Весна, пришло время отправлять выплавленное в Вермланде железо в Гётеборг.

Но из Экебю отправлять нечего. Осенью была засуха, уровень воды понизился, к тому же всем распоряжались кавалеры.

Как же они распоряжались? А вот как: по широкой лестнице порогов в Бьоркшё текло горькое, пенное, крепкое пиво, а длинное озеро Лёвен вместо воды было заполнено водкой и самогоном. А как же кузнечные горны? Кузнечные горны работали вовсю: кузнецы в деревянных башмаках и рубахах с закатанными рукавами жарили мясо, поворачивая шомпола над седыми раскаленными углями. А по вечерам танцы до упаду. Железо? Что вы! Ни о каком железе и речи не было. На наковальнях играли в карты, а утомившись, спали на верстаках. Никто и не думал о железе.

Но пришла весна, и в оптовой конторе в Гётеборге уже ждали ежегодных поставок железа из Экебю. В который раз листали контракт, подписанный майоршей и майором, – да, все правильно: они обязались ежегодно поставлять несколько сотен шеппундов[25] железного прута.

Но что кавалерам до майоршиных контрактов? К власти пришли радость, скрипка и вино.

Везли железо из Стомме, из Сэлье и Кимсберги, из Уддехольма и Мункфорса – со всех многочисленных металлургических предприятий железо свозили к Венерну. Но не из Экебю.

Разве Экебю не главный поставщик железных заготовок в Вермланде? Неужели никому нет дела до чести и репутации старинного поместья? Похоже, что нет. Правят кавалеры, а доверить кавалерам управление заводами – все равно что доверить ветру управление золой от костра. Танцы главнее. На что еще способны их беспутные головы?

Удивляются пороги и реки, удивляются баржи и паромы, гавани и шлюзы:

– А где же железо из Экебю?

Перешептываются леса и озера, горы и дали:

– А где же железо из Экебю? Неужели у них кончилось железо?

Еле слышно хихикают углежогные ямы в лесу, в кузницах пересмеиваются огромные водяные молоты, шахты хохочут в голос, распахнув свои бездонные пасти, ехидно ухмыляется конторка в Гётеборге, та, где лежит контракт:

– Вы слышали что-нибудь подобное? В Экебю нет железа! На лучших в Вермланде заводах нет железа!

Что с вами, кавалеры? Неужели вы допустите позор и бесчестье, неужели вы предадите Экебю? Ваше Экебю, ваше самое любимое, самое прекрасное место на этой зеленой земле, Экебю, по которому вы так тосковали в своих странствиях, чье название не могли произнести, чтобы не навернулась слеза? Поднимайтесь же, кавалеры, спасайте честь Экебю!

Ну, хорошо, в самом Экебю замолкли молоты, наводнением смыло кузницу, но есть же еще шесть заводов! Там-то железа хватит, а может, и с избытком?

И Йоста Берлинг пускается в путь – поговорить с управляющими шести заводов.

На завод в Хёгфорсе он решил не заезжать – нет смысла. Слишком уж близко от Экебю, и мудрое правление кавалеров наверняка коснулось и его.

Он проехал двадцать километров на север, в Лётафорс. Красивое место, никто не станет возражать. На берегу Лёвена, у подножия горы Гурита с круто поднимающимися к вершине склонами, дикая, нетронутая природа, такая, какую и полагается иметь у своего подножия старой, заслуженной горе. Но с кузницей беда – водяное колесо сломалось еще в прошлом году, и никто его не ремонтировал.

– Почему?

– Плотник… у нас, дорогой друг, только один плотник, который может такое починить, а он занят на другой работе. А без колеса мы и подкову не можем сковать.

– А почему за ним не послали?

– Послали? Сто раз посылали, только проку мало. Не может приехать. Занят. Строит кегельбан и беседку в Экебю.

Только сейчас до Йосты Берлинга дошло, во что выльется его инспекция.

Он поехал дальше на север, в Бьорнидет. Тоже красивое, величественное место, хоть замок строй. Завод окружен с трех сторон долиной, а с четвертой стороны – озеро Лёвен. Это самая северная его оконечность, здесь оно и кончается. Вернее, начинается. Нет лучше, нет романтичнее места для ночных прогулок и изысканного флирта, чем берег реки, где неумолчно бурлят прозрачные пороги. Уж кому и знать, как не Йосте Берлингу. Вдоль реки можно пройти и к кузнице, которую разместили во взорванной скале. Но есть ли у них железо на продажу?

Нет. Конечно нет. Надо платить углежогам и возчикам, а где взять деньги? Они не получили из Экебю ни единого риксдалера. Всю зиму кузница простояла, ни разу огонь не развели.

Отсюда Йоста поехал в Хон, на восточном берегу Лёвена, потом в спрятавшийся в лесах Лёвстадфорс, но и там дела обстояли не лучше. Железа нигде не было, и как Йоста ни пытался найти оправдание, все сводилось к одному: производство встало по вине кавалеров.

И он вернулся в Экебю. Кавалеры мрачно осмотрели склады – там лежало пятьдесят шеппундов кованого прута, не больше. Осмотрели и пригорюнились. Им показалось, что природа насмехается над их никчемностью – земля всхлипывает, деревья яростно машут ветвями.

– Всё, кончилась былая слава Экебю, – ядовито прошелестела трава.

* * *

Но зачем все эти упреки? Что за нелепые насмешки? Вот же оно, железо из Экебю!

Вот же оно, уже погружено на сплавную баржу на берегу Кларэльвен, готово к переправе в Карлстад, где его взвесят и отправят на лайбе в Гётеборг. Честь Экебю спасена.

Но как это может быть? В Экебю же было всего пятьдесят шеппундов, а на остальных заводах вообще ничего не было! Пусто! Откуда взялось все это?

Спросите кавалеров.

Тем более что они тоже здесь. На борту огромной уродливой баржи. Видно, сами собираются доставить груз в Карлстад, а может быть, и дальше, в Гётеборг. Как они могут доверить свое драгоценное железо случайному человеку? Ни опытному паромщику, никому из смертных. Только сами. Они взяли с собой все необходимое: бутылки, корзины с едой, рожки и скрипки, ружья, удочки и сачки, два десятка карточных колод. Они все сделают для своего железа, они никогда не предадут его, не доверят чужим рукам, пока не разгрузят на пирсе в Гётеборге. Сами будут разгружать, сами управятся с парусами. Кто лучше них управится? Есть ли хоть одна отмель в Кларэльвен, хоть один риф в Венерне, который был бы им не знаком? Румпель подчиняется им не хуже, чем вожжи или смычок.

Ничто так не дорого им на земле, как это железо. Они обращаются с ним, как с хрустальными бокалами, все укрыто брезентом. От недоброго глаза. Это железо спасет честь Экебю. О, Экебю, наше Экебю, да не померкнет твоя слава!

Ни один из кавалеров не остался дома, все до одного пустились в путь. Дядюшка Эберхард оставил свою конторку, кузен Кристофер вылез из своего угла у камина. Кроткий Лёвенборг тоже здесь. Когда речь идет о чести любимого поместья, у кого хватит совести остаться дома!

Труднее всего Лёвенборгу. Он не видел Кларэльвен тридцать семь лет, и ровно столько же нога его не ступала на палубу. Он ненавидит зеркальные озера и серые бурные реки. Озера и реки напоминают ему трагедию его жизни, поэтому он избегает их любой ценой.

Но не сегодня. Не сегодня, когда на карту поставлена честь Экебю.

Тридцать семь лет назад невеста Лёвенборга утонула на его глазах в Кларэльвене. После этого Лёвенборг немного помешался.

Он стоит и смотрит на реку, на ее отливающие серебром чешуйки, и ему кажется, что это и не река вовсе, а огромная змея, притаившаяся в засаде. Высокие песчаные холмы – стены грота смерти, где змея поджидает свою жертву, а широкая проселочная дорога, пробившая в этих холмах дорогу к паромной переправе, она и есть врата в этот грот. Грот вечного небытия.

Он стоит, вперив во что-то свои маленькие, уже водянистые от возраста голубые глаза, и если проследить его взгляд, невозможно понять, на что именно он смотрит. Его щеки, обычно цветущие здоровым старческим румянцем, побелели от страха. Он точно знает, будто кто-то ему сказал: сейчас на этой дороге появится человек и бросится в уже открытую змеиную пасть.

Кавалеры уже отдали чалки и взялись за шесты, чтобы вывести баржу на середину реки, где ее должно подхватить течение. Сейчас уберут сходни – и в путь! Но тут раздался отчаянный крик Лёвенборга:

– Подождите! Ради бога, подождите!

Все знали, что старик немного не в себе, но невольно опустили шесты.

А он, уверенный, что гигантская змея поджидает очередную жертву, показал на пустую дорогу, точно увидел на ней кого-то.

Каждый знает, что жизнь иногда подстраивает невероятные совпадения. Тем, кто не верит в такие совпадения, скажу, что кавалеры снарядили свою баржу как раз наутро после той ночи, когда молодая графиня бежала из Борга. Конечно, это удивительно, но еще удивительнее было бы, если бы никто не протянул руку помощи молодой женщине в беде.

Она шла всю ночь и – вот вам еще одно совпадение! – выбрала дорогу, ведущую к паромному причалу. И появилась графиня на берегу как раз в ту минуту, когда кавалеры уже были готовы к отплытию. Подошла к паромщику и стала о чем-то с ним говорить. Одета в простое крестьянское платье, никто ее поначалу не узнал, но кавалеры не могли отвести от нее глаз, настолько знакомой показалась им ее повадка.

Не прошло и несколько минут, как на дороге в клубах пыли показалась большая желтая коляска. Графиня оглянулась и тут же поняла: ее ищут. Эта коляска из Борга. Спрятаться на пароме не удастся – паром зачален, и преследователи тут же ее найдут. Единственный выход – готовящаяся к отплытию тяжело груженная баржа. Она, не думая, взлетела по трапу с криком: «Спрячьте меня, спрячьте, умоляю!», споткнулась и упала. Даже не поглядела, что за люди на борту. И слава богу – если бы увидела, скорее бросилась бы под копыта коней.

Кавалеры попросили ее сохранять спокойствие, убрали сходни и, отталкиваясь шестами, вывели баржу на середину реки, где ее подхватило течением.

И как раз в эту минуту коляска подкатила к причалу. В ней сидели граф Хенрик и графиня Мэрта. Граф побежал к паромщику – не видел ли он графиню? Но поскольку ему было неловко признаваться посторонним, что от него сбежала жена, он решил поставить вопрос более хитроумно.

– Кое-что пропало! – сообщил он.

– Вот как, – сказал паромщик.

– Я же говорю – кое-что пропало. Спрашиваю, не видел ли кто-то кое-что.

– О чем спрашивает господин? Что у него пропало?

– Неважно. Важно, что пропало. Я спрашиваю, не перевозил ли паромщик кое-что через реку сегодня утром.

Ясно, что паромщик никак не мог взять в толк, о чем идет речь, поэтому к разговору подключилась графиня Мэрта. Через минуту она уже знала, где находится то, что пропало у графа Хенрика.

– А что за люди на этих баржах?

– Кавалеры… мы их так называем – кавалеры.

– О! – только и молвила графиня и повернулась к Хенрику: – Что ж, твоя жена в хороших руках. Лучше и желать нельзя. Поворачивай лошадей. Едем домой.

* * *

Конечно, графиня Мэрта решила, что на барже уже начался пир горой. Но она ошибалась. Пока желтый экипаж не скрылся из виду, молодая графиня сидела, сжавшись в комочек, на груде укрытых брезентом железных прутьев и не произнесла ни слова – смотрела, как зачарованная, на удаляющуюся коляску с ее мужем и свекровью.

Конечно, точно сказать нельзя, но, скорее всего, Элизабет впервые заметила, в чье общество угодила, только когда коляска исчезла за песчаным холмом. Она вскочила и стала лихорадочно оглядываться, словно опять собиралась куда-то бежать. Кто-то, кто стоял поближе, схватил ее за руку, и она, бессильно застонав, опустилась на место.

Кавалеры молча смотрели. Они не решались с ней заговорить – молодая женщина была на пороге безумия.

Эти бесшабашные головы никогда ни о чем не думали всерьез, и слово «ответственность» им было почти незнакомо. С них хватило бы и железа, тяжким грузом легшего на их непривычные плечи, а тут еще как с неба свалилась эта юная аристократка, удравшая от своего мужа.

Когда они встречались на зимних пирах, кавалеры смотрели на молодую графиню как на сестренку. Почти у всех у них когда-то были младшие сестры, которых они очень любили.

С младшими сестрами следует обращаться нежно и осторожно, не употреблять грубых слов, не затевать дикие мальчишечьи игры. И если кто-то посторонний посмеет оскорбить или обидеть младшую сестренку, следует броситься на него и отколотить как следует, чтобы неповадно было. Младшая сестра – это святое, она не должна изведать зла, коварства и ненависти.

И графиня Элизабет была для них младшей сестрой, веселой и нежной. Когда она вкладывала свои нежные пальчики в их загрубевшие ладони, им казалось, что она хочет сказать: «Смотри, какая я хрупкая! Но ты мой старший брат, и ты обязан защищать меня и от других, и от себя самого». И, завидев молодую графиню, они сразу становились истинными рыцарями.

А сейчас они с ужасом, едва узнавая, смотрели на нее – похудевшая, изможденная, тонкая жилистая шея, бледное до прозрачности лицо. Наверное, ушиблась где-то – на виске ссадина, а светлые волнистые волосы слиплись от крови. Одежда грязная и мокрая от утренней росы – бедняжка шла всю ночь, – башмаки рваные. У кавалеров зародилось страшное чувство – это не она. Это не графиня Элизабет. У той графини, которую они знали, никогда не было таких дико блуждающих, горячечных глаз.

Их младшую сестренку довели до помешательства. Словно бы неизвестно откуда, из вечного мрака явившаяся чужая душа заняла в этом измученном теле место подлинной – доброй, веселой и ласковой.

Но им не надо утруждать себя размышлениями, как ей помочь, потому что она уверена: это очередной соблазн. Бог испытывает ее. Я среди друзей? И что это значит? Покинуть путь покаяния и искупления? Ну нет.

Она вскакивает и отчаянно кричит, что ей надо немедленно покинуть баржу.

Кавалеры пытаются ее успокоить – ну что вы, графиня, здесь вы в безопасности, успокойтесь. Никто вас не посмеет преследовать.

Нет-нет, не в этом дело. Позвольте мне взять вон ту маленькую лодочку, я догребу до берега и продолжу свои странствия.

Но разве могут они позволить себе ее отпустить – одну, больную и измученную? Что с ней будет? Нет, лучше оставайтесь с нами. Мы, конечно, всего-навсего нищие старики, но обязательно что-нибудь придумаем.

Она заламывает руки и умоляет отпустить ее в таком состоянии. Чтобы вы умерли где-нибудь на дороге? Нет, графиня, такую просьбу мы не можем выполнить.

Йоста Берлинг стоит поодаль и смотрит на воду. Наверное, она не хочет его видеть, думает он. Но вдруг это не так? А если не так, то почему бы… Ему приходит в голову мысль, он поворачивает ее так и эдак, но никаких изъянов не замечает. Если это не так, то почему бы нам не увезти ее с собой в Экебю? Никто же не знает, где она находится. Мы увезем ее с собой, мы, кавалеры, спрячем ее, я уверен, что никто из нас не проговорится. Мы будем заботиться о ней, поклоняться ей, она будет нашей владычицей. Она будет владычицей и дочерью для нас, стариков.

Он никогда не задумывался – а может быть, он просто-напросто влюблен в нее? Впрочем, может быть, и задумывался, но строго-настрого запретил себе эту мысль – это был бы страшный грех. Он не может обладать ею, он точно знает, что ни за что не захочет вовлечь ее в пучину греха. Но в том, чтобы спрятать ее в Экебю, никакого греха нет. Окружим ее теплом, братской любовью, особенно после того, что ей довелось пережить. Пусть живет и радуется жизни… ах, какие мечты, какие счастливые, несбыточные мечты!

Его словно пробудил отчаянный крик молодой графини, она упала на колени и уже не просила, не требовала – умоляла ее отпустить.

– Бог меня еще не простил! – повторяла она. – Бог меня не простил! Отпустите меня!

Йоста понял, что никто не решится выполнить ее волю. Значит, это должен сделать он. Он, который любит ее, должен сделать то, о чем просит его повелительница и богиня.

Он двинулся к ней, но вдруг почувствовал, что ему трудно идти. Ноги словно налились свинцом, они не желали подчиняться намерениям своего хозяина. Кое-как он дотащился до графини и пролепетал, что готов отвезти ее на сушу.

Она тут же вскочила с колен. Он помог ей спуститься в лодку, собственно, даже не помог – перенес на руках, потому что боялся, что она в ее состоянии может оступиться и упасть в воду. На восточном берегу, там, где узкая тропинка спускается прямо к воде, лодка уткнулась в песок. Йоста помог графине выйти из лодки.

– И что с вами будет, графиня?

Она подняла руку и серьезно указала пальцем на небо:

– Если вам что-то…

Он осекся – перехватило горло. Но она его поняла.

– Я пошлю за вами, Йоста, если что-то…

– Как мне хотелось бы защищать вас от всех невзгод…

Она протянула на прощание руку. Он не смог выдавить больше ни слова. Даже не решился пожать ее холодную, безжизненную ладошку.

Графиня мало что соображала, она прислушивалась только к внутреннему голосу, властно приказывавшему ей отмаливать свой грех среди чужих людей; рискну даже предположить, что она не понимала, что этот человек – тот самый Йоста Берлинг, кого она так страстно любила.

Йоста проводил ее взглядом и сел за весла. Еле вскарабкался на борт – его трясло от горя, он чувствовал себя несчастным и беспомощным. Ничего труднее делать ему не приходилось. За всю его жизнь.

Но он старался не подавать виду. Не показывать, насколько ему тошно и скверно. Еще несколько дней он делал вид, что ничего не произошло, отвез заготовки на весы в Каникенесете, и тут силы его иссякли.

Пока они плыли на барже, кавалеры ничего не замечали. Йоста изо всех сил старался выглядеть бодрым и беззаботным, потому что только это и может спасти честь Экебю: бодрость и беззаботность. Иначе как бы им удалась вся эта затея?

Если верить слухам, что кавалеры тщательно укрывали брезентом никакое не железо, а на весы возили несколько раз одни и те же пятьдесят шеппундов, что весовщика и его помощников напоили и угостили так, что они совсем ничего не соображали, – если верить этим слухам, вполне понятны два труднообъяснимых факта: зачем кавалеры взяли с собой такое немыслимое количество еды и вина и почему они были так веселы на обратном пути.

Кто знает, может, так и было. Но если это даже так, то Йосту Берлинга эта авантюра не воодушевила. Пока у него не было времени на грусть, он сохранял два главных достоинства кавалеров – бодрость и беззаботность, – но, сделав последний рейс с пятьюдесятью шеппундами железа, он сразу сник.

– О, Экебю, любовь моя, пусть вечно сияет твоя звезда! – восклицал он вместе со всеми, пытаясь вернуть бодрость духа, но из этого ничего не получалось.

Получив от весовщика квитанцию, они погрузили свой груз на венернскую лайбу. Обычно по Венерну баржи водили местные шкиперы, вермландским поставщикам не о чем было беспокоиться: на руках у них была квитанция, удостоверяющая, что договоренную норму поставки они выполнили. Но кавалеры решили довести дело до конца и сами повезли железо в Гётеборг.

А ночью произошло несчастье. Разразился шторм, лайба потеряла управление, натолкнулась на риф и пошла ко дну вместе со своим грузом. Ко дну пошли и рожки, и карточные колоды, и, говорят, даже полные бутыли вина, но в это верится слабо. Никто не погиб. Беда, конечно, но, даже если железо не дошло до заказчика, честь Экебю была спасена. Железо тщательно взвешено, договор выполнен. Майору пришлось взяться за перо и уведомить оптовиков в огромном городе Гётеборге, что в договорные условия вмешалась стихия, и единственное, что он может сделать, – отказаться от оплаты за недоставленный груз.

Экебю – богатое поместье, главное было не навредить репутации и поддержать его честь и славу.

И что из того, что гавани и шлюзы, шахты и угольные ямы, лайбы и баржи начнут перешептываться между собой и рассказывать странные и непонятные истории? Что из того, что кроны деревьев будут непрерывно шелестеть, а в этом шелесте легко различить слово «мошенничество»? Что из того, что вся провинция Вермланд будет утверждать, что никакого железа и не было, если не считать жалких пятидесяти шеппундов? И что кораблекрушение было подстроено? Дерзкая авантюра, вполне в кавалерском духе, удалась на славу. От сплетен честь не страдает.

К тому же так давно это было… Вполне возможно, что кавалеры и в самом деле где-то купили необходимое железо или попросту нашли на каких-то доселе неизвестных складах. Правду мы никогда не узнаем. Весовщик утверждал, что с его опытом он бы пресек любую попытку мошенничества.

Кавалеры вернулись домой, и их обрадовали хорошей новостью. Граф Дона послал дворецкого в Италию раздобыть доказательства, что его брак недействителен. И тот вернулся с положительным ответом. Что это означает, я точно сказать не могу. Со старыми историями надо обращаться осторожно, они – как сухие розы: стоит только притронуться, лепестки тут же начинают осыпаться. Поговаривают, что венчал какой-то неправильный священник. Больше ничего мне не известно, но несомненно одно: суд в Бру признал не имеющим законной силы брак между графом Хенриком Дона и Элизабет фон Турн.

Но молодая графиня ничего про это не знала. Жила где-то среди крестьян в отдаленной деревне. Если вообще была жива.