Тише, умоляю вас, тише!

Что-то жужжит над головой. Должно быть, шмель. Тише, тише, не двигайтесь с места! Вы чувствуете этот аромат? Его ни с чем не спутаешь! Лимонная полынь, которую в народе называют божьим деревом, лаванда, черемуха, сирень, нарциссы… Какая роскошь – вдыхать этот запах серым осенним вечером в городе! И не так много нужно – всего-то представить этот клочок земли, и тут же начинает жужжать шмель, реют ароматы… и я без всякого труда переношусь в крошечный квадратный цветник, защищенный со всех сторон кустами лигустры. В углу – беседка из подстриженных кустов сирени и маленькая скамеечка. Между цветочных грядок в форме сердечек и звезд узенькие тропинки, посыпанные морским песком. С трех сторон цветник окружен лесом. Ближе всего к садику полуодомашненные рябины и черемуха, они очень красиво цветут и добавляют свой медовый аромат к благоуханию сирени. За ними ряды берез, а еще подальше начинается ельник, настоящий ельник, тихий, темный и сказочный.

А с четвертой стороны, там, где нет леса, стоит небольшой серый дом.

Цветник, куда мне так легко перенестись в мыслях, в двадцатые годы девятнадцатого века принадлежал госпоже Мореус из Свартшё. Она стегала и вышивала для хуторян одеяла, готовила праздничные обеды и этим зарабатывала на жизнь.

Дорогие мои подруги, если вы спросите, что бы я хотела пожелать вам для счастья, я в первую очередь назову две вещи: пяльцы и цветник. Не те маленькие, круглые пяльцы, на которых нынешние дамы вышивают крестиком для развлечения, а старинные, расшатанные временем, большие деревянные козлы с рамкой, клиньями и дубовыми винтами с полустертой резьбой. За такие пяльцы хоть пять человек садись, места всем хватит, а как весело работать наперегонки, жевать печеные яблоки, да еще и хвалиться, у кого с изнанки петли легли лучше. А можно сыграть в «кому в Гренландию» или в фанты с колечком и хохотать так, что перепуганные белки в лесу замертво падают в снег. Да-да, дорогие подруги, ничего больше для счастья не нужно. Пяльцы зимой, цветник летом. Не сад, а именно цветник; всю радость от сада отравит мысль, сколько денег вы на него угрохали. Цветник! Такой цветник, чтобы вам не нужно было нанимать садовников и декораторов, цветник, за которым вы сами и будете ухаживать, и не надрываться при этом, а получать удовольствие. Посадите на кочки шиповник, у его корней приютятся незабудки. И пусть растут где попало, хоть на траве, хоть на дорожке, большие, легкомысленные маки. Их и сажать не надо, они сами себя сажают, где хотят. И не забудьте насыпать торфяной каскад в виде диванчика и посадить там аквилегию и императорский рябчик – и на сиденье, и на спинке.

А старая госпожа Мореус в то время обладала немалыми сокровищами: у нее были три веселые и усердные дочери, домик у дороги, кое-какие сбережения, спрятанные на дне сундука, несколько шелковых шалей, кресло с высокой прямой спинкой, а самое главное, разнообразные знания и умения, без которых не обойтись, если зарабатываешь на жизнь своим трудом. Но больше всего она дорожила старинными пяльцами, именно такими, какие я описала в предыдущем абзаце, и, конечно, цветником, который она называла «розарий».

Теперь самое время рассказать, что в домике фру Мореус жила еще и маленькая, сухонькая мамзель[19]. Она снимала торцевую комнатку в мезонине. Мамзель Мария, как ее называли, имела свое мнение по поводу всего на свете. Впрочем, те, кто много времени проводит в одиночестве и размышлениях, всегда имеют свое мнение, потому что опровергнуть его некому.

Мамзель Мария, к примеру, была твердо уверена, что любовь – источник всех бед и несчастий в нашем и без того печальном мире. Каждый вечер перед сном она опускала голову на сложенные ладони и молилась. Сначала традиционные молитвы, «Отче наш» и «Господи, благослови», а под конец всегда просила Бога оградить ее от мытарств любви.

– Я стара, бедна и некрасива, – обычно говорила мамзель Мария. – Не хватало ко всему этому еще и влюбиться! Избавь меня, Боже, от любви!

Она работала с утра до ночи. День за днем. Вышивала шторы и скатерти красивым рельефным узором и продавала – и хуторянам, и арендаторам, и господам. Рассчитывала вышиванием скопить на собственный домик.

Она уже присмотрела место: высоко на холме напротив церкви в Свартшё, оттуда открывается роскошный вид на окрестности. Это была ее затаенная мечта. Но о любви она даже слышать не хотела. Упаси Господи!

Если она, к примеру, летним вечером слышала звуки скрипки с перекрестка, делала большой крюк лесом. Опять собралась молодежь, скрипач устроился на перекладине забора и наигрывает на своей немудреной скрипке, а парни и девушки отплясывают польку. Нет уж, лучше не видеть и не слышать.

На второй день Рождества в домике госпожи Мореус обычно собирались пять-шесть деревенских невест. Всем известно: никто лучше госпожи Мореус и ее дочерей подвенечный наряд не сошьет. И каждый раз они доказывали, что не зря за ними идет такая слава: и миртовый венок, и подвенечная шелковая корона с вышитыми бисером узорами, роскошный шелковый же кушак, на груди – букет роз, сделанных так искусно, что их хотелось понюхать. Подол украшен гирляндой цветов из тафты, таких мелких, что вся окантовка напоминает сутаж. Восторг, да и только; но мамзель Мария никогда не спускалась вниз. Ей не хотелось смотреть на всю эту суету, потому что вся эта суета была во имя любви.

Но когда девицы Мореус зимними вечерами сидели у пяльцев и вышивали очередное покрывало, когда гостиная налево от прихожей лучилась домашним уютом, когда яблоки, подвешенные в камине, покрывались мелкими капельками пота, желтели и морщились, когда забежавший на огонек красавец Йоста Берлинг или добродушный Фердинанд помогали вдевать нитки в иголки и смешили девушек так, что стежки получались кривыми, когда непрерывно звенели смех и шутки и все откровенно предавались невинному флирту, мамзель Мария не выдерживала, сворачивала работу и уходила из дома. Она ненавидела все проявления любви, все пути, которые она, эта любовь, выбирает. Даже самые невинные.

Мамзель знала, какие беды приносит людям любовь. Она многое могла бы порассказать. Мало того, ей было удивительно, как она, эта любовь, до сих пор решается показываться на земле, как ее не отпугивают жалобы брошенных и проклятия бросивших, как она выносит стоны пленников, скованных ее цепями. Она не понимала, как ее, эту любовь, до сих пор держат крылья, почему она не рухнет раз и навсегда в пропасть, у которой нет ни имени, ни дна.

Нет, конечно, и мамзель Мария была молода когда-то, но и тогда она ненавидела любовь. Никогда не позволяла она увлечь себя танцами и флиртом, пусть даже шутливым.

Гитара, подарок матери, висела на чердаке уже много лет, расстроенная и пыльная. Она к ней почти не прикасалась и уж подавно не пела песен о любви. На окошке стоял розовый куст, тоже подарок матери, но поливала она его редко и неохотно. Она не любила цветы – символы любви. Среди пыльных веток сновали пауки, а о бутонах и говорить нечего – бутоны и тем более цветы не появлялись никогда.

А в цветнике госпожи Мореус пели птицы и порхали бабочки, цветы своими чарующими ароматами слали любовные послания висящим над ними пчелам. Но мамзель Мария никогда не заходила в цветник.

В один прекрасный день церковная община решила приобрести для церкви орган. Дело было летом, как раз в тот год, когда в Экебю правили кавалеры. Приехал молодой органных дел мастер – собрать орган дело непростое. Он тоже поселился у фру Мореус – в той же мансарде, что и мамзель Мария, но с другой стороны.

Когда орган был собран, выяснилось, что в регистре фагота он издает такой грозный рык, что мирно поющие псалмы дети начинали плакать горькими слезами.

Конечно, у прихожан появились сомнения – того ли они мастера пригласили? Но парень был настолько веселый и приветливый, с солнечным огоньком в глазах, что профессиональные промахи ему охотно простили. Для каждого находил доброе слово, для бедных и богатых, для стариков и детей. Он мгновенно подружился с семьей хозяйки… скажем так: даже больше, чем подружился.

Когда по вечерам он приходил с работы, он помогал фру Мореус мотать шерсть, с удовольствием работал вместе с девушками в розарии, декламировал «Акселя» и пел «Фритьофа»[20]. А сколько раз поднимал он вечно скатывающиеся с колен мамзель Марии клубки! Мало того, даже починил ей замершие много лет назад настенные часы!

Никогда он не уходил с бала, не потанцевав со всеми дамами, от почтенных матрон до юных дебютанток, а если что-то его огорчало, он присаживался к оказавшейся рядом женщине и поверял свои горести. Одним словом, мужчина, которого можно разве что намечтать. И хотя он никому не раздавал любовных авансов, через три недели после того, как он поселился в мансарде у фру Мореус, все три ее дочки в него влюбились. И даже мамзель Мария, бедная мамзель Мария вдруг осознала, что молитвы ее не были услышаны.

Это были недели веселья и грусти. Слезы капали на растянутые на пяльцах покрывала и смывали намеченный мелом узор. По вечерам какая-нибудь из мечтательниц уединялась в сиреневой беседке, а мамзель Мария у себя в комнатушке трогала струны гитары, вспоминая томные любовные песни, которые она слышала от матери.

А молодой органных дел мастер, казалось, ничего не замечал. Веселый и беззаботный, он рассыпал направо и налево улыбки и мелкие услуги, а девушки, едва он уходил возиться со своим органом, тут же начинали спорить, кому он улыбнулся.

И настал день – орган более или менее налажен, басовая труба перестала рычать. Время прощаться.

Повозка стоит у дверей, большой саквояж приторочен на запятках. Настало время прощаться. Органист поцеловал руку госпоже Мореус, обнял по очереди и расцеловал в щечки плачущих девушек. Даже и сам всплакнул – уж больно солнечное и радостное выдалось лето, когда он жил, окруженный всеобщей любовью, в сером маленьком доме у дороги. Со всеми попрощался и огляделся – а где же мамзель Мария?

И тогда она спустилась по старой чердачной лестнице. На ней было ее лучшее платье, на шее на широкой шелковой ленте изумрудного тона висела гитара, а в руке – маленький букетик роз. Да-да, в то лето произошло чудо: куст роз, оставленных ей матерью, внезапно зацвел!

Она остановилась перед молодым человеком, вставила букетик в петлю его сюртука, взяла нежный, гармоничный аккорд и спела вот что:

После этого она подошла поближе и, встав на цыпочки, поцеловала своего избранника в губы.

После чего мамзель Мария, старая дева, поднялась по лестнице на чердак и растворилась в темноте за дверью.

Любовь отомстила ей. Конечно же все посмеялись от души. Но она никогда не жалела о том, что сделала. И никогда больше не проклинала любовь, и никогда не прятала гитару на чердак. И никогда не забывала поливать и обрезать розовый куст. Откроем секрет – она начала поливать его еще весной, когда приехал ее избранник. Иначе розы ни за что бы не зацвели к его отъезду.

И самое главное – она научилась любить любовь со всеми ее муками, слезами и неутолимой тоской.

– Лучше горе, но с любовью, чем покой, но без любви, – произносила она нараспев и улыбалась чему-то.

* * *

Время шло. Майорша бродила по дорогам, у руля Экебю стояли кавалеры, и, как я недавно рассказывала, Йоста Берлинг прочитал свою поэму графине и был изгнан из ее дома.

Говорят, в тот самый миг, когда Йоста в сердцах хлопнул дверью графской усадьбы, во двор въехала вереница саней. Он заметил миниатюрную даму, сидевшую в первых санях, и настроение, и без того скверное, испортилось окончательно. Он попытался улизнуть, чтобы его не заметили. Неужели разговор там, в голубом кабинете, накликал приезд этой дамы? Вот уж воистину беда не приходит одна.

Но вот уже выскочил слуга расстегивать укрывающие ноги одеяла, отброшены меховые полости. Кто же приехал? Кто эта маленькая женщина, выходящая из саней? Конечно же знаменитая графиня Мэрта Дона!

Самая веселая, самая сумасбродная женщина в Вермланде. Все радости мира посадили ее на трон и сделали своей королевой, а подданными ее стали игры и развлечения. Когда раздавали лотерейные билеты жизни, на ее долю выпали забавы, музыка, танцы и приключения.

Ей уже под пятьдесят, но она не из тех, кто задумывается о возрасте.

– Кто не может пройтись в танце или растянуть губы в улыбке, тот и старик, – говорила она, – только тот и чувствует гнет прожитых лет. Ко мне это не относится.

Нельзя сказать, чтобы юность ее была так уж безоблачна и безмятежна, но любые, даже серьезные жизненные неурядицы только подзуживали ее к беспрерывным развлечениям.

Сегодня она, расправив яркие, как у бабочки, крылья, пьет кофе с придворными дамами в королевском замке в Стокгольме, завтра в мужском фраке и с тростью в руках танцует в Париже. Она не испугалась осмотреть полевой лагерь армии Наполеона, плавала с флотом адмирала Нельсона в Средиземном море, была на Венском конгрессе и даже решилась поехать на бал в Брюссель накануне известного сражения при Ватерлоо.

И где едва лишь проклевывались первые ростки Ее Величества Забавы, без участия графини не обходилось. Танцуя, с шутками и играми металась она по миру. Чего только она не видела, чему не была свидетельницей! Могла, сделав неловкое па, опрокинуть трон, играла в экарте, где ставкой было немецкое герцогство, а шутки ее иной раз служили причиной кровавых войн. Веселье и развлечения – вот из чего состоит ее жизнь, и, похоже, так будет продолжаться вечно. Тело графини Мэрты нисколько не утомилось от танцев, а сердце – от любовных приключений. И когда же устанет она от маскарадов и комедий, от веселых историй и сентиментальных романсов?

А когда ее богиня Развлечение внезапно оказывалась бездомной в обратившемся в сплошное поле битвы мире, а случалось и такое, тогда она приезжала в свое родовое поместье на длинном и узком озере Лёвен. Ей надоедали герцогские дворы, немыслимо скучные разговоры о Священном союзе[21] и прочей, с ее точки зрения, чепухе.

Во время одного из таких наездов она и пригласила Йосту Берлинга учителем к своему сыну. Впрочем, она и в Борге не скучала. Здесь Ее Величество Забава чувствовала себя превосходно. Песни, игры, мужчины, для которых романы и приключения составляли смысл жизни, прекрасные, веселые женщины. Балов и приглашений хватало, а что может быть лучше лодочных прогулок по ночному озеру? Или катания на санях в лесу? А бесконечные любовные драмы, трогательные и трагические?

Но после смерти дочери она ни разу не была в Борге. Только через пять лет решилась приехать – посмотреть, как ее невестка чувствует себя среди еловых лесов, медведей и огромных, как горы, сугробов. Она посчитала за долг приехать и убедиться, что этот болван Хенрик не довел хорошую девочку до сумасшествия своим занудством. Ей предстоит сыграть роль кроткого семейного ангела. Солнечное сияние и удача упакованы в сорок кожаных чемоданов, развлечения – ее верные камеристки, игры – ее компаньонки, а экипажем правит шутка.

Графиню встретили с распростертыми объятьями. Ее комната в первом этаже уже приготовлена. Ее служанка, ее компаньонка и ее камеристка, сорок чемоданов, тридцать шляпных коробок, несессеры, шали и шубы – все со временем с шумом и гамом перекочевало в дом. Хлопанье дверей, беготня по лестнице – никаких сомнений: приехала графиня Мэрта.

* * *

На дворе стоял весенний вечер, настоящий весенний вечер. Хотя апрель еще не кончился, даже лед не вскрылся, было тепло, в воздухе стояла легкая весенняя свежесть. Мамзель Мария открыла окно в своей мансарде, взяла гитару и попробовала вспомнить слышанные ею любовные песни.

Она так увлеклась, что даже не заметила, как во двор въехала коляска и остановилась у дома. В коляске сидела графиня Мэрта. Она с удовольствием понаблюдала за мамзель Марией, как та, с возведенными к небу очами, напевает старые, запетые до дыр песенки.

Полюбовавшись на одинокую влюбленную, графиня прошла в дом, где за пяльцами сидели все три дочери фру Мореус. Графиня никогда не отличалась надменностью; было бы странно, если бы она, надышавшись ветрами стольких революций, сохраняла глупую аристократическую высокомерность. К тому же она была очень восприимчива; ей нравился новый, демократический, как теперь его называли, стиль общения с простым народом.

– Я же не виновата, что родилась графиней, – обычно говорила она.

Ей было одинаково весело и на придворном балу, и на деревенской свадьбе. Разыгрывала парижские фарсы для служанок, когда не было под рукой других зрителей. Едва только появлялось в обществе ее миниатюрное личико, сразу всем становилось веселее – она словно сеяла вокруг себя незаметные, но чрезвычайно заразные микробы смеха и радости.

Она заказала покрывало, похвалила девушек, рассказала про свои путешествия, которые никогда не обходились без приключений, похвалила розарий и, наконец, решилась подняться по невероятно узкой и крутой лестнице в мансарду к мамзель Марии.

Мамзель Мария была очарована – она никогда даже думать не могла, что аристократка может быть такой обходительной: живые, улыбчивые глаза, чарующий мелодичный голос.

Графиня купила у нее гардины. Она не может жить в Борге без чешуйчатых рельефных гардин на всех окнах, просто не может. А на всех столах будут вышитые мамзель Марией скатерти.

Вслед за этим графиня попросила гитару и спела мамзель Марии пару романсов о радостях любви. А потом долго рассказывала ей всякие истории, и мамзель невольно перенеслась в чужой, но заманчивый, пузырящийся и искрящийся, как шампанское, мир. И голос у графини был такой музыкальный, что замерзшие птицы запели в розарии, и лицо… лицо ее зачаровало мамзель, хотя красивым его назвать было нельзя из-за обилия всяких пудр и притираний. У мамзель Марии мелькнула странная мысль: зеркало в ее комнатушке, поймав своей гладкой поверхностью такое великолепное отражение, уже ни за что его не отпустит.

Графиня на прощание поцеловала мамзель Марию и пригласила ее в Борг.

Бедная мамзель! Она почувствовала, как пусто ее сердце, пусто, как ласточкино гнездо под Рождество. До этого сердце было свободно, но оно тосковало по оковам, как в старое время иной раз тосковало по оковам сердце отпущенного на волю раба.

И опять для мамзель наступило время веселья и грусти, но на этот раз длилось оно недолго: всего восемь дней.

Графиня в эти дни постоянно привозила ее в Борг. Рассказывала о своих поклонниках, да так смешно и живо, что мамзель Мария хохотала, как не хохотала ни разу в жизни. Они стали лучшими подругами. Конечно же мамзель рассказала ей об органном мастере, о том, как она с ним попрощалась.

Как-то в сумерках графиня посадила ее на широкий подоконник в маленьком голубом кабинете, чуть не насильно повесила на шею гитару и попросила спеть несколько песен о любви. А сама села напротив, смотрела, как карикатурно на фоне роскошного темно-розового заката выглядит маленькая тощая фигурка с некрасивой головой на длинной шее, и мысленно потешалась, говоря ей, что она похожа на средневековую леди, ожидающую в замке своего прекрасного рыцаря. Мамзель писклявым голоском пела о нежных и преданных пастушках и о жестоких пастухах, и можно понять, как развлекала графиню вся эта комедия.

Вскоре после приезда графини Мэрты в Борге давали бал. Как всегда, очень веселый, хотя народу было немного – только соседи. Столовая была внизу, и после ужина гости не пошли, как обычно, наверх, а собрались тут же, рядом с залом, в комнате графини. Графиня взяла гитару и предложила спеть для общества. Она была способная дама, графиня, и в том числе у нее был талант имитатора. Она могла передразнить кого угодно. А сейчас ей пришла в голову мысль сымитировать мамзель Марию. Она завела глаза к небу и начала петь тонким, визгливым голосом.

– Прошу вас, не надо, графиня! – взмолилась мамзель.

Но графиня расшалилась, ей было весело, и всем было весело, хотя многие и чувствовали неловкость: им было жаль бедную мамзель.

А графиня тем временем подошла к вазону с сухими розами, сгребла горсть лепестков и трагической походкой, делая вид, что вот-вот упадет в обморок от охвативших ее чувств, подошла к мамзель Марии и, немилосердно утрируя, спела:

И высыпала сухие лепестки на голову мамзель.

Гости засмеялись. А мамзель Мария дрожала от ярости, похоже было, сейчас она выцарапает графине глаза.

Но она сдержалась. А сказала она вот что:

– Вы мерзкая женщина, графиня. На месте порядочных людей я бы воздержалась от общения с вами.

Графиня побледнела от гнева.

– Убирайся-ка отсюда! – крикнула она. – Хватит с меня придурков!

– Я уйду с большой охотой, графиня. Но сначала заплатите мне за гардины, которые вы здесь повесили.

– Эти старые тряпки мне не нужны! Она хочет, чтобы я заплатила ей за старые тряпки! Забирай их с собой, я больше не хочу их видеть!

Она сорвала с багетов гардины, смяла в комок и швырнула под ноги мамзель. Туда же полетела и пара скатертей. Графиня была вне себя от ярости.

На следующий день молодая графиня умоляла свекровь помириться с мамзель Марией, но та была непреклонна.

– Хватит с меня! – только и повторяла она. – С меня хватит!

И тогда молодая графиня Элизабет поехала к мамзель Марии, купила, не торгуясь, все гардины и повесила их на втором этаже в усадьбе. Так что справедливость восторжествовала.

А графиня Мэрта долго подтрунивала над любовью невестки к чешуйчатым гардинам. Она умела прятать свои чувства, особенно ненависть. Она была очень одаренная женщина.