Имение Доренгольца, не очень большое по местным понятиям, находилось в дубовом гайке, поближе к воде, которой раньше, по-видимому, наполняли низинку, так что и до сих пор берега бывшего пруда обозначались зарослями водяной гречишки и осоки, над которыми клонились нечесаные космы плакучих ив.

Господский двор начинался с полуобрушенной кирпичной арки, от которой к самому дому вела вымощенная брусчаткой широкая дорога. Дом печально смотрел пустыми глазницами окон на камни брусчатки, между которыми уже обильно прорастала трава, и, быть может, вспоминал о не таких уж давних временах, когда возле него толпились легкие повозки, тачанки, линейки, бедарки и даже, случалось, крытые фаэтоны, а по двору степенно расхаживали нарядные господа.

Сам дом был частично разрушен, а частично сожжен. Шесть колонн, которые некогда поддерживали второй этаж здания, сейчас оказались без дела и бессмысленно смотрели в хмурящееся небо. Хорошо сохранился только флигель с остатками крыши из затейливо выгнутой немецкой фигурной черепицы.

Был разгар дня, на небе громоздились облака, обещая смену погоды. Где-то погромыхивало.

Кольцов оставил своего небольшого, но, видать, весьма смышленого конька у входа в дом и он, едва только его разнуздали, принялся выщипывать обильно поросший муравой двор. «Пусть отъестся вволю, кто знает, куда и сколько еще скакать».

Внимательно осмотрев дом снаружи, Кольцов не нашел никаких признаков обитания или засады. Будь где-нибудь здесь люди, чистый, неподвижный, наполненный ароматом зелени воздух был бы хоть в малой степени пропитан запахом цигарок. Можно спрятаться и беззвучно затаиться, но выдаст запах табака. Мужиков без самосада здесь не водится.

Кольцов зашел во флигель и сел на первом этаже у полуразбитого окна, где наверху сохранилась арка от витражных стекол. Шатающийся венский стул под Кольцовым был вспорот, и сквозь обивку торчали пружины: пришлось подложить кусок доски. На грубом, видно, еще из Германии завезенном столе (приезжали-то бедняками и наживали богатство уже на русской степной земле, работая как волы) лежали какие-то гроссбухи с полувырванными-полусожженными страницами. На одной из хозяйственных книг виднелась надпись: «Мериносы рамбулье-негретти: случка и приплод…». На второй: «Каракульча. Опытное хозяйство».

«Как быстро можно разрушить великолепно налаженное хозяйство! И сколько лет потребуется теперь, чтобы его восстановить? — подумал Кольцов. — Конечно, с победой социализма трудящиеся с удвоенной энергией возьмутся за работу. Ведь это будет все наше… Но как трудящимся без Доренгольца восстановить стадо рамбулье-негретти? Как научиться снова получать драгоценную каракульчу, за которую европейские модницы платят бешеные деньги?»

От мысли о том, какой долгий путь отделяет сегодняшний день от дня всеобщего счастья, о котором некогда так наивно и восторженно мечталось, Кольцову стало как-то неуютно и одиноко. Полуразрушенный, пустой дом навевал тоску.

Павел глядел в окно, слушал, как аппетитно и равномерно его конек щиплет сочную пока еще траву, и ощущал непонятное беспокойство: у него было такое ощущение, будто в доме есть кто-то еще кроме него, очень тихий и затаившийся. Может быть, дух Доренгольца? Или это домовой?

Кольцов прислушался. Топот копыт был бы слышен издалека — но все было тихо. Более того, тишина как бы спускалась вместе с тучей, которая медленно наползала на имение, постепенно меняя свой цвет от голубовато-розового к сине-фиолетовому и потом просто к черному. Туча набухала этой чернотой и становилась необъятной.

Наступила полная тишина. Легкие, свисающие долу нити плакучих ив, всегда такие чуткие к малейшему движению воздуха, замерли. Быстро, загадочно быстро темнело.

Кольцов вышел, привязал конька к дереву, чтоб тот, испугавшись грозы, не убежал, и вновь вернулся во флигель. На этот раз у него появилось твердое ощущение того, что кто-то только что спускался со второго этажа: над ступеньками расплывалась потревоженная чьим-то перемещением мелкая известковая пыль.

— Эй! Тут есть кто-нибудь? — крикнул Павел.

Голос его гулко промчался по пустым помещениям и вылетел в разбитые окна. Никто не ответил.

«Пустое, — решил Кольцов. — Кто может быть здесь, в этих развалинах? Разве что какой-нибудь мародер явился в надежде поживиться чем-то недограбленным».

Стало совсем темно, воздух сгустился. Дом как будто врастал в эту темень и тишину, растворялся в ней и становился ее частью. «Пройдут годы, и ото всего этого не останется ничего, кроме зарослей кустарника и крапивы… Но возродится ли в этих местах новая, веселая, кипучая жизнь? Кто возродит ее, если половина России уже выбита в Гражданской войне, вымерзла, вымерла от голода, тифов и холер?…» Очень грустные мысли навевал дом.

И тут откуда-то сверху Кольцов услышал непонятное легкое поскрипыванье, пощелкиванье и шипение. Постепенно оно становилось громче и заполняло все пространство пустующего дома. И затем, как обвал, сверху вниз покатилась лавина звуков, которые постепенно превратились в чей-то могучий, хриплый, нечеловеческий голос. Он потрясал дом. И уже лились как будто самим домом, а не чьим-то сверхъестественным басом рожденные звуки:

Кольцов скорее угадывал, чем различал слова, потому что они, сплетаясь с громким эхом, становились неразборчивыми, но таинственными и устрашающими.

извергал, кажется, весь искалеченный, много раз ограбленный дом всеми своими уцелевшими рамами, стеклами, паркетом, черепицей.

Кольцов почувствовал, как тот самый холодный пот, о котором он читал в юношестве в романтических книгах, выступил у него на лбу. Поколебавшись несколько секунд и одолевая чувство страха, он схватил валявшуюся на полу ножку от разбитого дубового стула и кинулся по лестнице наверх. И как бы в завершение всей этой небывалой картины весь дом, до самых дальних уголков, осветила близкая молния и тут же, перекрывая голос, ударил в свои чудовищные литавры гром, от которого Павел даже слегка присел. Последовала новая вспышка… Только в украинских степях бывают такие беспощадные грозы!..

Но молния помогла Кольцову: в глубине большой комнаты он увидел старика с длинными, давно не стриженными, приподнявшимися от разрядов электричества волосами и худым, темным, иссушенным лицом. Старик сидел в глубоком мягком кресле, а у его ног стоял граммофон: большой, резного дерева ящик с широким посеребренным раструбом. Этот раструб извергал нечеловеческие звуки, изменив голос шаляпинского Мефистофеля до дьявольской хрипоты.

— Ага! — закричал старик. — Вы испугались! Вы, конечно, военный человек, всего навидались — но голос искусства сильнее и страшнее! Он может быть сильнее и войны, и грозы!..

Кольцов подошел и снял головку граммофона с вертящейся пластинки. Снова раскатился гром, последовав за голубым ярким сполохом — но странное дело, на землю так и не хлынул ливень, а лишь упали несколько скупых капель. Гроза проходила стороной.

— А вы не из робких, — одобрительно сказал старик. — Тут недавно залезли трое, вооруженные до зубов. И что ж вы думаете? От моего граммофона они кубарем выкатились из дома и даже со двора… Шаляпин — мое оружие! И — какое! А?

— Здравствуйте, господин Доренгольц, — сказал Кольцов.

— Вы догадались? Да, я — Доренгольц, хозяин этих развалин, которые недавно были прекрасным имением. Вы кто? Красный, белый, махновец? Впрочем, кажется, вы — интеллигентный человек, это главное. И попали в какое-то сложное положение. Да?

— Почему вы так решили?

— Потому что вы без оружия. Кто в наше время ходит без оружия? Только несчастный человек. Изгой.

Гроза быстро уходила дальше, в степь.

— Это не совсем так, — сказал Кольцов. — Я жду одного визитера и прислушиваюсь… А за Шаляпина — спасибо. Я никогда не слыхал его в такой обстановке.

Доренгольц усмехнулся.

— Давайте спустимся вниз и там спокойно поговорим.

Внизу, ступая по обрушившейся штукатурке, они прошли мимо нескольких комнат с сорванными с петель, а то и просто варварски выломанными дверьми в правое крыло флигеля, и Доренгольц, посторонившись, пропустил Кольцова в небольшую, уютную, без всяких признаков запустения, комнату. Здесь было излишне много мебели, видимо, старик собрал все, что нашел не разбитым после нескольких основательных погромов. В центре комнаты стояла буржуйка с вытяжной трубой, выведенной в форточку, — признак того, что Доренгольц обитал здесь и зимой.

— Кажется, вы — бывший офицер, верно? Находитесь между двух огней? Или между трех? Хотите, я напою вас настоящим кофе? Бразильским!

— Откуда это у вас?

— Что-то же осталось в моем доме. Его трудно было так сразу разграбить до основания…

Спустя полчаса они сидели за грубым столом возле уютно поющего свою песню самовара и пили настоящий душистый кофе, аромат которого был особенно сильным на воздухе, который пропитался запахами прошедшей рядом грозы.

Старик вовсе не был сумасшедшим, как это поначалу показалось Кольцову. Ну, может быть, слегка. Сейчас он стал спокоен и рассудителен. Снова вернулась тишина. Конек, должно быть, привычный к грозам (и к выстрелам, и к пушечным залпам), отвязался от осокоря и продолжал мирно щипать траву.

— А я хотел напугать вас, — раскаивался Доренгольц. — И изгнать из своих владений. Зря…

— Вы один здесь? — спросил Кольцов.

— Один. Работники разбежались. Дочка и зять и многие другие мои близкие были убиты в восемнадцатом, при гетмане. Махно неожиданно напал. Он приехал в форме офицера-стражника со своими… Махновские бандиты любят устраивать маскарады, знаете ли… А у нас было маленькое торжество. Они убили всех, кого успели. Бессмысленно. Они убили даже только что приехавшего по моему вызову Фрица Баумана, известного ученого-овцевода, единственного специалиста по породе рамбулье-негретти… Были еще двое сыновей, почти мальчики. Они сражались в ополченческом отряде генерала Тилло. Ранней весной девятнадцатого, когда ушли германские войска и дорога в Крым была открыта, они не дали ворваться туда махновцам… А между прочим, в Крыму в то время находились и вдовствующая императрица Мария Федоровна, и Ольга Александровна с семьей, и Ксения Александровна, и Николай Николаевич, и Александр Михайлович. Нетрудно представить, что было бы! Их бы всех вырезали, как вырезали семью Николая Александровича в Екатеринбурге… Ополчение закрыло подходы к Крыму, но генерал Тилло и мои сыновья погибли…

Доренгольц отвернулся, чтобы скрыть от Кольцова повлажневшие глаза, и нечаянно, от нахлынувших горестных воспоминаний, опрокинул чашку с остатками драгоценного кофе. Кольцов положил руку на его плечо, прикрытое нечесаными и немытыми длинными старческими волосами.

«Странно, — подумал Кольцов. — Я утешаю монархиста».

— Я умру вместе с этим домом, — сказал Доренгольц. — Здесь моя единственная родина, моя купель и мое кладбище… За что? Я всегда любил Россию. Мои дети любили Россию. Мы были преданы ей…

Кольцов не знал, что сказать в утешение.

— Может быть, — наконец сказал он, — может быть, вскоре, когда закончится война, здесь появятся люди, которые захотят возродить ваш дом, ваших овец, наполнить пруд водой. И вы будете им нужны как единственный человек, который знает, как это сделать.

— Вы думаете? — тихо спросил Доренгольц. — У меня на это мало надежды. «Весь мир мы разрушим» — так, кажется, они поют? Эти люди все хотят построить на пустыре. У них нет почтения к старшим.

— Но… вот только что была гроза… и — нет ее, — сказал Кольцов.

«Я раздаю глупые успокоительные пилюли», — подумал Павел.

Они помолчали. И в звонкой тишине услышали стук копыт и поскрипывание чьей-то легкой повозки, которая приближалась быстро, но еще не была видна за зарослями и за забором.

Кольцов быстро метнулся к окну и стал высматривать подъезжающих. В одноконной линейке сидел человек. Не Задов. Лицо его было прикрыто капюшоном грубого брезентового плаща.

Линейка уверенно проехала под аркой, простучала по булыжнику и остановилась возле входа, ведущего в разоренный дом.

— К вам? — спросил Кольцов стоящего рядом Доренгольца.

— Вряд ли. Ко мне, кроме махновцев и местных грабителей, никто не наведывается. А это не грабитель.

Незнакомец, отряхиваясь, сбросил капюшон, разминаясь, обошел линейку, не сводя глаз с дома. Он словно ждал, что к нему выйдут. Кольцову показался этот человек знакомым, но тут же он отбросил эту мысль: мало ли похожих людей на свете. Но чем пристальнее он вглядывался, тем больше уверялся в том, что этот человек не кто иной, как «граф» Юзеф Красовский, он же дворянин Миронов.

— Это, кажется, ко мне, — сказал Кольцов и пошел к выходу.

Увидев Кольцова, Миронов, судя по всему, тоже был потрясен и даже на какое-то мгновение потерял дар речи. Он всматривался в чекиста, как бы не веря своим глазам, не понимая, что такое вообще возможно, что перед ним тот самый энергичный, с ухватками офицера человек, который руководил операцией по вскрытию сейфа в салон-вагоне генерала Слащева.

— Вы… вы… Так это я к вам ехал по просьбе этого… этого…

— «…Бандита Задова», хотели вы сказать? — улыбнулся Кольцов.

— Задов сказал, что вы будете отзываться на обращение «комиссар», — сказал Миронов. — И кем же вы будете в следующий раз? Командармом? Наркомом? Или как там у вас?.. Так вот, позвольте выполнить поручение, поскольку я тороплюсь и не собираюсь вновь втягиваться в какую-нибудь сомнительную историю. Я еще не пришел в себя от прошлой.

Приблизился Доренгольц и, видя, что Кольцов мирно беседует с незнакомцем, церемонно поклонился:

— Позвольте представиться, Доренгольц! Здешний помещик. Бывший, конечно.

Это уже было слишком! Взгляд у Миронова стал бессмысленным. Он ничего не понимал. Бандит Задов, который спасает чекистов. Разграбленное и сожженное имение, в котором обитает не расстрелянный ни красными, ни белыми, ни махновцами, ни, наконец, просто грабителями помещик. И рядом с ним — чекист, красный комиссар, у которого с этим помещиком, судя по всему, дружеские отношения. Из этих частиц в голове у Миронова не складывалась целостная картина. Может, он начал сходить с ума?

— Послушайте, я действительно был адъютантом генерала Ковалевского, — начал было объяснять Кольцов тихим, спокойным голосом…

— Нет-нет, я ничего не хочу знать! Ничего! Вы еще и адъютант генерала! — закричал Миронов. — Я не желаю, вы слышите, я категорически не желаю…

— Вас никто ни к чему не принуждает, — все так же спокойно и медленно, как больному, сказал Кольцов. — Выкладывайте, что просил передать мне Задов.

— Задов сказал… — Миронов начал приходить в себя. — Он сказал, что человек, о котором вы беспокоились, — действительно Старцов.

— Старцев.

— Может быть. Махновцы захватили этого Старцева и его товарищей с ящиками и были уверены, что в ящиках золото. Но чекисты их попросту обманули, в ящиках оказался всякий железный хлам.

Миронов подробно, почти слово в слово, повторил все, что попросил передать Кольцову Задов: о том, что из Гуляйполя в Волноваху, где стоит поезд, ожидающий возвращения чекистов, отправляется отряд переодетых в красноармейскую одежду махновцев, и с ними туда же поедут чекисты под видом пленных, что махновцы хотят заполучить золото, что Кольцову следует, если он хочет спасти своих товарищей, торопиться и добраться в Волноваху раньше, поднять там местный гарнизон и отбить чекистов, и что если Кольцов не успеет, то Задов за жизни профессора и остальных чекистов ответственность с себя слагает…

— Вроде всё! — закончил рассказ Миронов, тяжело вздохнув.

— Значит, Волноваха? — переспросил Кольцов.

— Да… Слушайте, но какие молодцы эти чекисты! Та-акую «куклу» замастырили, что я просто позавидовал. Я взял бы их в свою бригаду. Так по-крупному я никогда не играл!..

Разогнав окончательно тучи, выглянуло солнце. Возвращался птичий гомон, умолкнувший во время грозы.

«Значит, Лева испугался приехать сюда… Ну да, ему не отвязаться от ординарцев, а среди них наверняка есть и батькины глаза. Разумно. Кто знает, быть может, Лева Задов еще будет нужен, его нельзя потерять по-глупому. Но ответственность за судьбу Старцева он теперь целиком взвалил на меня. Пилат умыл руки… ручищи… Ладно. И на том спасибо… — Мысли Кольцова вязались одна к другой и всё ускорялись. — Но как опередить махновцев, знающих эти края? Верст сто по прямой!»

Кольцов не спешил с решением. Лучше лишних пять минут подумать, чем ринуться спасать близких людей и сломать на этом голову… Мчаться в штаб Сорок второй в Веремеевку? Это крюк. Но даже и не в этом дело. Если бы там сразу дали взвод-другой кавалеристов на хорошо отдохнувших лошадях, и — рвануть самым коротким путем… Но, во-первых, самого короткого пути оттуда нет. Все равно вновь придется мчаться мимо имения Доренгольца. За это время полусотня махновцев проскользнет к станции, к этим вагонам, у которых наверняка даже нет надежной защиты. «Пленные махновцы» — профессор с его друзьями — после захвата добычи уже будут не нужны, их участь решится в тот самый миг.

Было и еще одно важное соображение у Павла. Сорок вторая дивизия — интернациональная, ее называют «эстонской», потому что там и командование и значительная часть бойцов эстонцы. Они хорошие, твердые бойцы, надежные, хозяева слову. Но буквалисты. И Эйдеман, и Паука строго следуют положениям уставов и всем указаниям вышестоящих и очень удивятся, почему вдруг ни с того ни с сего в их расположение свалился полномочный комиссар ВЧК, и начнут проверку. Телеграфируют в Харьков. Хорошо, если в Харькове быстро во всем разберутся. А что, если ответят, что никакого Кольцова в районе Гуляйполя и его окрестностях быть не может, что он где-то в городе в краткосрочном отпуске…

Нет, помощь своих может оказаться медвежьей услугой.

Мчаться самому в Волноваху, чтобы успеть предупредить местный гарнизон о налете махновцев на станцию? Кто ему сменит коня? Где? За какие деньги? Да и нечем у него отбиться даже от маленького разъезда казаков или махновцев. Даже пистолета нет.

Кто-то осторожно тронул его за плечо. Оглянулся: на него смотрел своими выцветшими, по-собачьи печальными глазами русский немец Карл Иоганнович Доренгольц. Он, конечно, слышал сообщение Миронова, но ничего понять не смог.

— Мне кажется, что вы настроены против махновцев? — сказал он.

— Даже очень.

— И что вам нужно, чтобы одержать верх?

— Увы, Карл Иоганнович, то, чего ни у меня, ни у вас нет, — сказал Кольцов. — Оружие, проводник, сменные лошади.

— И тогда вы устроите им хорошую вздрючку?

— Да.

— Пойдемте.

Он повел Кольцова во флигель. Подошел к лестнице, ведущей наверх, подлез под нее и, вцепившись сухими, скрюченными руками в край доски, прибитой с обратной стороны ступеней, оторвал ее. Доска со скрипом отошла, открыв узкий зев. Это был некий тайник. Затем Доренгольц оторвал еще одну доску и лишь после этого позвал Кольцова в темный угол.

— Берите! — сказал он.

Изогнувшись, Кольцов пошарил руками и вытащил из темноты французский ручной пулемет Шоша с полукруглым магазином, двумя ухватистыми рукоятями и очень длинным затвором. Кольцов был неплохо знаком с этим оружием: пулеметы Шоша он помнил еще с Великой войны. Довольно капризное — в неумелых руках — и недостаточно скорострельное устройство, но зато легкое: менее девяти килограммов. За пулеметом последовал мешок с полудюжиной запасных снаряженных магазинов.

— Сыновья припрятали, — сказал старик. — Пошарьте там пониже, это еще не все.

Через некоторое время у ног Павла лежала сумка с двумя десятками осколочных гранат Милля и несколько длинноствольных револьверов Лебеля с запасом патронов. Кольцов готов был расцеловать седовласого хозяина усадьбы. Но вид у того был строгий и деловой.

— Я хотел использовать это сам, — сказал он. — Но махновцы заходили по одному, по двое… Это была бы не полная месть. И кроме того, они так похожи на обыкновенных мужиков, тех самых, для которых я строил больницу и школу… Нет, я не мог.

Глаза старика, казалось, утратили сумасшедшинку.

— У меня осталось десятка два золотых червонцев, — сказал он. — На эти деньги можно сменить лошадей и, главное, взять в ближайшем селе двуконную бричку. Видите ли, линейка у вашего товарища с оглоблями, на одного конька… Мало нам будет тяги.

— Нам? — удивился Кольцов.

— Ну вам, мне, ему, — объяснил Доренгольц.

Но Миронов, услышав, что и его зачисляют в компанию, закричал:

— Я этому товарищу не товарищ! Я сам по себе! Я в другую сторону! Не ввязывайте меня в это дело!..

Он выбежал во двор, к своей линейке, вскочил на нее и уже замахнулся концами вожжей на лошадь, намереваясь погнать прочь от усадьбы. Но выскочивший вслед за Мироновым Кольцов схватил лошадь за уздцы.

— Постойте же, граф! Речь идет о человеческих жизнях!..

— Во-первых, я не граф! И вообще, я ничего не знаю! — продолжал кричать Миронов, брызжа слюной. — Всю войну речь ведут со мной о чужих жизнях! Почему никто не подумает о моей! Всё! Я уезжаю в тихие края!.. Вы уже заставили меня однажды помочь вашим товарищам, хватит! Я не большевик и вообще не политик! У меня мирная профессия!..

— Швайген! — закричал вдруг по-немецки Доренгольц: когда он бывал в сильном нервном возбуждении, то перемежал русские и немецкие слова и даже целые фразы. — Молчать! Зи ист айне зельбстштухтер! Да-да! Вы эгоист! Дер шмутц! Дерьмо! Слушайте господина офицера!

— Какой он господин офицер! — возмутился Миронов. — Обыкновенный красный командир, а если точнее — чекист!

— Их вайст нихт! Пусть он будет и красный! Но он — офицер!

Нечесаные седые волосы Доренгольца упали ему на лицо. Белесые глаза налились алой бычьей мутью, казалось, он вот-вот схватит один из револьверов и разрядит его в «графа». Он вновь превратился в полновластного хозяина имения, который собственными нервами, потом и кровью, не щадя людей, налаживал в этих диких степных краях образцовое хозяйство и внедрял в сознание вольных запорожцев столь необходимый «орднунг» — порядок.

— Мы поедем вместе! — сказал Доренгольц. — Я провожу вас до границ своей земли. Это верст десять. Зато оттуда будет прямая дорога до Волновахи… Я вам все расскажу. Да-да, я расскажу, к кому вы сможете обратиться в пути за помощью и чей дом вам лучше объехать стороной.

Вся эта сцена разыгралась мгновенно, и Кольцов наконец перевел дух, уяснив, что все устраивается не самым плохим образом. Но при всем при этом он понял, что должен действовать решительно и показать Миронову свою власть, иначе от него в пути можно ожидать немало неприятных сюрпризов.

— Я реквизирую вашу упряжку вместе с вами, — сказал он Миронову. — Вас назначаю ездовым.

— Подчиняюсь грубой силе, — обреченно ответил Миронов. — Но всем нам не хватит места.

— Тогда выбросим этот большой чемодан.

— Это нельзя. Тут мой профессиональный инструмент. Иностранное производство, выплачены большие деньги…

— Что за инструмент?

— Рулетка, — потупился Миронов. — Красное дерево, лак! А какая раскрутка!..

— Я надежно ее спрячу, — проявил снисходительную доброжелательность Карл Иоганнович, он уже начинал догадываться о профессии Миронова. — Давайте!.. — И потащил чемодан во флигель.

— Но какой идиот заставит меня снова оказаться здесь! — почти жалобно прокричал вслед Доренгольцу Миронов. — Ферштейн, герр Доренгольц?

Вскоре они выехали с заросшего двора. Конек Кольцова бежал на привязи. Карл Иоганнович надел широкополую шляпу, прикрыв свои седые космы. Со стороны это выглядело деловой поездкой коммерческих людей по торгово-обменным делам. Обычное на юге дело. Кольцов по этому случаю тоже напялил какой-то картузик, который еще с довоенных времен завалялся во флигеле.

Лошадка «графа» бежала достаточно резво, везя линейку с увесистой поклажей и тремя ездоками. Но это было только начало. Впереди еще около сотни верст, которые лошадке сдохнуть, но не выдержать.

Между тем счет времени шел уже даже не на часы…

Одно утешало Павла: скоро наступят сумерки и ночь скроет их. Более того, темнота уравняет их в скорости передвижения с махновцами. А они, наверное, уже тоже выехали к Волновахе. Начинался бег наперегонки!..