Рыбацкий баркас — деревянное суденышко с керосиновым движком — шел в пределах видимости берега. Сторожевые корабли, патрулировавшие гораздо мористее, им не интересовались. Да и кому бы пришло в голову, что эта утлая посудина, по носовой части которой вилась надпись «Мария», средь бела дня, не таясь, несет на своем борту людей, за перехват которых и полковник Татищев, и генерал Слащов, а в конечном итоге и генерал Врангель дали бы немало.
Когда их догнал попутный ветер и баркас, набирая ход, запрыгал по волнам, Василий Воробьев повеселел. Обернувшись к Павлу Кольцову, засмеялся:
— А говорят, что черт только богатым колыску качает! Бывает, что и бедным везет!..
Кольцов улыбнулся ему в ответ, подумал: видно, соскучился Василий по морю. Ишь, с какой радостью стоит у штурвала. Близился вечер, но солнце палило без устали. Василий спросил:
— Чего не подремлешь? Неизвестно, какая ночь будет!
— Разве что и правда вздремнуть? — не то спросил, не то сам себе посоветовал Кольцов. Он вытащил из-под кормового сиденья брезент, расстелил его по дну баркаса, прилег. Долго ворочался с боку на бок, но сон не шел. С момента нападения на поезд Слащова и проведенной в порту диверсии прошло всего несколько часов, но казалось, что это было давно: так много важного вместилось в столь короткий отрезок времени.
Все дальше и дальше на север шла «Мария». Скуднее становился берег. За мысом Улукол и вовсе исчезла зелень, лишь волны оживляли серый, унылый песчаник. Берег стал пологим.
Солнце уже коснулось горизонта, когда справа по курсу показались, отражая крохотными оконцами последние багровые лучи, крестьянские мазанки.
Глухо проскрипело по песку днище баркаса. Керосиновый движок застучал торопливо, надрывно — и тут же умолк. «Мария» вздрогнула и заскрипела, прижимаясь к дереву причала.
Кольцова разбудил толчок. Он приподнял голову, вопросительно глянул на Василия. Раскуривая самокрутку, тот сказал:
— Николаевка. Пока на причале никого, ты, Павел Андреевич, перебрался бы вон в кусточки, переждал. А тут маячить не следует. Сюда много любопытного люда, бывает, приходит.
Василий примкнул к причалу баркас, надел на движок железный защитный короб. Вдавил сапогом в песок окурок. Решительно сказал:
— Так я пошел. С темнотой на линейке прибуду. Раньше утра все равно в Симферополь нельзя — ночные патрули прихватят.
Не оборачиваясь, он направился к одинокому покосившемуся глиняному домику. Он стоял особняком, поодаль от других двух десятков таких же обшарпанных, неухоженных мазанок.
Кольцов забрался в заросли колючей маслиновой рощи — ждать ночи. А время шло… Время, которому не было сейчас цены. С каждым ушедшим часом приближался срок высадки десанта. А им еще предстояло пересечь с запада на восток весь Крымский полуостров, чтобы оказаться в Керчи, у самого пролива, ведущего в Азовское море и дальше к Кирилловке.
…В полночь Василий разыскал в кустарнике Кольцова, тот не спал и, вперив глаза в огромное звездное небо, ждал. Бесконечно длинные мгновения ожидания скрашивало лишь зрелище рассыпавшихся на небосводе звезд.
— Возница — человек надежный, — сказал Василий. — Но лишнего ему знать все же не следует.
Покачиваясь на рессорах, легкая линейка с выгнутыми над колесами крыльями миновала спящие хаты, и они растаяли во тьме.
Почувствовав под копытами проселочную дорогу, лошади перешли на рысь. Возница похлопывал вожжами, глухо и односложно понукал лошадей. Лишь когда проезжали через села, жавшиеся к дороге, он коротко комментировал: «Дорт-Куль — тут жить можно, ничего», потом, несколько верст спустя: «Булганак. Имение здесь справное», и затем: «Кияш — тоже мне село».
Кончилась ночь. Лошади заметно устали и шли теперь шагом. Скоро совсем рассвело, и впереди показались окраины Симферополя. Дымилась высокая труба кожевенного завода. Когда проехали мимо небольшого, окруженного ивами пруда, из дома, стоявшего на отшибе, вывалилось пятеро казаков. Они вышли на дорогу и встали, выставив перед собой винтовки. Лица их с обвислыми усами не обещали ничего хорошего.
К линейке неторопливо подошел седой вахмистр, зачем-то отряхнул мешковатые шаровары с засаленными лампасами и уставился на Кольцова зеленовато-блеклыми глазами:
— Кто? Куда?
— Я — землемер, — сказал Кольцов. — Осматривал земли в Николаевке и Булганаке. Теперь возвращаюсь вот со своим помощником в Симферополь.
Казаки молча окружили линейку. Кольцов незаметно сунул руку в карман, нащупал рукоять пистолета. Василий Воробьев прикинул глазами расстояние до ближайшей казачьей винтовки.
— А линейка откудова?
— Из Булганака. Помещика Верховцева линейка, — ответил возница.
И тут вахмистр радостно оскалился.
— Так это ж то, что надо! — воскликнул он. — Ну-к, землемер, выкидайся! Нам велено линейку обратно в Булганак доставить!
Только теперь Кольцов и Воробьев поняли, что казаки безнадежно пьяны.
— Нехорошо, господин вахмистр, — укоризненно сказал Кольцов. — Это чистый разбой!
— Вылазь добром, коли говорят! — Кто-то из казаков щелкнул затвором винтовки. — Или помочь?
«Какой глупый случай!» — подумал Кольцов. Он спрыгнул с линейки, и Воробьев и возница последовали за ним. При этом возница пытался было объяснить казакам, что лошади заморены, но его никто не слушал. Казаки развернули линейку, попрыгали в нее, сплющив рессоры. Монотонно, но слаженно затянули:
Ай, да ты по-о-одуй, по-одуй,
Да ветер ни-изовой!
Ай, да ты разду-уй, ра-аздуй
Тучу, че-ерную…
Возница бежал за линейкой, что-то доказывая, увещевая казаков. Его несколько раз грубо отпихнули от линейки, но он снова догонял ее, бежал рядом и что-то говорил, говорил. И казаки наконец подвинулись, уступили место вознице.
— Ну не гады?! — возмущенно сказал Воробьев, озадаченно глядя вслед линейке. — Видно, пропьянствовали ночь у какой-нибудь вдовы, а теперь заторопились в свой Булганак.
Кольцов промолчал. Они находились в черте города, и встреча с казаками не отняла у них слишком много времени. Но он подумал, что даже такой вот случай мог прервать их путь.
Почти сутки шел поезд от Симферополя. После Багерова — предпоследней перед Керчью станции — началась проверка документов. Еще издали увидев возвышающихся над головами пассажиров рослых стражников, Кольцов шепнул Василию:
— В случае чего встречаемся на Соборной возле грязелечебницы Баумгольца.
Основания опасаться проверки документов у Кольцова были: хоть и хорошо сделанные, они все же не давали ему права передвижения в сторону Керчи. И командировочное предписание было оформлено лишь для поездки в Симферополь. А у Воробьева и вовсе документы были чистейшей воды липа.
Проверка прошла гладко, предъявленные Кольцовым «землемерские» документы никаких подозрений не вызвали. А Воробьеву и вовсе свою липу предъявлять не пришлось, стражники, мобилизованные местные жители, удовольствовались тем, что Кольцов им сказал:
— Это — мой помощник!
И вот наконец паровоз подтащил состав к перрону керченского вокзала. Измученные давкой и духотой, из вагонов выходили пассажиры. Кольцов и Воробьев, неотличимые от других, двигались в общем потоке к выходу в город.
Над привокзальной площадью висели шум и гам. Оборванные беспризорники предлагали поднести вещи в город, женщины с мешками с трудом отбивались от их услуг. Суетились извозчики и дрогали. Лоточники, продававшие штучные папиросы, баранки подозрительного цвета или семечки, громко нахваливали свой товар. В стороне выравнивались шеренги прибывших в Керчь солдат. Когда вышли к Троицкой улице, застроенной купеческими особняками, Кольцов остановился.
— Сейчас будет переулок направо — Сенным называется, — сказал он. — Я пройду немного вперед, там подожду. Ты зайдешь в дом с зеленой крышей. Спросишь у хозяина, нет ли у него каких вестей из Донузлава. Он должен ответить, что вестей нет, так как дядя Афанасий из Донузлава переехал в Саки… Тогда позовешь.
Воробьев кивнул и торопливо ушел в переулок.
Выждав время, к Сенному направился и Кольцов. Едва свернув в переулок, он насторожился: на лавочке напротив дома с зеленой крышей в нарочито скучающей позе сидел человек в сером пиджаке. Кажущаяся его безмятежность не могла обмануть Кольцова, но поворачивать назад теперь было поздно. Он медленно шел по улице.
Когда Кольцов проходил мимо лавочки, человек в пиджаке, коротко взглянув на него, с безразличным видом отвернулся. Но и мгновения хватило Кольцову на то, чтобы окончательно убедиться: явка в доме с зеленой крышей провалена, на ней — засада. Что с Василием? Не тронули как приманку или схватили?..
Опустив правую руку вдоль бедра, Кольцов уже поравнялся с домом. Вдруг с треском и звоном вылетели разбитые оконные стекла. Разлетелась сломанная рама.
— Беги! — донесся до него голос Василия.
Кольцов мгновенно обернулся. Человек в сером пиджаке бежал к нему, на ходу вытаскивая револьвер. Кольцов опередил его. После первого же выстрела человек в пиджаке молча рухнул на землю.
В два прыжка Кольцов пересек расстояние до развороченного окна. Оттуда, из глубины дома, до него донесся шум схватки, выкрики, ругательства. На выстрел из дома никто не выбежал, значит, засады нигде нет и путь в дом свободен. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы вбежать в сени. Рванув на себя дверь, Кольцов увидел, что двое прижимают к полу Василия, выкручивая ему руки. Третий в этот момент выглядывал в окно. На шум распахнувшейся двери он резко обернулся, и Кольцов выпустил в него две пули.
Бросив Воробьева, двое вскочили навстречу Кольцову. Одного Кольцов встретил рукояткой нагана, второй покатился по полу, сбитый Воробьевым ударом под колени. Подхватив табуретку, Василий с тяжелым выдохом опустил ее на голову упавшего.
Они вышли на улицу. Кольцов поглядел по сторонам. В домах одна за другой захлопывались ставни. В соседнем дворе захлебывалась лаем собака и кто-то громыхал запорами. За годы войны обыватели научились держаться подальше от стреляющих людей.
Но Кольцов знал, что времени у них мало: контрразведчики могли появиться здесь с минуты на минуту.
— Куда? — быстро спросил Василий, утирая кровь с рассеченного лба.
Кольцов так же быстро ответил:
— Попробуем выскочить за город!
Они торопливо прошли переулок, через тенистую Мещанскую улицу выбрались на Левую Мелекчесменскую. За речкой с черной илистой водой начинались окраины…
Не знали Кольцов и Воробьев о том, что в тот день контрразведка нанесла тяжелый удар по симферопольской и керченской подпольным организациям. В Керчи были арестованы секретари подпольных ячеек порта и табачной фабрики, рыбаки, благодаря которым поддерживалась связь с Таманским побережьем, разгромлены многие явочные квартиры.
Они позволили себе немного отдохнуть, лишь когда были далеко за городом. Керчь скрылась за высокими скифскими курганами, над которыми парил одинокий беркут, распластав черные, будто выкованные из железа, крылья.
Кольцов присел на сероватую, словно сединой тронутую, солончаковую землю, обхватил руками колени.
Теперь он ясно понимал, как мало у них было шансов благополучно выбраться из Сенного переулка. Просто очень повезло.
Но не о безысходности своего положения думал сейчас Кольцов — он настойчиво пытался найти из этой ситуации выход. Выхода не было.
А время торопило.
Времени уже почти не оставалось.
Они молчаливо, задумчиво курили, и каждый из них почти физически ощущал, как истекают секунды. Дорогие секунды, оборачивающиеся минутами, часами.
— Где-то тут неподалеку живет какой-тось родич моей Марии, — вроде даже некстати вспомнил Василий Воробьев. — Не то свояк, не то деверь. Я в этой иерархии ни шута не разбираюсь. Мария как-то ездила к нему, мне гостинец привезла: две добрых сетки-сороковки. Выходит так, что родич ее — рыбак.
— Где он живет?
— Мария говорила — недалеко от Керчи. Я название села хорошо помню — уж больно чудно оно называется: Мама. Мама — и все тут! А где оно, шут его знает!
— А зовут как рыбака, не помнишь?
— Вроде Тихоном Дмитриевичем…
Когда-то, глядя на карту, Павел тоже удивился названию села, расположенного на берегу Азовского моря. Чем больше думал Кольцов об этом селе, тем больше убеждался, что идти надо именно туда. Оставаться в непосредственной близости от города, в котором их, несомненно, уже ищут, было опасно. И потом, в приморском селе, глядишь, отыщется добрая душа, готовая помочь большевикам. Если не родственник Василия и Марии, то, может, кто-то другой…
Не колеблясь больше, Кольцов решил:
— Ну что ж… Как любил говорить его превосходительство генерал Ковалевский, «за неимением гербовой пишут и на простой». Пошли искать Маму!
Вдалеке узкой полоской белела разрезавшая степь дорога. Кольцов и Воробьев направились к ней. Они шли, и им казалось, что степи не будет конца.
Послышался скрип колес. Их догоняла зеленая бричка, запряженная парой коротконогих, с косматыми гривами лошадей. За спиной возницы блестел на солнце ствол винтовки.
— Не оборачивайся больше! — сказал Кольцов. — Иди как ни в чем не бывало.
Запыленные лошади догнали их. Раздался голос возницы:
— Огонь есть? Курить надо!
По круглому и плоскому лицу в вознице нетрудно было узнать калмыка. Кольцов знал, что в свое время из донских калмыков в белой армии сформировали целый полк — Зюнгарский. Вид у солдата был скучный. Оживился он, лишь увидев у Кольцова зажигалку из патронной гильзы. Он сам предложил подвезти их, — видимо, одиночество наскучило. Кольцов и Василий тут же забрались в бричку. Солдат направлялся в село Большой Тархан — от него до Мамы было рукой подать.
Ехали. Возница жаловался на жизнь. Когда начал рассказывать, как отходили они с Кавказа на Крым, совсем детская обида выступила на его плоском лице.
— Матер-черт офицера! — сказал он. — Моя кричит ему: ты погоны снял и кто тебя знает, а мой кадетский морда всяк большак видит! Просил — бери моя с собой. Все равно бросал. Опять побежит — опять бросит. Так. Матер-черт!
— А ты бы раньше убежал, — посоветовал Кольцов.
— Куда бежать? Зачем бежать? — грустно сказал калмык. — Служба нельзя бежать, матер-черт!
Попрощались с ним на въезде в Большой Тархан — отсюда дорога к Маме круто забирала влево.
Село Мама стояло на берегу. Пологим амфитеатром оно спускалось к морю. Первая же старуха на вопрос о Тихоне Дмитриевиче указала дом рыбака. Приземистый и глиняный, с красиво расписанными оконными наличниками, он стоял едва ли не на той самой линии, куда в лютые штормы могут докатываться волны, а двор и вовсе спускался к самой воде.
Тихон Дмитриевич — человек лет пятидесяти, в жилистой фигуре которого чувствовалась скорее не сила, а выносливость, — встретил незнакомых людей довольно спокойно и даже равнодушно. Во дворе, отгороженном от улицы редким плетнем, он старательно выстругивал широкую, тяжелую доску. Рядом с ним играли трое детей. Увидев незнакомцев, он отослал детей в дом, однако работу не прервал.
— Здравствуйте вам, — несколько смущенный холодностью хозяина, сказал Воробьев.
— Здравствуйте, — неприветливо отозвался рыбак, взвалил на плечи оструганную доску, взял топор и, не оборачиваясь, пошел к воде.
Кольцов и Василий озадаченно переглянулись и, делать нечего, двинулись следом. По морю одна за другой перекатывались невысокие, с белыми гребнями волны. Десятка полтора баркасов и лодок стояли на песчаном берегу. Справа от села далеко в море заполз остроконечный каменный мыс.
Рыбак подошел к выкрашенному суриком баркасу, прислонил доску к его высокому борту. Осторожно кашлянув; Василий вновь попытался завязать разговор. Сказал с вызовом:
— А у нас родню по-другому привечают… — И многозначительно добавил: — Я — Василий, Мариин муж.
— Мариин? — удивился рыбак. — Воробьев, что ли?
— Воробьев. А что, не похож?
— Похож, не похож, — проворчал рыбак. — Я ж тебя, своячок, ни разу в жизни не видал.
— Вот и гляди, разглядывай!
— Ну да! Для того, что ли, и припожаловал? Из Новороссийска? От красных? — скептически сощурился Тихон Дмитриевич и перевел свой прицельный взгляд на Кольцова. — А это кто ж с тобой?
— Товарищ. Звать Павлом.
Рыбак кивнул, давая понять, что запомнил.
— Тут такое дело… Товарища надо доставить в Кирилловку, — неловко попросил Василий.
Рыбак удивленно покачал головой:
— Вы что же, за этим сюда добирались?
— За этим.
Тихон Дмитриевич еще раз удивленно качнул головой, молча забрался в баркас и принялся выбивать подгнившую банку.
— Выходит, зря мы на тебя надеялись? — напористо и прямо спросил Василий.
Рыбак сосредоточенно орудовал топором и не отозвался.
— Сам боишься, посоветуй, кто сможет! — попросил Василий.
— Никто.
— Товарищ хорошо заплатит, — как последний, самый веский аргумент бросил Воробьев.
Тихон Дмитриевич отложил топор:
— А я думал, у Марии мужик поумнее будет. Разве об деньгах речь! — И он опять склонился над банкой.
Кольцов понял, что пора ему вмешаться в этот разговор.
— Мы — свои, нас не следует бояться. — Он снял фуражку, вытер потный лоб.
— Теперь все свои. Чужих нету. Всеобщее братство!
И тогда Кольцов решил — была не была! — говорить с Тихоном Дмитриевичем откровенно. Зла он им не причинит, не выдаст, а может, и окажет помощь. Или что-то посоветует.
— Если я до завтра не попаду в Кирилловку, случится большая беда, — решительно сказал Кольцов. — Белые готовят десант на ту сторону, а наши не знают об этом. Их могут застать врасплох.
— Во-он как! То-то белые засуетились… — Покачав головой, рыбак продолжил: — А в море, братцы, я все же не пойду. И обижаться на меня нечего: третьего дня нас всех предупредили — кто до воскресенья выйдет в море, тот больше не увидит своей посудины. Такие дела… — Кивнул через плечо: — Вон миноноска уже несколько дней за берегом следит. Мимо нее не проскочишь! — Видимо, посчитав разговор оконченным, он вновь принялся за работу.
Павел только теперь увидел на горизонте темную полоску миноносца. И понял, что никакие уговоры не переубедят рыбака.
— Жаль, — вздохнул Кольцов.
— Жаль не жаль, а будет так, как сказано… — После долгой паузы он прервал свое занятие: — Допустим, ночью можно было бы проскочить. Допустим. Так ведь шторм идет!
Садилось солнце, заливая багрянцем облака. Вечер был тихий, слегка ветреный.
Закончив работу, Тихон Дмитриевич стал собирать инструмент.
— А по-моему, не похоже на шторм, — возразил Василий.
— Не слышишь, пески поют? — сердито спросил рыбак.
И верно, перекатываясь под ветром, уныло скрипел песок.
— У вас в Новороссийске кругом камень — потому другие приметы, — пояснил он. — А у нас чайка да песок шторм предвещают… К ночи разгуляется!
Повечеряли в горнице. Спать Кольцова и Воробьева разместили в сарайчике. На душистое сено хозяйка кинула домотканое рядно и, пожелав доброй ночи, ушла. Лежа на сене, они слышали, как по двору, покашливая, ходил Тихон Дмитриевич, управлялся со своим хозяйством. Потом все стихло.
— И обижать твоего родственника не хочется, — тихо проговорил Кольцов, — и выхода другого нет… Рискнем?
— Да я и сам уже подумал, — поняв его с полуслова, вздохнул Василий. — Двинули?
В последний раз прислушались к тишине. Затем осторожно вышли во двор. Окна в доме рыбака уже не светились. Воробьев взял под навесом тяжелые весла, Кольцов — сложенный парус.
К берегу, где стояли баркасы, они шли уверенно — дорогу запомнили хорошо. Кольцова мучили сомнения: удастся ли им самостоятельно добраться до противоположного берега Азовского моря? Он уже не мечтал о Кирилловке, его устроила бы любая деревня на той стороне моря — лишь бы встретить красноармейцев, лишь бы предупредить своих заранее!
Погода заметно испортилась. Тучи затягивали небо. С моря налетал резкий, порывистый ветер.
Проваливаясь в рыхлый песок, они стали вершок за вершком сталкивать с мели тяжелый баркас.
В темноте послышались шаги — кто-то быстро шел, почти бежал в их сторону. Кольцов и Василий пригнулись, прячась за бортом баркаса.
Это был Тихон Дмитриевич.
— Вы что ж такое удумали! — запаленно выдохнул он. — Баркаса чужого не жалко, так хоть себя пожалели бы! Керосина-то в моторе нету!
— На веслах хотели, под парусом, — тихо сказал Кольцов. — У нас выхода другого нет. Нет! Понимаете? От того, переправлюсь я туда или нет, зависят тысячи жизней! Десятки тысяч!..
— Когда десант? — неожиданно спросил Тихон Дмитриевич.
— Послезавтра на рассвете.
— Да, времени в обрез, — задумчиво сказал рыбак. — На веслах, други сердешные, далеко бы не ушли. И парус, как только ветер в силу войдет, не помощник. Эх, вы!.. Ну ладно — товарищ Павел, он, видать, человек сухопутный. А ты, Василий? Неужто не понимал, что вас тут же возле берега и притопило бы! Нет, надо на моторе идти, может, что и получится.
— Так дай керосину! — едва ли не закричал Воробьев. — Человек сказал ясно: надо завтра быть на том берегу! Любой ценой! А баркас верну! Высажу его и обратно подамся!
— Помолчи! — коротко сказал ему рыбак. Повернулся к Кольцову: — Значит, вам одному туда надо?
— Одному! — подтвердил Кольцов. В нем начала просыпаться надежда. — Василий должен обратно в Севастополь вернуться.
— Эх, втравите меня в историю!.. — словно пожаловался невесть кому Тихон Дмитриевич. — Но ведь и дело какое, а?.. А только не вытянет троих баркас в такую-то непогодь.
— Василий не пойдет с нами, — твердо повторил Кольцов.
От берега они уходили на веслах, с трудом выгребая против ветра. Только в море Павел понял, как ненадежен и мал при такой погоде баркас. От ударов волн он трещал всеми своими скрепами.
Наконец запустили движок, и Кольцов с облегчением привалился к борту.
Настоящий шторм пришел к рассвету. Подгоняемый посвистом моряны, метался он по Азову. Среди бесконечно огромных волн, то взлетая на кипящие гребни, то ухая вниз, в мутную круговерть, с трудом двигался вперед баркас. Ветер хлестал по лицам желтой пеной. Тихон Дмитриевич не отходил от движка — чуть ли не лежал на нем, прикрывая своим телом. Кольцов, выбиваясь из сил, отчерпывал из баркаса воду.
— Относит к проливу! — крикнул рыбак. Неизвестно, каким образом он ориентировался в открытом, одинаковом со всех сторон море.
Наступило утро, но воздух был серым и тяжелым. По небу ползли черные, угрюмые тучи. Бушующая стихия не унималась. Измученные Тихон Дмитриевич и Кольцов поочередно залезали в крошечный кубрик, забывались коротким, тревожным сном. Но даже во сне Кольцов с болью ощущал, как уходит драгоценное время. Еще в Севастополе они рассчитали, что в случае удачи десант удастся опередить на сутки. Но вот прошла ночь, прошел день, наступила еще одна ночь, и получалось, что до высадки десанта оставалось всего лишь несколько часов. То, что оказалось не под силу врагам, делала стихия. Ночью в плеск и рокот свивающихся в тугие жгуты волн вплелся странный стук. Ритмичный. Словно дятел старательно долбил ствол большого дерева. Потом вдали зыбкими звездочками замигали два огонька. Они то возносились высоко вверх, то опускались вниз, будто падая в пропасть.
Тихон Дмитриевич в волнении схватил Кольцова за руку, сжал ее и долго держал так, не выпуская.
Большой, серый, военный катер прошел рядом, словно призрачный «Летучий голландец». Подмигнув ходовыми огнями, он бесследно растаял в водяной круговерти.
— Обошлось! — облегченно сказал Тихон Дмитриевич. — А могло быть… Да потопили бы, и вся недолга!
— Катер, видимо, патрульный? — высказал догадку Кольцов.
— Похоже на то, — поразмыслив немного, согласился рыбак и ворчливо добавил: — И чего им в такую погоду дома не сидится!
Катер, который Кольцов и Тихон Дмитриевич приняли за патрульный, нес на своем борту команду «охотников». Когда часа через полтора он появился неподалеку от Кирилловки, его ходовые огни были уже погашены. Осторожно, на ощупь приближался он к берегу, так и не дойдя до него, замер на мелководье. «Охотники» поручика Дудицкого, быстро и без суеты покинув катер, побрели к берегу по воде. Катер тут же растаял во тьме. Операция «Седьмой круг ада» началась…
Самым опасным местом для подчиненных Дудицкого являлся сейчас участок ровной, как скатерть, степи, окружающей Кирилловку. Не зная, где в точности расположены дозоры красных, они шли настороженной цепочкой, забирая в сторону от спящего села, под защиту довольно большой рощи колючей дикой маслины — ничего иного на этих солончаковых землях не росло. Ступали осторожно, держались друг друга, боясь отстать от группы в ночных сумерках. Ни стука шагов, ни треска сучьев под ногами — ничего. Лис не ходит тише… Все хорошо понимали, что успех операции зависит от этих первых шагов.
В высоких и густых зарослях маслины нашли укрытую со всех сторон поляну. Невдалеке пролегала проселочная дорога, вдоль которой на шестах был подвешен телефонный провод. Он вел на Кирилловский пост.
— Обрежем перед самым нападением, — решил Дудицкий. — Пока не трогать!
Сердито ухал в ночи чем-то раздосадованный филин. Офицеры-«охотники» проверили затворы винтовок и, сняв походные английские ранцы, расположились на поляне. Дудицкий сам отбирал этих людей и знал, что каждый из них в отдельности стоил многих. И дело не в том, что весь отряд состоял из кадровых офицеров, — все они были неоднократно проверены в походах по красным тылам. Наверняка каждый из них понимал, что кто-то сегодня может быть убит, а кто-то ранен, но сейчас на их серьезных лицах не отражалось ничего, кроме усталости. Дудицкий очень желал успеха всем, и прежде всего себе. Он напросился в этот рейд, покинув опостылевшую охранную службу, которая не обещала ничего, кроме звания пропойцы. Решил по-старинному: или грудь в крестах, или голова в кустах.
Всю ночь баркас носило по морю как щепку. Выносливый и не подверженный морской болезни Кольцов тем не менее чувствовал себя разбитым и беспомощным. К рассвету шторм пошел на убыль.
— Ну, парень, если даже не верующий, перекрестись! — крикнул Кольцову повеселевший рыбак. — Скоро земля откроется.
И едва только просветлело небо, впереди показалась темная полоска земли.
— С курса не сбились? — тревожась, спросил Кольцов.
— Не должно, — успокоил его Тихон Дмитриевич. Быстро приближался берег, был он пустынен. Но рыбак по каким-то ему одному известным приметам определил:
— Во-он там, правее, за холмами — Кирилловка. Она — в балочке, потому и не видно.
Волны резко опали. Но впереди достаточно далеко — быть может, с версту — все еще расстилалось море. И зыбь колыхала желтую воду. Тихон Дмитриевич выключил движок, наступила неправдоподобная тишина.
— Все, дальше баркасу ходу нету. Дальше пешком пойдешь.
— Как? — не понял Кольцов. — Я не Иисус Христос.
— Мелководье, воробью по колено…
И, как бы подтверждая слова Тихона Дмитриевича, баркас чиркнул о невидимое в мутной воде дно.
— Иди прямо, влево не забирай, там как раз глубина.
— Так чего ж вы туда к самому берегу не правили?
— Ну как не понимаешь? — укоризненно посмотрел на него рыбак. — Наскочим на пост, пока проверят, что да как, — день кончится. А мне надо обратно спешить.
Прощание получилось коротким — торопились оба. Разгребая ногами воду, Кольцов пошел к берегу. Отойдя порядком, обернулся. Тихон Дмитриевич уже выгреб на глубину и теперь, сложив весла, склонился над движком. Движок неторопливо, лениво залопотал. Баркас раздумчиво тронулся с места, стал набирать скорость. Когда Кольцов обернулся еще раз, уменьшающийся вдали баркас с согбенной фигуркой рыбака на корме таял в голубой дымке: с моря наплывал туман.
Пока туман был слабым, едва заметным, но к восходу солнца обещал окутать плотной пеленой не только море, но и берег.
Едва Кольцов ступил на сухой, ершистый песок, как навстречу ему поднялись из ковыля двое красноармейцев с винтовками. Они выскочили на берег и, развевая полы шинелей, побежали по песку.
— Стой! — клацнул затвором один из них. — Не двигайся! Товарищ Федоренко, обыщи-ка его…
Это были свои! Значит, он успел? Успел!..
Кольцов почувствовал, как по его воспаленному, изъеденному солью и ветром лицу ползет невольная, счастливая улыбка.
— В кармане тужурки револьвер… Товарищи, срочно ведите меня к своему командиру!
Красноармеец в старенькой, обтрепанной шинельке, из-под которой выглядывала застиранная гимнастерка, в фуражке с жестяной звездочкой вынул из его кармана револьвер.
— Пошли! — настороженно глядя на Кольцова, сказал он и пропустил его вперед. — Да не так шибко!
— Надо спешить, товарищи! — вновь поторопил их Кольцов. — Очень надо спешить!
— Кому как, а у меня ноги в кровь стерты, — пожаловался красноармеец по фамилии Федоренко, хромая вслед за Кольцовым.
— Будешь шибко спешить, стрельнем как при попытке к бегству! — пригрозил второй.
Кольцов сбавил шаг…
Иван Платонович Старцев засобирался из-под Мерефы, от гостеприимного Фомы Ивановича, в родной Харьков.
— Пора! — сказал себе профессор. — Наши уже давно в городе…
Надо сказать, выздоравливал он мучительно долго, тиф еще возвращался к нему неожиданными приступами, и Фома Иванович отпаивал Ивана Платоновича лечебным чаем из мелиссы, чабреца, зверобоя и многих других полезных трав. Теперь Старцев посчитал, что он готов для того, чтобы послужить родному университету и, конечно, делу революции.
Одно тревожило его и не давало строить планы на будущее: от Наташи и Юры по-прежнему не было никаких вестей. Иван Платонович, конечно, знал от Фомы Ивановича, что Юра увез с собой в свои странствия известие о его кончине от тифа в мерефской земской больнице. Для самых близких людей Старцева уже не существовало.
Фома Иванович как мог утешал его: «Найдут они вас, друже Платонович». На родной Николаевской улице, решил профессор, его скорее отыщут, чем под Мерефой. Фома Иванович проводил его до станции пешком: все лошади были реквизированы для нужд красной кавалерии.
Квартира на Николаевской оказалась в полном запустении, коллекция монет и медалей, надежно припрятанная, уцелела, а вот большую часть библиотеки по причине суровой зимы кто-то употребил на растопку. Иван Платонович долго наводил в своем хозяйстве порядок, чинил дверь со сбитым замком и вставлял фанерки в выбитые окна. К счастью, помогла новая соседка, вдова офицера по имени Елена, которая с двумя детьми поселилась напротив в маленьком заброшенном домике. Без нее Иван Платонович не справился бы…
Старцев немедленно посетил университет, где его пригласили читать лекции красноармейцам за натуральную оплату, а затем — здание ЧК на Губернаторской, где надеялся узнать что-нибудь о Наташе. Старцева приняли, угостили, поблагодарили за помощь, но ни о Наташе, ни о Юре ничего нового ему не сообщили. Кругом бегали оживленные молодые люди в кожанках, во дворе формировались отряды «на Махно», все здание гудело и звенело от оружия и шпор, от звонких голосов, и пятидесятидвухлетний Иван Платонович почувствовал себя здесь неким археологическим предметом, не очень интересным и ненужным.
Что ж, все верно! Для подпольной работы он был хорош, а для войны староват, ничего не попишешь. Оставив о себе сведения в кадровом управлении (и так, на всякий случай, сообщение для Наташи), Старцев поехал домой, на Николаевскую. Мысли об одиночестве и о старости не оставляли его.
Через несколько дней под вечер к Старцеву прибежала соседка Елена.
— Ой, Иван Платонович, что делать? К нам сюда машина и трое в кожаном. Застряли возле мостка через Харьковку… Вас спрашивали.
— Не бойтесь, Лена, ко мне так ко мне, — сказал Старцев и заволновался. Неужели ему привезли какие-то сведения о Наташе или Юре? Вспомнили старика?
Машина, тяжелый «остин», вырвалась из грязи, и вскоре к Ивану Платоновичу явился странный, небольшого росточка человек, говоривший с явным местечковым акцентом. На нем была кожаная куртка, узкая в плечах и тем как будто подчеркивавшая массивную бритую голову. Вообще, у этого человека не голова являлась частью тела, а тело было необходимым дополнением к тяжелой голове.
— Гольдман, — представился он. — Управделами Чека. При штабе Дзержинского…
— Феликс Эдмундович здесь? — удивился Старцев.
Гольдман оглянулся по сторонам и сказал негромко:
— Прибыл. Как начальник тыла Юго-Западного фронта. Банды, знаете ли, разрушают наши тылы… — И затем сразу перешел к делу: — Профессор, вы, должно быть, разбираетесь в ювелирном деле?
— Ну, я не ювелир, — сказал Старцев. — Я — археолог, но поскольку имею дело с археологическими ценностями, а там много изделий ювелирного характера… Вам бы лучше к настоящему…
— Понятно, — обрезал головастый. — К другим нам не надо. Нам нужен свой специалист, проверенный, который хорошо знает, что такое государственная тайна. Феликс Эдмундович указал именно на вас… Пожалуйста, выберите из этих камней настоящие, но не музейные, которые бы имели коммерческую ценность.
Он высыпал из конвертика на скатерть грудку бриллиантов, среди которых было и несколько очень приметных алмазов. Иван Платонович взял лупу и принялся разглядывать камни при свете низкого солнца, бьющего в окно. Между тем Гольдман пояснял:
— Нам нужно поддержать кое-кого во вражеских тылах. Золото — тяжелая вещь, деньги — бумага, а эти штучки всегда в цене.
Иван Платонович отобрал несколько случайно попавших сюда стразов, а остальные камешки отодвинул в сторону. Их хватило бы на то, чтобы, скажем, перестроить всю Николаевскую улицу.
Особо сияли на солнце крупные, в десять и больше карат, камни классической огранки. Остальные камешки, с полсотни или более, были в пять-шесть карат. На них и указал Старцев:
— Эти легче всего сбыть и легче всего провезти. А крупные слишком приметны.
Он заметил, что камни, по-видимому, выколуплены из каких-то украшений.
— Вместе с изделиями они ценились бы дороже. Намного.
Гольдман согласно кивнул головой.
— Изделие всегда можно опознать, — ответил он, выдавая еще одну тайну: происхождение камней. — И провезти трудно.
Они рассортировали камешки по конвертикам, и Гольдман долго тряс руку Старцева:
— Мы еще продолжим знакомство. Я даже уверен…
С неделю или две Старцев с улыбкой вспоминал этот визит смешного человека с большой головой. Ну ладно, хоть этим он помог подпольщикам — отбором камешков, может быть, спас чьи-то жизни, может быть, помог узнать нечто такое, что даст возможность одолеть Врангеля.
Уверенность Гольдмана оправдалась. Он еще раз заехал, попил фирменного чаю «Фома Иванович», с любопытством выслушал рассказ о Павле Кольцове, а затем предложил Старцеву заехать в один «интересный дом». Этот дом оказался особнячком, охраняемым красноармейцем в шлеме, и, как догадался профессор, принадлежал ЧК.
Внутри, в большой гостевой комнате, полный человек в гимнастерке с низко отвисающей кобурой на поясе, подметал глянцевый, хорошо сохранившийся паркет. Сначала Старцев подумал, что здесь разбили много стекла: мусор поблескивал, отсвечивал, позванивал. А через несколько секунд Иван Платонович ахнул: то, что он вначале принял за битое стекло, оказалось разбросанными по полу драгоценными камнями. Их и подметал чекист в железный совочек. Кучки этих камней лежали на столе, в круглых шляпных коробках, разложенных на сиденьях кресел, в жестяных коробочках из-под монпансье.
Человек с наганом принял Старцева за какого-то важного начальника, выпрямился, доложил, не выпуская из руки веник:
— Вот, товарищ… наводим порядок.
Иван Платонович нагнулся, поднял из кучки на полу крупный, ступенчатой огранки карат эдак в двадцать золотисто-зеленый, травяного оттенка хризолит.
— Вы же поцарапаете его, — сказал профессор. — У хризолита не очень высокая твердость, а здесь у вас и турмалины, и топазы, и алмазы… Великолепный камень, какая чистота, насыщенность…
Он по привычке поправил свое пенсне.
— Виноват, товарищ, не обучены, — сказал человек с наганом. — Наше дело, чтоб не завалялось чего… Буржуазные утехи, для будущего мало пригодны.
Гольдман хитро взглянул на Старцева своими темными, маслинными глазами: дескать, теперь вы понимаете… А вслух сказал:
— Вот такое вам задание, товарищ Старцев. Произвести здесь некоторый учет. Сортировку. Упаковку. Возьмите в помощь студентов, что ли, из честных пролетарских ребят. Предупредите, что чекиста, который при доставке реквизированных ценностей слямзил золотые часы с бриллиантами, в тот же вечер поставили к стенке… Понимаете, понавезли этого добра, а что с ним делать, никто не понимает. А вообще… — он понизил голос, — поскольку мировая революция близко не предвидится и Пилсудский без всякого возмущения пролетариев отхватил полреспублики, ценность золота и прочего ювелирного добра пока не отменяется, как полагали наши классики…
Он опять хитро прищурил темный глаз: не прост был товарищ Гольдман, не прост.
— В Москве организуется специальный центр хранения драгоценностей — Гохран. По указу товарища Ильича. Так что вы рассортируйте, и мы отправим это добро в Москву.
Старцев вздохнул. Он, конечно, мечтал о каком-то важном задании. Но не о таком.
Гольдман поднял розовато-лиловый топаз («бразильский» — мелькнуло в голове Старцева) и сквозь него, улыбаясь, посмотрел на профессора.
— Мне нужно будет привезти из лаборатории лупы, микроскопы, бинокулярные очки, — сказал Старцев. — Сегодня же приступаю. И студентов подберу.
— Вот! Это мне уже нравится! — сказал Гольдман. — Хороший портной начинает кроить еще до того как снимет мерку…
Кирилловский пост располагался в заброшенном особняке. Когда-то этот господский дом окружал высокий каменный забор, но за годы войны крестьяне его порядком разрушили: и камень и кирпич развезли по дворам для печек, сарайчиков и других построек. Напоминанием о заборе служил только невысокий фундамент, с четырех сторон окаймляющий двор. Пострадал и особняк. На выжженную степь, подступающую с трех сторон, черными глазницами выбитых окон смотрела из-под крыши мансарда. В высоком цоколе дома сохранился обширный подвал, в который вела кованная железом дверь.
Две недели назад начальником Кирилловского поста был назначен Григорий Иванович Емельянов. В этот день он проснулся среди ночи от какого-то непонятного шума. Будто бы кто-то долго и размеренно бил дубовой палкой по пустым бочонкам. Но звук этот вскоре словно бы растворился, исчез, не оставив о себе никакой памяти.
Однако сон к Григорию Ивановичу не вернулся. Он зажег в просторной комнате лампу без стекла. Оранжевый язычок огня, прикрытый каемкой копоти, не освещал дальние углы комнаты. Клочья обоев шевелились, разбрасывая по стенам причудливые тени.
Присев к рассохшемуся по всем швам столу, Емельянов посмотрел на телефонный аппарат «Эрликон», висевший на стене.
Минувшим вечером знакомый писарь из штаба полка сообщил ему, что сегодня на пост прибудет либо сам командир полка Коротков, либо комиссар. Вспомнив об этом, Емельянов сразу понял, отчего ему не спалось: к встрече, от которой он ждал многого, надо было хорошо подготовиться.
Еще две недели назад Григорий Иванович был счастлив и горд своим положением командира первой роты полка. С Коротковым держался он на дружеской ноге. Был у него в большом почете и уважении. Потому что имел в боях за советскую власть пять ранений и одну контузию. К этому можно бы приплюсовать и пребывание Григория Ивановича в плену у батьки Ангела, закончившееся дерзким побегом — не многие из плена так вырываются!
Но ничего не помогло, когда комполка вершил свой скорый и правый суд. А из-за чего весь сыр-бор поднялся — сказать стыдно: с вечера выпил Емельянов лишнего, не предполагая, что придет сумасшедшему комполка на ум устраивать ночью внезапную учебную тревогу. Уже на следующее утро Коротков отстранил Емельянова от командования ротой, отправил начальником поста в Кирилловку. Только-то и славы…
Громыхнув дверью, вошел запыхавшийся красноармеец:
— Не спишь, товарищ Емельянов?
— Да вот, командирскую свою думу думаю… А ты чего запаленный такой? Волки гнались?
— По делу я, товарищ Емельянов!
— Докладай.
— Почудилось мне, будто верстах эдак в трех какая-то посудина к берегу приставала.
— Должно, рыбацкая.
— Да не, машина помощнее, — возразил красноармеец. — Вроде бы с моря пришла, постучала-постучала и ушла.
— Я тоже чего-то слыхал, — припомнил Емельянов. — Словно по дубовой бочке… Ну и что ты?
— Бегал на место. Пока добежал — ничего.
— Ладно… Иди дежурь. — Емельянов почесал в затылке. — Я тут малость помозгую и приму решение.
Часовой ушел.
Емельянов задумался. О подобных происшествиях положено сообщать в полк. Но за две недели, что командовал он постом, никаких кораблей в районе Кирилловки не появлялось. Было здесь спокойно и раньше — это он знал. Несколько шаланд кирилловских рыбаков теснились у общего причала, неподалеку от поста. Моторный баркас на всю Кирилловку был один, но и он рассыхался и пропадал — нельзя было достать керосина даже для лампы, не то что для мотора.
Емельянов смотрел на телефонный аппарат и думал: ну о чем сообщать в штаб полка? Вот, к примеру, если бы его люди обстреляли чужой корабль, а еще лучше захватили его в плен, то можно было бы и позвонить. А то ведь кто знает, по какому поводу тревогу поднимать…
Он ведь нешутейно рассчитывал, что комполка уже сегодня сменит по отношению к нему гнев на милость и заберет отсюда, с этого богом забытого, унылого, пропахшего гниющими водорослями поста. Может, для этого и собрался Коротков сюда? Ну так нечего паниковать: пусть и впредь Коротков считает, что на Кирилловском посту никаких происшествий!
На рассвете прозвенел «Эрликон»: дежурный по штабу полка сказал, что на пост выезжает не командир, а комиссар со своим ординарцем, спросил, будто догадываясь о чем-то, все ли в порядке.
— У нас всегда в порядке! — ответил Емельянов, подумав про себя: а что комиссар едет, оно, пожалуй, еще и лучше — этот помягче Короткова, душевнее!
Когда над морем стало розоветь небо, он погасил лампу и вновь прилег на топчан, сладко вытянулся — в самую пору было бы малость подремать. Но что-то беспокойно скребло по сердцу.
«Ладно, когда станет совсем светло, — подумал Емельянов, — надо послать дозорных, пусть пройдут вдоль берега, посмотрят: может, и впрямь наткнутся где-либо на следы рыбаков?»
Беспокойство исчезло, но поспать Емельянову так и не было суждено: дверь распахнулась, на пороге встал озабоченный красноармеец Федоренко — посторонившись, он пропустил в комнату человека в брезентовой куртке. Солнце еще не взошло, в комнате было сумеречно, и Емельянов не сразу разглядел Кольцова. Да и Кольцов не рассмотрел Емельянова. А если бы даже и рассмотрели они друг друга, то вряд ли узнали: с тех пор как были они в плену у батьки Ангела, прошло много времени.
— Вот, товарищ командир! С баркаса высадился! Баркас ушел. Его задержать силы-возможности не имелось. А этот… Оружие сам сдал, без сопротивления. — Федоренко выложил на стол перед начальником поста револьвер Кольцова.
Емельянов меж тем торопливо надел гимнастерку с красными «разговорами», затянулся ремнем с портупеей, прошел к столу и положил тяжелую руку на револьвер.
— Баркас моторный был?
— Моторный.
— Вот тебе и все загадки!.. — успокоился Емельянов.
— Я — чекист, переправился из Севастополя, — четко произнес Кольцов. Шагнув к ящику «Эрликона», торопливо добавил: — Потом я вам все подробно объясню! А сейчас мне надо передать срочные сведения командованию!
— Стоять! — гневно приказал Емельянов.
Федоренко, поняв этот окрик по-своему, стал рядом с Кольцовым, громко стукнул прикладом об пол.
— Какие есть при тебе документы? — спросил Емельянов.
Кольцов поспешно достал промокшие бумаги.
— С этими документами шел по Крыму. В них, как вы понимаете, не говорится, что я чекист. Но это действительно так.
Емельянов повертел в руках документы. Поднял глаза, стал всматриваться в Кольцова.
— Тут вот сказано, что ты землемер?
— Да никакой я не землемер! Липа все это!
— А сам ты? Тоже, может, липа?.. Слушай, что-то личность твоя знакома, а?
Павел Кольцов знал цену каждой минуте потерянного времени.
— Если не даете мне позвонить, звоните сами! — зло сказал, почти выкрикнул он. — Доложите обо мне командованию! Белые с часу на час высадят здесь десант! Звоните в штаб! И немедленно!
Смущенный его напором, Емельянов растерялся. И все же медлил. Хотя даже сам себе не смог бы объяснить причину этой медлительности. Что-то во всем этом было не так. Человек, высадившийся здесь, возле Кирилловского поста, казался ему знакомым. Может, встречались где-то?
— Под трибунал пойдешь! — с холодной яростью бросил Кольцов. — Немедленно соединяй меня с командованием!
— Торопишься, значит? — недобро усмехнулся Емельянов. — Ну-ну! Легче тебе от этого не станет… — Он подошел к телефону, энергично покрутил ручку. Сняв трубку, долго и старательно дул в нее. — Нет связи, — удивился Емельянов. — Такого еще не случалось… Да я ж только что со штабом говорил!
Комиссар полка Купайтис выехал на Кирилловский пост еще засветло, рассчитывая пробыть там несколько часов и к обеду успеть обратно в полк. Ординарец, ехавший чуть впереди, вдруг остановил коня, тревожно вскрикнул:
— Товарищ комиссар!.. — и показал на протянувшийся вдоль дороги телефонный провод.
Купайтис проследил за проводом взглядом и увидел, что впереди он обрывается, вернее, аккуратно обрезан — с подпорки свисали только его концы.
Они еще пытались понять, что произошло, как ударил винтовочный залп. Ординарец был убит вместе с лошадью. Комиссар выхватил наган и наугад выстрелил в заросли. Ответный залп опрокинул его на лошадиный круп. Лошадь рванулась в сторону, тяжело проволокла запутавшегося в стременах комиссара, остановилась — к ней осторожно, чтоб не вспугнуть, приближались офицеры…
План внезапного нападения на пост был сорван. В Кирилловке пока было тихо. Но Дудицкий не сомневался, что через минуту-другую в селе будет поднята тревога, и поэтому решил овладеть Кирилловкой с ходу.
— В цепь! — скомандовал он. — За мной!
«Охотники» вынырнули из зарослей маслины и скорым шагом, почти не пригибаясь, двинулись к селу…
Для Емельянова это был, как чудилось ему, миг прозрения. В комнате было уже по-утреннему ясно и светло.
Еще не сообразив толком, что за выстрелы прозвучали только что, Емельянов сразу, в одно мгновение, вспомнил подвал, в котором держал пленных бандит Ангел, и вспомнил этого вот белогвардейца. Он был среди других офицеров! И фамилия его… Не то Карпуха, не то Кольцов. Нет, Карпуху он, Емельянов, перевязывал там, в подвале, а потом, когда они бежали из плена, Карпуха погиб. Значит, это — Кольцов. Да-да! Капитан Кольцов!
И тотчас все стало на место в голове Емельянова: выходит, в баркасе, который ночью подходил к Кирилловке, он, этот белогвардейский капитан, был не один! Просто его послали отвлечь внимание. И он сумел сделать это, морочил тут голову…
Все эти мысли пронеслись в сознании Емельянова в одно короткое мгновение. Потому что в следующее он уже схватил Кольцова за отвороты брезентовой куртки, потянул на себя и со всей ненавистью закричал в лицо ему:
— Чекист, говоришь? А ну, погляди на меня! Внимательно погляди! Не узнаешь? Вместе у Ангела в погребе сидели! Только тогда ты белее белого был, падла белогвардейская! А теперь в красного перекрасился? Кольцов твоя фамилия!
— Емельянов? Фельдшер! — Теперь и Кольцов узнал его.
— Воспоминаниями потом займемся, когда я тебя, гада, расстреливать буду! — Емельянов отшвырнул от себя Кольцова, метнулся к двери, ударом ноги распахнул ее: — В ружье!
По дому, по двору, по улице эхом откликнулось:
— В ружье!.. В ружье!..
Кольцов, понимая, что его участь решат сейчас же, очень быстро и ординарно, запаленно выдохнул:
— Емельянов, не глупи! Меня можешь и расстрелять! Но сам прорывайся из Кирилловки! Предупреди наших, что…
Но Емельянову некогда было уже ни слушать, ни разбираться.
— В подвал золотопогонника! — загремел он. — И запомни, Кольцов, не сможем отбиться, последняя пуля — твоя!
Федоренко вместе с красноармейцами скрутили Кольцова и вытащили во двор. Отворив тяжелую дубовую дверь, втолкнули его в душную, пахнущую прелью тьму подвала.
На улице красноармейцы занимали оборону. Когда «охотники» достигли первых домов, из-за темных плетней им навстречу хлестнули очереди пулемета, ударили винтовочные выстрелы. Над белогвардейской цепью засвистели пули.
Дудицкий решил не рисковать людьми и скомандовал залечь. Красноармейский пулемет, полоснув степь еще двумя очередями, тоже замолчал.
Оглядевшись вокруг, Дудицкий понял, что с ходу пост захватить не удастся, и приказал «охотникам» рассредоточиться, обходить село с флангов. Главное теперь — не дать ни одному человеку выскользнуть из села: блокировать его и ждать. Ждать, пока подоспеет десант…
А запертый в подвале Кольцов, слыша стрельбу, в бессилии метался из угла в угол, спотыкался о какие-то старые, склизкие бочонки и прогнившие ящики. Проверил на ощупь стены — они оказались предательски прочными. Попробовал высадить дверь, но она крепко держалась на петлях и запоре. Изменить что-либо он был не в силах. Даже ценой собственной жизни.
Он кричал сквозь дверь, что Емельянов должен не принимать бой, а пробиваться через цепи атакующих белогвардейцев и мчаться с вестью о десанте к своим. И понимал все отчетливее: если даже его и услышат, то не поверят.
…Густой туман, надвинувшийся с моря, спеленал Кирилловку. В молочной трясине утонули деревья и хаты, море и берег. Емельянов, каждое мгновение ожидавший повторения атаки, теребил ручку телефонного аппарата, хрипел в трубку сорванным голосом.
Вбежал Федоренко, сказал, что задержанный бушует, требует начальника поста и называет его предателем.
— Скажи ему, чтоб заткнулся! — огрызнулся Емельянов. — А еще лучше, дуй в окопы, посмотри, что там делается, и молнией назад! Выполняй!
Федоренко, спотыкаясь в густом тумане, прибежал на северную сторону Кирилловки, шумно свалился в окоп к растерянным красноармейцам.
— Да тише ты! — сердито прошипел кто-то и, высунувшись из окопа, уставился в сторону моря.
— Ничего же не видно! — сказал Федоренко.
— Зато слышно!
Федоренко тоже прислушался. Какое-то время, кроме всплеска волн и шуршания прибрежной гальки, ничего не доносилось до слуха. И вдруг со стороны моря явственно послышалось ржание лошадей. Казалось, что в море пасутся кони.
— Свят, свят! — перекрестился пожилой красноармеец.
— Десант! — с отчаянием воскликнул Федоренко. Он вспомнил запертого в подвале арестанта: тот ведь предупреждал, что в Кирилловке высадится десант! А что, если пленный — никакой не предатель?
Емельянов, услышав о десанте, затравленно оглянулся. Он ринулся к окну — кораблей пока не было видно из-за тумана, но грохот якорных цепей, приглушенные в отсыревшем воздухе команды, ржание лошадей не оставляли никаких надежд. Ему стало ясно, что этот десант лично для него означает гибель…
Странно, но мысль эта принесла облегчение. Емельянов почти спокойно подумал, что высокий подоконник будет выгодным местом для станкового пулемета.
— Станкач сюда! — крикнул он Федоренко. И вместе с ним бросился в коридор за «максимом».
— Может, выпустить… ну, того… из подвала? — несмело предложил Федоренко.
— Сказано! Или не понял, что он из их компании?! — зло оборвал его Емельянов. Он не умел менять решения.
Вдвоем они поставили пулемет на подоконник. Емельянов торопливо сунул ленту в приемник. И когда сцепил пальцы на ребристых ручках «максима», окончательно успокоился — что-что, а трусом он не был. Когда из редеющего тумана вывалились первые казаки с винтовками наперевес, Федоренко сдавленным от волнения голосом прошептал:
— Ну, чего же вы? Стреляйте!
— Не спеши! — сквозь стиснутые зубы сказал Емельянов. — Задержать десант — не задержим, но уж море кровью белой вволюшку подкрасим!..
Казаки шли, а он все смотрел на них, склонившись к прицелу. И когда увидел, что едва ли не каждая пуля найдет свою цель, нажал на гашетку… Но в эту минуту выстрелы грянули отовсюду. «Охотники» входили в Кирилловку с тыла.
Когда все стихло, поручик Дудицкий мог с чистой совестью доложить хоть генералу Шифнер-Маркевичу, хоть самому Слащову, что задачу свою выполнил: за пределами Кирилловки о начавшейся высадке десанта не знает никто.
«Охотники» шли медленно, их лица почернели от усталости. Двое придерживали на лошади тяжелораненого подпоручика.
Улицы Кирилловки заполнялись казаками и офицерами из кавалерийской бригады генерала Шифнер-Маркевича. Оседланные лошади поражали своим сонным видом. Одни из них стояли, прислонившись к плетням, другие — застыли прямо на дороге, широко расставив ноги и уныло покачивая головами. Дудицкий, увидев знакомого капитана, усмехнулся:
— Что, ваши кони, перепились?
— Укачались! Представляете, поручик, самым бессовестным образом укачались! — развел руками капитан. — Дай бог, чтоб хоть к ночи отошли… Кстати, вы с какого корабля высаживались? Ведь первым на берег сходили мы…
— Я здесь с ночи, — снисходительно ответил Дудицкий.
Во дворе особняка суетился комендантский взвод. Казаки выбрасывали из дома полуразбитую мебель, подметали полы, скоблили стены. Распоряжался здесь адъютант генерала Шифнер-Маркевича. Дудицкий направился прямо к нему.
— Поручик, передаю слово в слово! — весело крикнул ему адъютант вместо приветствия. — Генерал при мне сказал начальнику штаба: «Оправдал себя поручик Дудицкий! Достоин самой высокой похвалы. Похвалы и награды!»
— Благодарю! — Дудицкий откозырял. — Штаб еще не перебрался на берег?
— Ждем с минуты на минуту.
— Коня привяжите пока к перилам крыльца, — приказал «охотникам» Дудицкий. — С виду добрый конь. Если вы, господа, не возражаете, я оставил бы его за собой.
— Резвый!.. — прошептал Федоренко. — Это же конь комиссара — Резвый!
Емельянов не отозвался. Широко открытыми глазами он смотрел на хозяйничающего во дворе поручика Дудицкого. Он узнал и его. И даже не очень удивился столь фантастическому стечению обстоятельств — встрече за это утро уже со вторым человеком из тех белогвардейцев, с которыми некогда свела его судьба в плену у Ангела. Более того, брошенный в подвал Кольцов и этот вот Дудицкий и сегодня так же тесно связывались в его сознании между собой, как и тогда, давным-давно.
Однако никак не мог понять Емельянов: но зачем все-таки Кольцов требовал, чтобы о десанте сообщили красному командованию — что за дьявольская хитрость, на которую так горазды беляки, тут зарыта?
А Дудицкий, похлопав комиссарского коня по холке, мельком оглядел его зубы. Остался доволен. Отошел. Скользнул взглядом по пленным. Некоторые были ранены. Они сидели у забора под охраной казаков.
— Видать, убили комиссара, — вновь повторил Федоренко, ни к кому не обращаясь. — Видать, убили!
— Глянь на того вон гада, — с трудом шевеля разбитыми губами, отозвался Емельянов. — Я ведь и его знаю. Вот этого поручика.
— Да пошел ты! — озлился Федоренко. — Всех-то ты знаешь, все-то понимаешь… Тебя человек предупреждал о десанте! А ты что сделал?
— Я его знаю! — ничуть не обижаясь, сказал Емельянов. — Они одной компании, кореша! Еще тогда, у Ангела, корешами были… Сейчас поручик этого Кольцова выпустит…
— Эй, служба! — не слушая его больше, окликнул караульного Федоренко. — Дай закурить! Бог тебе это милосердие зачтет!
Казак, не шелохнувшись, процедил сквозь зубы:
— Ты с Богом раньше меня встретишься! Ишь, сколько людей погубили! Я б вас всех своими руками кончил!
— Жалко, что ты в тот момент на бережок не выходил, — спокойно посетовал Емельянов. Он устало привалился к забору. Дышал тяжело. Лицо от потери крови стало матовым.
Дудицкий вновь коротко взглянул на пленных. Что с ними делать? Был строгий приказ Врангеля: пленных не убивать, отправлять в тыл. А где их тыл?
Взгляд Дудицкого натолкнулся на окованную железом дверь.
— Это что за дверь?
— Погреб, ваш бродь! — объяснил щуплый, малорослый казачок.
— Вот! Туда их и надо упрятать.
— Дак там хтой-тось есть, кажись.
— Кто?
— Дак не говорят. Матом ругаются.
— Бо-олван! Если большевистский пленный, значит, за нас.
Дудицкий подошел к двери, отодвинул тяжелый засов.
— Наблюдайте, братцы, комедь, — шепнул Емельянов товарищам. — Сейчас старые дружки встренутся. Театр!
Ржаво проскрипев петлями, дверь открылась. Дудицкий был хорошо освещен солнцем, и Кольцов сразу узнал его.
— Эй, кто тут? Выходи!
Ответа не последовало. Дудицкий шагнул по ступенькам вниз. Когда он поравнялся с притихшим за каменным выступом Кольцовым, тот рванул поручика на себя, одновременно выхватывая из его кобуры наган. Падая, Кольцов потянул поручика за собой, и они вместе упали, раскатывая грохочущие бочки.
Грянувший в подвале выстрел заставил Федоренко встрепенуться.
— Комедь, да не та! — с ненавистью бросил он Емельянову, окончательно в это мгновение убеждаясь, что человек, которому они не поверили, — свой. Обернувшись к товарищам, крикнул: — Братцы! Нам терять нечего! А человеку надо помочь! Наш он!..
Кольцов выскочил из подвала. Слегка поотстав, зажимая задетую пулей щеку, за ним спешил Дудицкий.
— Держи! — хрипел он. — Держи красного!..
Емельянов, собрав все свои оставшиеся силы, неожиданно легко взметнулся на ноги, в два прыжка оказался возле Дудицкого, обхватил его, свалил на землю. Двое красноармейцев сбили с ног караульного. Федоренко перехватил его винтовку.
К пленным ринулись казаки. Но стрелять не могли: в самой их гуще барахтался поручик Дудицкий. Кольцов тем временем проскользнул к стоящему у крыльца коню. Развязал повод, прыгнул в седло. Шенкелями бросил коня с места в галоп.
На шум из особняка выскочил адъютант, скатился со ступенек во двор и, заметив Кольцова, выхватил пистолет. Федоренко знал: в обойме четыре патрона, пятый уже в патроннике. Выстрелил в адъютанта, и тот плашмя упал на песок. Рванув на себя затвор, перезарядил винтовку. Выстрелил в капитана, который целился из винтовки в удаляющегося всадника… Не попал, но сбил капитану меткий выстрел.
Кольцов промчался по селу, оставляя за собой переполох и клубы пыли. Трещали запоздалые выстрелы.
— В погоню!.. Догнать!.. — закричал вырвавшийся наконец из круга пленных поручик Дудицкий.
— На чем? — схватился за голову бородатый вахмистр. — Кони-то пьяные!
А Кольцов достиг околицы Кирилловки, впереди была маслиновая роща. Он видел на улицах коней и ждал погони. За околицей несколько раз оглянулся. Его не преследовали.
Торопливо стучали по мягкой пыли копыта, мелькали придорожные вязы. Конь, разбрызгивая пену, летел бешеным аллюром. Поняв, что Кольцова упустили, поручик Дудицкий гневно обернулся к пленным. Их уже окружили казаки, шашками сбивали в кучу. Несколько человек несли убитого адъютанта.
— Ну, вашу мать… — хрипло сказал поручик и, ковыляя, двинулся ближе к ним. — Идиоты, жить могли!
Казаки стояли возле пленных, тесно окружив их, и нетерпеливо поигрывали шашками — примеривались…
— В шашки! — негромко сказал Дудицкий и отвернулся, зная, что последует за этим.
Несколько мгновений стояла глухая, ватная тишина, подчеркиваемая редкими жалобными криками парящих неподалеку чаек. Казаки будто застыли в нерешительности — тяжело дышали, раздувая ноздри. Ни в ком из них еще не было слепой, той удушающей и безумной злобы, что приходит с видом крови и не знает ни сожаления, ни сомнений.
Но вот самый хлипкий казачок, вдруг хекнув, коротко опустил шашку на голову близко стоящего от него красноармейца. Брызнула, полилась кровь.
— Да за что же, братья! — закричал кто-то из красноармейцев, не участвовавших в недавней свалке.
— Кобель тебе брат!..
— С-суки!..
— Мать!..
— В бога!..
Казаки, точно исполняли тяжелую крестьянскую работу, старательно и исступленно замахали шашками, превращая пленных в кровавое месиво. Изрубленные, иссеченные, окровавленные, падали красноармейцы на песок. Лишь один Емельянов еще долго возвышался над всеми. Его словно не брала казачья шашка или никто не решался тронуть. Но вот и он осел вниз, склонив голову на тела своих мертвых товарищей.
Кровь, напитав песок, ручейком потянулась со двора Кирилловского поста вниз, к морю…
С холма, рассеченного степной дорогой, Кольцову открылась Ефремовка с ее густыми садами и белыми хатками. Справа тускло светился лиман, слева — далеко-далеко — синей полосой проступало море. «Здесь их можно задержать», — подумал Кольцов.
На околице его остановил парный дозор красноармейцев. На молодых лицах не было и следа тревоги, скорее любопытство. Они узнали комиссарского жеребца. Это было пропуском. Просто так комиссар своего коня никому не дал бы.
— Где штаб? — крикнул Кольцов.
Красноармейцы дружно махнули руками по направлению к единственному в селе каменному дому. Кольцов опять погнал коня — хрипящего, тяжело вздымающего мыльные бока. Ему казалось, что село живет до неправдоподобия размеренно и спокойно: во дворах дымился прошлогодний курай, сушились на плетнях глечики и макитры, женщины шли с водой, бродили куры…
— Жеребца запалил! — бросил ему часовой у штаба. — Что ж ты, товарищ?
— Командира! — прохрипел Кольцов. — Командира сюда!..
Через четверть часа полк Короткова срочно окапывался на узком перешейке у реки Молочной. Командир полка метался от одного края обороны до другого.
— Братцы! — кричал Коротков во всю мощь командирской глотки. — Костьми ляжем, а барона задержим!
Кольцов сидел на штабном крыльце, не чувствуя в себе сил, чтобы тронуться в новый путь, к Мелитополю, в 13‑ю армию. Начиналась новая эпопея. Он посмотрел вверх: высоко в белесом уже летнем небе плавно кружил орел, рассматривая зорким и безразличным глазом все, что творилось внизу, на земле.