такую мысль?» Потом стал объяснять: он, как я и любой другой министр, не может поручиться за все, что происходит в его ведомстве. Он произнес целую речь на эту тему. «Нас делают ответственными за все, — говорил он, — не понимая, что мы всего лишь временные люди и что те, кому мы даем распоряжения, понимают это. Они знают, что вчера у них был другой начальник, а завтра, возможно, будет третий…» Тут я предложил: «Мне, пожалуй, лучше всего завтра же утром попросить вас об отставке…» «Вы слишком торопитесь, Пуан. Вы захватили меня врасплох. В политике редко происходит все так, как планируется. Я подумаю о вашем предложении и позвоню вам…» Полагаю, что он обзвонил кое-кого из наших коллег. Может быть, они устроили заседание? Не знаю. Теперь у них нет никакого резона держать меня в курсе… Остальную часть ночи я провел, шагая по комнате. Жена пыталась меня успокоить.

Г-жа Пуан посмотрела на Мегрэ, как бы говоря: «Помогите мне! Вы видите, что с ним!»

Да, действительно. На бульваре Пастера Пуан показался Мегрэ человеком, который пошатнулся от полученного удара, но, хотя еще не знал, как парировать его, сдаваться не собирался. Теперь же он разговаривал так, будто события больше не касались его, будто его судьба решена раз и навсегда. Он явно отказывался от борьбы.

— Он позвонил вам? — спросил Мегрэ.

— Около половины шестого утра. Как видите, не я один не спал прошлую ночь. Он заявил, что моя отставка ничего не исправит, что ее воспримут как признание вины и что мне остается одно — сказать правду.

— Включая и содержание отчета Калама? — спросил Мегрэ.

Пуану удалось улыбнуться.

— Не совсем. Когда я уже считал, что разговор закончен, он добавил: «Вас, возможно, спросят, читали ли вы отчет…» Я ответил, что читал… «Я так и думал. Но отчет очень объемистый, напичкан, полагаю, техническими терминами, которые юрист вполне может и не понять. Более точным будет сказать, что вы его просмотрели. У вас больше нет этого отчета, и вы ничего не помните. То, что я вам советую, мой дорогой друг, поможет вам избежать гораздо более серьезных неприятностей, чем те, которые вас ждут. Начни вы говорить о содержании доклада и называть людей, которые там фигурируют, кто бы они ни были — меня это совершенно не касается и мне на это наплевать, — и вас обвинят в том, что вы выдвигаете обвинения, которые не в состоянии доказать. Вы меня понимаете?»

Наверное, уже в третий раз с начала этого разговора Пуан закурил трубку. Его жена обратилась к Мегрэ:

— Можете тоже курить. Я привыкла.

— С семи утра начал звонить телефон. В основном звонили журналисты и просили ответить на вопросы. Сначала я говорил, что мне нечего им сообщить. Потом я почувствовал, что тон их становится почти угрожающим. Двое главных редакторов газет сами созвонились со мной. Кончилось тем, что я назначил встречу у себя в кабинете в одиннадцать утра и пообещал устроить пресс-конференцию. Но сначала я хотел повидаться с вами. Очевидно…

У него хватило мужества — а может быть, удерживал страх, стыд или суеверие — отложить этот вопрос на самый последний момент.

— Очевидно, вам ничего не удалось найти?

Возможно, Мегрэ хотел придать значимость своему жесту и тем самым внушить министру хоть немного уверенности, когда без слов вынул из кармана письмо и протянул его собеседнику? В этом жесте было нечто театральное, что было несвойственно комиссару.

Мадам Пуан не сдвинулась с места, но Анн-Мари — подошла к отцу и стала читать через его плечо.

— От кого это? — спросила она.

Мегрэ, в свою очередь, спросил у Пуана:

— Вы узнаете почерк?

— Что-то знакомое… И все же я его не знаю.

— Это письмо было отправлено Жозефом Маскуленом в прошлый четверг.

— Кому?

— Жюльену Пикмалю.

Наступила пауза. Пуан, не говоря ни слова, протянул письмо жене. Каждый, по-видимому, пытался оценить важность этого открытия.

Когда Мегрэ снова заговорил, он, как и на бульваре Пастера, начал с вопросов:

— Какие у вас отношения с Маскуленом?

— Никаких.

— Вы с ним в ссоре?

— Нет.

У Пуана был серьезный и озабоченный вид. Что касается Мегрэ, то хотя он никогда не совался в политику, все же немного знал парламентские нравы. Депутаты, даже если они принадлежат к противоположным партиям и на трибуне свирепо нападают друг на друга, в жизни поддерживают приятельские отношения, напоминающие своей непринужденностью отношения в школе или в казарме.

— Вы с ним не разговариваете? — настаивал Мегрэ.

Пуан провел рукой по лбу.

— Это началось, еще когда я только пришел в Палату депутатов. Вы помните, конечно, обновленный парламент, где все поклялись, что больше в нем не будет места никаким махинациям и грязным делишкам. Это было сразу после войны, в стране был взлет идеализма. Люди жаждали чистоты. Большинство моих коллег, во всяком случае, значительная их часть, были, как и я, новичками в политике.

— За исключением Маскулена?

— Он и еще несколько человек остались от старого парламента, но все были уверены, что атмосферу в Палате создадут новые депутаты. Спустя несколько месяцев у меня уже не было этой уверенности. Через два года я окончательно пришел в уныние. Ты помнишь, Анриетта?

Он повернулся к жене.

— До такой степени, — сказала она, — что даже решил не переизбираться.

— На одном обеде я взял слово и высказал все, что было у меня на душе. Там присутствовали журналисты, которые записали мою речь. Я буду удивлен, если мне сейчас не напомнят ее. Темой моего выступления были «грязные руки». Я высказал мысль, что, по существу, порочен не наш политический строй, а та среда, в которой волей-неволей вращаются политические деятели… Не стану вам все пересказывать. Вы, вероятно, помните знаменитый заголовок: «Республика приятелей». Во время сессий депутаты ежедневно встречаются. Пожимают друг другу руки, словно старые приятели. После нескольких недель сессии все уже на «ты» и оказывают друг другу разные мелкие услуги… С каждым днем пожимаешь все больше рук, и, если они оказываются не очень чистыми, снисходительно пожимаешь плечами: «Он все-таки неплохой малый!» Или: «Он должен был сделать это для своих избирателей…» Вы понимаете меня? Я заявил, что, если бы каждый из нас отказался раз и навсегда пожимать «грязные руки», политическая атмосфера сразу бы очистилась.

После небольшой паузы Пуан с горечью добавил:

— Я и поступал так, как проповедовал. Избегал некоторых журналистов и сомнительных дельцов, которые постоянно вертятся в кулуарах Бурбонского дворца. Отказывал влиятельным избирателям в услугах, которые не считал возможным делать… А однажды, когда Маскулен подошел ко мне и протянул руку, я сделал вид, что не замечаю ее, и демонстративно повернулся к кому-то из моих коллег. Он побледнел и затаил злобу. Он из тех, кто не прощает.

— Вы, по-моему, так же поступили и с редактором «Молвы» Эктором Табаром?

— Раза два-три я отказался его принять, и он больше не настаивал.

Пуан взглянул на часы.

— У меня остается всего час. В одиннадцать я должен предстать перед журналистами и отвечать на их вопросы. Сначала я хотел вручить им официальное коммюнике, но это их явно не удовлетворит. Придется рассказать им, что ко мне явился Пикмаль и вручил отчет Калама и что я отнес его к себе на квартиру на бульваре Пастера, чтобы там прочесть.

— Но что вы его не прочли!

— Попытаюсь быть не столь категоричным. Труднее всего будет заставить их поверить, что я оставил этот чертов отчет в квартире без всякого присмотра и что на другой день, когда хотел забрать его и передать премьер-министру, он исчез. Никто мне не поверит. Исчезновение Пикмаля ничего не упрощает — наоборот. Будут говорить, что я каким-то образом спрятал неугодного свидетеля. Единственное, что могло бы меня спасти, — это разоблачение похитителя.

Как бы извиняясь за свою досаду, Пуан добавил:

— Я не мог ожидать этого за такой короткий срок даже от вас, комиссар. Как вы думаете, что я должен делать?

Вмешалась мадам Пуан:

— Подать в отставку и вернуться в Ла-Рош-сюр-Йон. Люди, которые тебя знают, поверят, что ты невиновен. Что касается остальных, то о них не стоит беспокоиться. Твоя совесть ведь чиста?

Мегрэ взглянул на Анн-Мари и увидел, как она поджала губы. Он понял, что девушка не разделяет точки зрения матери: для нее такой шаг отца, несомненно, означает крах всех надежд.

— А каково ваше мнение? — спросил нерешительно Пуан.

Такую ответственность комиссар взять на себя не мог.

— А ваше?

— Мне кажется, я должен защищаться. Во всяком случае, если есть хоть малейшая надежда найти вора…

— Я всегда надеюсь до последней минуты, — проворчал Мегрэ, — иначе не начинал бы расследования. Из-за того, что я не специалист в политике, мне пришлось терять время на действия, которые могут показаться бесполезными. Но сейчас я уже не считаю, что они были так уж бесполезны.

До того, как Пуан выйдет к журналистам, надо было внушить ему если уж не полную, то хотя бы частичную уверенность в успехе. Поэтому Мегрэ четко обрисовал ему сложившуюся ситуацию.

— Видите ли, господин министр, мы сейчас вступили в такую стадию, когда я чувствую себя в своей стихии. До сих пор я должен был действовать так, чтобы никто об этом не догадывался, и в результате мои люди повсюду натыкались на парней с улицы Соссэ. И у дверей вашего министерства и у домов вашей секретарши, Пикмаля, шефа вашей канцелярии они неизменно встречали агентов Сюртэ. Вначале я задавал себе вопрос: что ищут они, и не ведут ли обе службы параллельное расследование? Теперь я полагаю, что они просто хотели знать, что мы можем раскопать. Наблюдали не за вами, не за вашей секретаршей, не за Пикмалем и не за Флери. Наблюдали за мной и моими людьми. С момента, когда исчезновение Пикмаля и отчета Калама стало неоспоримым фактом, поиск их становится прямой обязанностью уголовной полиции, так как это произошло на территории Парижа. Человек не может исчезнуть и не оставить каких-нибудь следов. И вор в конце концов тоже попадется.

— Раньше или позже! — с грустной улыбкой пробормотал Пуан.

Мегрэ, встав и глядя в глаза Пуану, произнес:

— Вам нужно продержаться до тех пор.

— Это зависит не только от меня.

— Это зависит главным образом от вас.

— Если за этой махинацией стоит Маскулен, он не преминет внести запрос в парламент.

— Если только не предпочтет использовать имеющиеся у него сведения, чтобы усилить свое влияние.

Пуан с удивлением посмотрел на комиссара.

— Вы в курсе? Я полагал, что вы не интересуетесь политикой.

— Такое происходит не только в политике, и Маскулены имеются всюду. Мне кажется — поправьте меня, если я ошибаюсь, — что этим человеком движет одна страсть — жажда власти, но он хладнокровен и умеет ждать своего часа. Время от времени он мечет громы в парламенте и в газетах, разоблачая какое-нибудь злоупотребление или скандал.

Пуан слушал с возрастающим интересом.

— Таким образом он мало-помалу завоевал себе репутацию бескомпромиссного борца за справедливость. И все озлобленные, все бунтари и фанатики типа Пикмаля обращаются к нему, когда им кажется, что они открыли злоупотребление. Он, вероятно, получает письма того же рода, как мы, когда совершается какое-нибудь таинственное преступление. Их пишут люди не совсем нормальные, маньяки, а также те, кто ищет возможность выместить ненависть против родственника, бывшего друга или соседа. Однако в этой массе встречаются и письма, которые наводят на след; без них по улицам города ходило бы гораздо больше убийц. Пикмаль, индивидуалист, искавший истину во всех экстремистских группах, во всех религиях и философиях, является как раз таким человеком, который, найдя отчет Калама, и не подумал отдать его своим непосредственным начальникам, поскольку им не доверял. Он обратился к известному защитнику справедливости, уверенный, что таким образом спасет отчет от заговора молчания.

— Но если отчет в руках Маскулена, почему же он до сих пор не воспользовался им?

— По причине, о которой я вам уже говорил. Для поддержания своей репутации ему время от времени необходимо поднимать какой-нибудь скандал. Шантажные листки типа «Молвы» печатают только те сведения, которые им сообщают. А вот то, о чем им не сообщают, как раз и есть самое важное… Отчет Калама слишком лакомый кусок, чтобы бросить его просто так на съедение публике… Как вы думаете, если доклад у Маскулена, сколько высокопоставленных лиц он держит в своих руках? Включая, конечно, и Артюра Нику?

— Много. Несколько десятков.

— Нам неизвестно, сколько у него таких документов, которыми он может воспользоваться в любой момент и с помощью которых в тот день, когда почувствует себя достаточно сильным, сумеет достигнуть своей цели.

— Я уже думал об этом, — признался Пуан. — И это меня пугает. Если отчет у него, то вряд ли нам удастся его достать. А если я не продемонстрирую отчет или не сумею представить формальные доказательства, что такое-то лицо его уничтожило, то буду опорочен: меня обвинят в его сокрытии.

Мегрэ заметил, как мадам Пуан отвернулась, пряча скатившуюся по щеке слезу. Пуан тоже заметил это и на мгновение потерял самообладание. Анн-Мари укоризненно воскликнула:

— Мама!

Мадам Пуан тряхнула головой, как бы говоря, что это так, ерунда, и быстро вышла из комнаты.

— Вот видите! — произнес Пуан, как будто происшедшее нуждалось в комментариях.

Прав ли был Мегрэ? Не повлиял ли на него драматизм обстановки? Он заявил с абсолютной уверенностью:

— Не обещаю вам найти отчет Калама. Но я найду того, кто залез к вам в квартиру и украл документ. Это моя профессия.

— Вы надеетесь?

— Уверен в этом.

Мегрэ поднялся. Пуан пробормотал:

— Я пойду вместе с вами.

Затем, обращаясь к дочери, попросил:

— Передай маме то, что комиссар только что сказал мне. Это ее подбодрит.

Они проделали в обратном направлении тот же путь по переходам министерства и снова оказались в кабинете Пуана. Там, кроме мадемуазель Бланш, которая отвечала на телефонные звонки, находился высокий худой седоватый мужчина. Он разбирал почту.

— Познакомьтесь. Жак Флери, начальник моей канцелярии… Комиссар Мегрэ…

Мегрэ показалось, что он уже где-то видел этого человека: наверно, в каком-нибудь ресторане или баре. Он выглядел довольно молодо и элегантно, и это контрастировало с небрежностью костюма министра. Флери был из тех, кого всегда можно встретить в обществе хорошеньких женщин в любом баре на Елисейских полях. Рука у него была сильная, пожатие крепкое. Издали он казался моложе и энергичнее, чем вблизи. На близком расстоянии заметны были мешки под глазами и какая-то безвольность рта, которую он пытался скрыть нервной улыбкой.

— Сколько их там? — спросил Пуан, указывая на приемную.

— Не меньше тридцати. Корреспонденты иностранных газет тоже пришли. Вот только не знаю, сколько фотографов: они все время подходят.

Мегрэ и министр посмотрели друг на друга. Казалось, комиссар хочет взглядом подбодрить Пуана: «Держитесь!»

Пуан спросил:

— Вы выйдете через приемную?

— Раз вы сообщите им, что расследованием занимаюсь я, это уже не имеет значения. Даже наоборот.

Он по-прежнему чувствовал на себе недоверчивый взгляд мадемуазель Бланш, которую не успел приручить. Она, видимо, все еще не знала, какого держаться мнения о комиссаре. Однако спокойствие ее патрона, возможно, заставит ее думать, что вмешательство комиссара скорее хорошо, нежели плохо.

Когда Мегрэ вышел в приемную, первыми на него нацелились фотографы, но он не стал уклоняться от них. Репортеры набросились с вопросами.

— Вы занимаетесь отчетом Калама?

Улыбаясь, он шел мимо них.

— Через несколько минут министр ответит на все ваши вопросы.

— Но вы не отрицаете, что занимаетесь этим делом?

— Я ничего не отрицаю.

Несколько репортеров вышли за ним на мраморную лестницу, надеясь выудить хоть какие-нибудь сведения.

— Спросите у министра, — повторял Мегрэ.

Кто-то задал вопрос:

— Вы предполагаете, что Пикмаля убили?

Впервые эта гипотеза была сформулирована так четко.

— Вы же знаете мой любимый ответ: «Я ничего не предполагаю».

Наконец, остановившись еще несколько раз, ему удалось добраться до машины, где его поджидал Лапуэнт, успевший за это время прочесть утренние газеты.

— Куда мы поедем? К нам?

— Нет. На бульвар Пастера. Что пишут в газетах?

— В основном об исчезновении Пикмаля. В одной из газет — не помню в которой — напечатано интервью, которое корреспондент взял у мадам Калам. Она живет на улице Распай в той же квартире, где жила с мужем. Это женщина весьма энергичная; она не пыталась размазывать и говорила напрямик то, что думает. Отчета она не читала, но прекрасно помнит, что ее муж примерно лет пять назад провел несколько недель в Верхней Савойе. По возвращении он некоторое время очень много работал, даже по ночам. «Никогда еще ему столько не звонили по телефону, — рассказала она. — Масса людей, о которых мы никогда не слыхали, наносили ему визиты. Он был очень озабочен и неспокоен. Когда я спрашивала, что его мучит, он отвечал, что это связано с его работой и ответственностью. В то время он часто говорил мне об ответственности. У меня было такое впечатление, будто его что-то гложет. Я знала, что он болен. За год до того доктор мне сообщил, что у него рак. Помню, как однажды он, вздохнув, сказал: «Боже мой! Как трудно человеку решить, в чем его долг!»

Их машина как раз ехала по улице Вожирар, и автобус, идущий впереди, не давал развить скорость.

— Интервью занимает целую колонку, — добавил Лапуэнт.

— Что она сделала с бумагами мужа?

— Она все оставила в кабинете так, как было при нем, и регулярно его убирает.

— Кто-нибудь к ней заходил в последнее время?

— Два человека, — ответил Лапуэнт, с восхищением глянув на шефа.

— Пикмаль?

— Да. Это был первый визит с неделю назад.

— Она его знает?

— Очень хорошо. При жизни Калама Пикмаль часто приходил к нему за консультацией. Она полагает, что он занимался математикой. В последний визит он сказал, что хочет найти одну свою работу, которую оставил в свое время профессору.

— И нашел ее?

— У него с собою был портфель. Она провела Пикмаля в кабинет, где он пробыл около часа. Когда он уходил, она задала ему этот же вопрос, на который он ответил отрицательно, добавив, что бумаги, к сожалению, вероятно, затерялись. В портфель к нему она, конечно, не заглядывала. Тогда у нее не возникло никаких подозрений. И только через день…

— Кто был второй визитер?

— Мужчина лет сорока. Он представился учеником Калама и спросил, сохранила ли она бумаги покойного. Тоже что-то говорил о работах, которыми они совместно занимались.

— Она впустила его в кабинет?

— Нет. Она сочла, что такое совпадение выглядит по меньшей мере странно, и ответила, что все бумаги ее мужа остались в Школе дорог и мостов.

— Второго посетителя она описала?

— В газете об этом ничего нет. Если даже она это сделала, репортер сохранил сведения для себя и, возможно, сейчас сам ведет поиски этого человека.

— Остановись. Это здесь.

Как и ночью, днем бульвар выглядел мирным, внушающим доверие.

— Ждать вас?

— Нет, пойдешь со мной. Вероятно, придется поработать.

Застекленная дверь привратницкой находилась слева по коридору. Консьержка, пожилая женщина почтенного вида, выглядела озабоченной.

— В чем дело? — спросила она, не поднимаясь с кресла. С ее колен спрыгнул рыжий кот и стал тереться о ноги Мегрэ.

Комиссар представился, сняв шляпу и стараясь говорить как можно почтительней.

— Господин Пуан поручил мне провести расследование по поводу кражи, которая произошла у него два дня назад.

— Кража? В нашем доме? И он мне ничего не сказал!

— Он подтвердит это при первой встрече, и если вы сомневаетесь, позвоните ему по телефону.

— Не стоит. Раз вы комиссар, я должна вам верить, не так ли? Как это могло случиться? Дом у нас спокойный, и за все тридцать пять лет, что я здесь служу, нога полицейского ни разу не ступала сюда.

— Не могли бы вы попытаться восстановить в памяти позавчерашний день, вторник, особенно утро?

— Вторник… Подождите… Позавчера…

— Накануне, вечером, министр был у себя.

— Да-да, что-то припоминаю…

— Открывали ли вы двери кому-нибудь ночью после ухода министра?

— Точно нет. Наши жильцы — люди тихие и редко приходят после полуночи. Если бы это случилось, я бы, конечно, запомнила.

— А утром в котором часу вы открываете дверь?

— В половине седьмого. Иногда в семь.

— А потом сидите у себя в привратницкой?

Это была небольшая комнатка с газовой плитой, круглым столом и водопроводной раковиной. За перегородкой стояла кровать, застеленная темно-красным покрывалом.

— За исключением того времени, когда подметаю лестницу.

— В котором часу?

— Не раньше девяти. Сначала я разношу почту, а ее приносят в половине девятого.

— Дверцы у лифта застеклены, и вы, вероятно, с лестницы видите, кто поднимается или спускается?

— Конечно. Я всегда машинально смотрю на лифт.

— А в то утро никто не поднимался на пятый этаж?

— Точно нет.

— А утром или днем кто-нибудь спрашивал вас, дома ли министр?

— Никто. Вот по телефону звонили.

— Вам?

— Нет. Министру.

— Откуда вам это известно?

— Я была в это время на лестнице между пятым и шестым этажами.

— В котором часу это было?

— Пожалуй, в десять, может, чуть раньше. Мои ноги уже не позволяют мне быстро работать. Я услышала за дверью телефонный звонок. Звонили долго. А минут через пятнадцать, когда я окончила уборку и спускалась вниз, телефон снова зазвонил. Я еще проворчала: «Звони, звони!»

— А что было дальше?

— Ничего.

— Вы пошли к себе?

— Да, переодеться.

— Вы никуда не уходили из дома?

— Как и каждое утро, на пятнадцать-двадцать минут, чтобы купить себе еду. Бакалейная лавка рядом с домом, мясная на углу. От бакалейщика я вижу всех, кто входит и выходит. Я всегда наблюдаю за домом.

— А от мясника?

— Оттуда не видно. Но я там пробыла недолго. Я ведь живу одна, вот только кот. Каждый день покупаю почти одно и то же. В мои годы уже нет аппетита.

— Вы не могли бы вспомнить, в котором часу точно вы были у мясника?

— Точно не могу. Там над кассой висят большие часы, но я никогда на них не смотрю.

— А вернувшись к себе, вы не заметили, чтобы кто-нибудь вышел, кого вы не видели, как он входил?

— Не помню. Нет. На тех, кто выходит, я меньше обращаю внимания, чем на тех, кто входит, за исключением жильцов, конечно: ведь я всегда должна ответить, дома они или нет. Постоянно приходят то служащие газовой компании, то коммивояжеры, предлагающие пылесосы, то посыльные из магазинов…

Мегрэ понимал, что больше ничего не удастся у нее узнать, а если она потом вспомнит что-нибудь еще, то обязательно скажет ему.

— Мы — инспектор и я — пойдем расспросить ваших жильцов, — сказал Мегрэ.

— Как вам угодно. Вы увидите, что это все порядочные люди, за исключением разве старухи с четвертого этажа, которая…

Приступая к привычной работе, Мегрэ почувствовал себя более уверенно.

— Перед уходом мы еще зайдем к вам, — предупредил он.

Выходя из комнаты, он не забыл погладить кошку.

— Возьми на себя квартиры слева, — сказал комиссар Лапуэнту, — я займусь квартирами справа. Ты понял, что я ищу? — И добавил дружески: — За работу, старина!