Томин поспел в суд к той стадии, когда обвиняемые уже выслушаны, и теперь задают свои вопросы адвокаты и прокурор. Зал был битком, в воздухе густело напряжение.

Худой и бледный прокурор — наверно, язвенник, — бился с подсудимым Преображенским.

— Вы утверждаете, что оклеветали Шахова на предварительном следствии?

— Именно так. Совесть заговорила! — отрапортовал Преображенский, преданно глядя на прокурора.

— Но почему она заговорила, только когда вы ознакомились с делом?

— А что в этом плохого?

— Отвечайте прокурору! — одернул судья и, не дожидаясь, чтобы вскочивший адвокат заявил ходатайство, сказал ему: — Отвод вопроса как несущественного. Не удовлетворяю.

— Я еще ничего не успел… — слегка смешался адвокат.

— Но я вас правильно понял? — и судья напомнил Преображенскому: — Ответьте прокурору!

Преображенский четко произнес затверженный текст:

— Да, именно когда я ознакомился со всем делом, все обдумал, то я пришел к выводу, что мы на Михаила Борисовича напрасно клевещем. И я рад, что остальные тоже…

— Ваши радости суд не интересуют, — отрезал судья. — Еще вопросы?

Ознакомился со всем делом — то есть впервые встретился с адвокатом. Он встретился, прочие встретились. Каждый со своим адвокатом. Потом адвокаты встретились. Потом опять с обвиняемыми. И столковались.

Вполуха слушая вариации на тему: Шахов невиновен, главарем был беглый Шутиков, — Томин соскользнул мыслью на Силина. Почему он ринулся рвать сигнализацию? Неверно истолковал инструктаж? Куда бы он — только-только «от хозяина» — делся с каракулевыми манто? Надо по меховщикам полазить. Кто придумал шубки украсть, тот наверняка готовил и рынок сбыта. Между прочим, сел этот битюг за драку с телесными повреждениями, хулиганство и сопротивление власти. В колонии сошелся с рецидивистами, кого-то изувечил, и ему добавили срок. Но все-таки ждала его некая женщина в Днепропетровске.