На следующее утро в девять тридцать, изменив голос, я позвонил к нам в офис и, назвавшись оператору на коммутаторе Гарри Карсоном, сказал, что я свидетель, с которым пытался связаться Дональд Лэм, и спросил, можно ли позвать к телефону мистера Лэма.

Девица на коммутаторе ответила, что она свяжет меня с секретаршей мистера Лэма, и через несколько секунд я услышал голос Элси Бранд.

Некоторое время я выдавал себя за Гарри Карсона на тот случай, если меня подслушивают на коммутаторе, но мой измененный голос не смог одурачить Элси.

— Где же вы сейчас, мистер… Карсон? — спросила она.

— На работе.

— А где именно?

— Лучше тебе не знать этого.

— Берта вопит как зарезанная.

— Пусть себе вопит.

— Но она уволит меня, если узнает, что я разговаривала с тобой и не сказала ей, где ты находишься.

— А где я нахожусь?

— Ну, я… я не знаю. Ты же мне не говоришь.

— В том-то и дело. Вот ты и не знаешь. Околачивается вокруг нашего офиса Фрэнк Селлерс?

— Только этим и занимается! — воскликнула она. — Он дважды заходил сюда за последние полчаса.

— И Берта хочет знать, где я, гм… а?

— «Хочет» не то слово!

— Ладно. Вот что ты услышала от меня. Звонил из города. Сказал, что очень хотел бы переговорить с Фрэнком Селлерсом, что пытаюсь найти его, поэтому и позвонил в офис, чтобы узнать, там ли он. Ты ответила, что его нет и что Берта Кул желает поговорить со мной, а я ответил, что просто не могу тратить время на разговоры с ней до тех пор, пока не поймаю Селлерса, так как у меня для него очень важная информация.

— А что еще передать?

— А то, что я повесил трубку.

Так я поступил, прервав разговор.

Затем сел и начал ждать.

Ждать и догонять — всегда действуют на нервы, а самое обидное — это то, когда вы ожидаете понапрасну.

Как однажды сказал мне один из моих друзей: «Если ждешь важного телефонного звонка, то не сиди у телефона, а иди в ванную».

Ничего не дождавшись, после полудня я снова позвонил в наш офис.

— Какие новости, Элси?

— Берта писает кипятком.

— И пар идет?

— Лучше не спрашивай!

— Мне кто-нибудь звонил или искал?

— Очень многие.

— А кто искал?

— Какая-то женщина. Сказала, что предпочитает не называть себя, но подождет твоего прихода.

— Высокая блондинка с…

— Нет, жгучая брюнетка.

— Молодая, старая?

— На вид от двадцати восьми до тридцати лет.

— Как она выглядела?

— Как конфетка.

— Так и не сказала, что ей нужно?

— Нет.

— Долго ждала меня?

— Целый час. Вопреки моим заверениям, она почему-то была уверена, что ты придешь. Некоторое время находилась в приемной, затем зашла ко мне и поинтересовалась, звонил ли ты.

— И ты ей наврала?

— Могла бы без зазрения совести. Только ты же не звонил, так что врать было незачем.

— А что еще можешь сообщить о ней?

— Цвет чулок, духи, которыми она пользуется, где покупала свои сумочку и туфли. Знаю, что была замужем и развелась, что у нее есть дружок, за которого не прочь выйти замуж, но он помалкивает об этом. И возможно, так и не сделает ей предложения. Она вполне откровенно призналась мне, что заарканить его довольно трудно…

— Короче, — прервал я, — обычный бабий треп.

— Попал в точку!

— А что ты рассказала о себе?

— Ничего.

— Где вы болтали: у тебя в конуре или в приемной?

— В моей комнатушке. За неимением места ей пришлось присесть на край стола, чтобы пооткровенничать… Ножки у нее что надо!

— О’кей. Думаю она вернется.

Повесив трубку, я вновь занялся ожиданием.

И опять ровным счетом ничего!

В три часа дня я позвонил Берте Кул.

— Где, черт подери, ты сшиваешься? — рявкнула она.

— По уши в деле.

— В каком деле?

— Это не телефонный разговор.

— Селлерс пытается добраться до тебя. Ему есть о чем с тобой поговорить.

— И я бы хотел встретиться с ним, но мне нужно перед этим залатать пару дыр в своей версии.

— Мне тоже нужно поговорить с тобой.

— О чем же?

— Дональд, я хочу быть уверенной на сто процентов, что мы не утаиваем от полиции никакой информации.

Селлерс подвел черту. Если мы не скажем ему, кто наш клиент, нас оставят без лицензий. Он согласен даже на то, чтобы мы сообщили эту информацию устно и без свидетелей, и пообещал держать в тайне, от кого получил эти сведения, но если мы намерены играть в молчанку, то они под тем или другим предлогом прикроют нашу лавочку. Дал понять, что полиция не потерпит, чтобы в таком важном деле, как убийство, частные детективы водили их за нос.

— Когда он сказал тебе это?

— Вчера после обеда и повторил сегодня в девять часов утра.

— И ты раскололась?

— Нет.

— Был ли он во второй половине дня?

— Нет, не был.

— Звонил?

— Тоже нет.

— Значит, ты все же раскололась.

— Ничего подобного.

— Берта, не ври!

— Черт с тобой, раскололась! Должна же я спасти свою шкуру!

— Вот как? А я-то ломаю голову, почему Селлерс не нашел меня, чтобы прижать к ногтю. Ему это уже не нужно, раз взял тебя на пушку.

Но все это неофициально. Он обеспечит нам крышу.

— Какая чушь!

— У меня не было выхода! Пахнет жареным. Ты читал о том, что творилось вчера в суде?

— Нет, а что?

— Окружной прокурор пытался взять отсрочку из-за смерти Ронли Фишера. Защита встала на дыбы. Кончилось тем, что суд предоставил прокуратуре сорок восемь часов для назначения нового представителя обвинения и на его ознакомление с делом. Похоже, что все думают, что Фишер что-то раскопал, нашел какого-то потрясающего свидетеля, которого собирался представить суду. Окружной прокурор не может допустить проиграть процесс против Клиффса, а полиция — чтобы убийство Фишера осталось нераскрытым. Заглядывают через лупу под каждый камешек, трясут всех подряд.

— Ну, — заметил я, — это только подтверждает твои слова о том, что нам не по зубам тягаться с полицией.

— Как и о том, что тебе не мешало бы немного сбить спесь и хотя бы убедить Фрэнка Селлерса, что ничего не скрываешь, — ну и помочь ему, что ли, своей смекалкой.

— Моя смекалка до сих пор была ему до лампочки.

— А вот теперь понадобилась.

— Перебьется!

— Сам-то ты где?

— Не скажу!

— Черт тебя подери — что это еще за фокусы. Как это «не скажу»? Я же твой партнер. Ты не можешь…

— Ты передашь Селлерсу.

— Ну и что?

— Я еще не готов к встрече с ним.

— Зато он готов… Спит и видит!

— Этого-то я и боюсь, — ответил я и повесил трубку.

День тянулся ужасающе медленно.

Ничего не происходило. Словно затишье перед бурей.

Я включил радио. Передавали, что суд по делу Стонтона Клиффса и Мэрилен Картис по обвинению в убийстве жены Клиффса возобновится завтра, и что окружной прокурор назначил для участия в процессе своего нового помощника, и что полиция отрабатывает версию, будто Ронли Фишер опрашивал пока еще не известного свидетеля по этому делу, когда его настигла смерть.

В четыре часа дня я решил, что сыт по горло ожиданием. В комнате стоял телевизор, и, опустившись на пол, я прикрепил к нему снизу с помощью клейкой ленты добытые мною отпечатки пальцев.

Упаковав свою сумку, я уже собрался уходить, когда в дверь тихо постучали.

Я подошел и открыл дверь.

Мне не доводилось видеть Карлоту Шелтон во плоти, но ее фото встречал в прессе неоднократно.

Плоть у нее была на загляденье.

Сделав вид, что совершенно застигнут врасплох, я промямлил:

— Вы… откуда же… Я… Добрый день!

— Добрый день, — отозвалась она. — Позвольте мне, пожалуйста, войти?

Переступив порог, она закрыла дверь за собой и стояла, заложив руки за спину, пристально меня разглядывая. Затем улыбнулась. Казалось, в этой блондинке с длинными ногами жизнь бьет ключом. У нее глубокие, голубые глаза, а на губах играла обещающая улыбка.

— Что ж, Дональд, — сказала она.

— Вы знаете, кто я?

— Конечно же знаю, и кто вы, Дональд, и чем занимаетесь. Теперь ответьте, Дональд, что вы пытаетесь пришить мне? Я Карлота Шелтон.

— Уверяю вас, что ошибаетесь!

Она приблизилась с присущей ей похотливой грацией, которая привлекала внимание к ее походке.

— Не возражаете, если я присяду? — спросила она и, не дожидаясь ответа, опустилась в кресло, положив ногу на ногу. — Вы задаете слишком много вопросов.

Вам так не кажется, Дональд?

— Но если ничего не спрашивать, то ничего и не узнаешь.

— Тоже верно, Дональд, но излишнее любопытство может обернуться для вас нежелательными последствиями… Здесь немного жарко. Не возражаете, если я сниму свой жакет.

— Поступайте, как вам заблагорассудится.

— До какой степени мне это не возбраняется?

— На ваше усмотрение.

— Ловлю на слове.

Она скинула жакет, подошла ко мне вплотную, обняла за поясницу и с напускной искренностью взглянула в глаза.

— Дональд, вы ведь не станете причинять вреда женщине, не так ли?

— Нет, если могу обойтись без этого.

Руки ее соскользнули с моей поясницы на бедра.

Она еще плотнее прижалась ко мне.

— Я всегда благосклонна к моим друзьям, но ненавижу своих врагов.

— И правильно поступаете.

Она прижала к своим мои бедра, а затем вдруг отступила, расстегнула молнию и выскользнула из платья.

На ней остались трусики, бюстгальтер и чулки, а столь красивых ног, как у нее, мне еще, пожалуй, видеть не доводилось.

Она небрежно перекинула платье через спинку кресла и произнесла:

— Дональд, теперь убедились, что я люблю своих друзей?

Карлота приблизилась ко мне, вызывающе покачивая бедрами. Затем, пригнув мою голову левой рукой, внезапно ногтями правой впилась мне в лицо и провела ими по щеке, как граблями, отскочила, вскрикнула, затем схватила стакан и запустила в меня. Тут же подняв руку, рванула бюстгальтер, и он повис на одной правой бретельке.

Распахнулась настежь дверь. В комнату ворвались трое здоровенных мужчин.

— Хватайте его! — визжала она. — Хватайте же!

Один из них размахнулся, нацелившись мне в подбородок. Я попытался поднырнуть под удар, и его кулак заехал мне в лоб. Двое других схватили меня за руки. На моих запястьях защелкнулись наручники.

— Он пытался напасть на меня, — взвизгнула она и, рыдая, рухнула на кровать.

— Попался, приятель? — спросил один, обжигая меня взглядом. — Что теперь скажешь?

Я чувствовал, как кровь стекает по лицу и капает на рубашку.

— Можете обыскать меня, — ответил я. — Она вошла сюда пару минут назад и…

Карлота приняв сидячее положение, подняла свисавший с ее плеча бюстгальтер, натянула его и завопила:

— Он пытался шантажировать меня. Написал это письмо с угрозами. Я дала ему деньги. На это я пошла, но когда он захотел… захотел меня, то отказалась наотрез, и он пытался меня изнасиловать. Говорил, что не решусь позвать на помощь.

— Так он взял деньги? — спросил один.

— Конечно. Что же, по-вашему, ему было нужно?

Вернее, служило основной целью. Они у него в правом кармане.

Я сразу вспомнил, как она ощупывала мои бедра, когда прижималась ко мне.

Один из мужчин запустил руку в задний карман моих брюк и вытащил оттуда пачку аккуратно сложенных и перетянутых резинкой банкнотов.

— Верно, вот и деньги, — произнес он.

— Лучше проверьте их номера и убедитесь, — предложила она, подтягивая бюстгальтер.

После этого поднялась с кровати и, ничуть не смущаясь своего вида, прошла к креслу, подхватила свое платье, встряхнула и с сожалением оглядела.

Оно было порвано, хотя прежде казалось целехоньким.

— Вам придется раздобыть мне несколько английских булавок. В таком платье нельзя показаться.

Один из мужчин попросил:

— Позвольте взглянуть на письмо?

Раскрыв сумочку, которую, когда вошла, положила на кровать, Карлота вынула письмо и вручила ему.

Тот пихнул мне его чуть ли не под нос.

— Вам оно знакомо? — обратился он ко мне.

Это был лист бумаги дюйма на три короче обычного, а неровная линия сверху говорила о том, что в этом месте находился текст заголовка, который был затем оторван.

На лист были наклеены слова, вырезанные из газет и журналов:

«ЕСЛИ ВЫ ЗНАЕТЕ, ЧТО ДЛЯ ВАС ХОРОШО, ТОГДА ДЕРЖИТЕ ЯЗЫК ЗА ЗУБАМИ, ВСТРЕТЬТЕСЬ СО МНОЙ И ПРИНЕСИТЕ ДЕНЬГИ».

— Впервые вижу, — заявил я.

— Врет и не краснеет! — услышал я в ответ.

— А вы-то сами в этом деле под каким соусом? — спросил я. — Что, так и стояли под дверью, ожидая пока она не выскочит из платья?

— Не умничай, приятель. Я полицейский.

— А двое других?

— Я частный детектив, — представился второй. — Детективное агентство «Черный ястреб».

— А я ее друг и телохранитель, — сказал третий.

— Храните ее тело для себя или для других? — спросил я.

Вместо ответа этот тип наотмашь ударил меня по лицу. Брызнула кровь из глубоких царапин.

— Хватит, — приказал полицейский. — Никакого насилия, если только он не выкинет какой-нибудь фортель, а тогда я сам без вас управлюсь.

— Это скользкая, как угорь, продажная ищейка, которая вынюхивает информацию, а потом пытается использовать ее для шантажа, — заявила Карлота.

— Ну и что же я вынюхал?

Она премило улыбнулась.

— Знаю, что полицейские не жалуют шантажистов и поэтому на моей стороне. Я лучше сама обо всем тет-а-тет расскажу окружному прокурору, если дойдет до этого.

Я глянул в ее лживые глаза и спросил:

— Хорошо, а что, если я сам все расскажу?

На какое-то мгновение в ее глазах мелькнул испуг.

Затем она со злобой произнесла:

— Только попробуйте опорочить мою репутацию, и я обещаю, что сотру вас в порошок.

— Теперь сами видите, кто нуждается в телохранителе.

Вмешался полицейский:

— Хватит, Лэм, вы задержаны и поедете с нами.

— Могу узнать — за что?

— За вымогательство.

— Давайте проверим номера купюр, — предложил кто-то из них, — пока мы все здесь.

Полицейский кивнул и вытащил из кармана деньги.

В пачке оказалось десять стодолларовых банкнотов.

Полицейский зачитывал номера, а другой проверял их по списку.

Покончив с этим и положив деньги в карман, коп распорядился:

— Все, Лэм, пошли.

— Так вы меня знаете?

— А то как же? — буркнул полицейский. — Черт возьми, знаем как облупленного. Забыли, что на улице стоит ваша машина с регистрационным сертификатом на рулевой колонке, а здесь, в мотеле, записались под своим настоящим именем, тут к вам не подкопаешься, но вы попались с поличным на шантаже и, возможно, на попытке к изнасилованию.

— Давайте на чистоту! Она пришла сюда, чтобы расплатиться со мной. Вы, ребята, поджидали за дверью.

Заслышав сигнал, ворвались, сцапали меня и нашли в кармане деньги… правильно?

— А что, разве нет? — спросил полицейский.

— Платье ее оказалось перекинуто через спинку кресла так аккуратно, что совсем не было заметно, что оно разорвано. Бюстгальтер висел на одной бретельке. Лицо мое в кровь расцарапано. Если вы находились за дверью, ожидая ее сигнала, почему же она не позвала вас, когда я начал срывать с нее платье? Зачем же ждать, пока бюстгальтер не будет сорван, а мое лицо расцарапано? Почему бы ей не позвать вас, когда заварушка только начиналась?

Полицейский захлопал глазами.

— Все случилось слишком быстро, — вмешалась Карлота. — Я растерялась. Забыла про сигнал.

Не замедлил вмешаться и ее дружок.

— Довольно. Если вы намерены безнаказанно позволять этому типу ее оскорблять, вы, представитель власти, тогда я сам лично дойду до вашего шефа, и тогда вам не поздоровится. Это так же верно, как то, что меня зовут Гарден К. Монрой. Не будет преувеличением сказать, что пользуюсь некоторым влиянием в этом городе… а возможно, и во всем штате.

Карлота подарила ему улыбку, полную обещаний.

Полицейский обратился ко мне:

— Я не задерживаю вас за попытку изнасилования, пока еще нет, а забираю за вымогательство. Выходите.

Здесь нам больше делать нечего.

Меня провели вниз в полицейскую машину.

Коп доложил по рации:

— Только что накрыл Лэма в мотеле «Эджемаунт».

При нем оказалась тысяча меченых долларов. Поторопитесь с ордером на обыск.

— Что еще за ордер на обыск?

Ответа я так и не получил.

На мне все еще были наручники. Полицейский сидел за рулем. Двое других и Карлота висели у нас на хвосте в другой машине.

Страж порядка явно не торопился. Он подолгу торчал возле каждого светофора и тщательно соблюдал все правила уличного движения. Наконец остановил машину возле тротуара и сообщил:

— Хочу купить газету.

Подозвав мальчишку-разносчика, он купил газету и углубился в чтение.

— Тише едешь — дальше будешь, — философски заметил я.

— Заткнитесь.

Через некоторое время он опять вышел на связь:

— Спецмашина номер 16. Есть донесение?

— Только что поступило, — ответил диспетчер. — Вот для вас сообщение. В письменном столе офиса найден обрывок письма.

— Вас понял, сейчас привезу Лэма.

Полицейский дал отбой, и с этого момента наша езда перестала напоминать черепашьи бега.

Когда мы приехали в управление, с меня сняли отпечатки пальцев, оформили должным образом, провели наверх и поместили в камеру.

Десять минут спустя ввалился Селлерс.

— Привет, малыш.

Я промолчал.

— Пытался малость подзаработать на шантаже, ну и ну?

— Что навело тебя на эту мысль?

Он издал смешок и ответил:

— Ладно, раскрою карты. Видишь это письмецо?

Он расправил сложенный листок с наклеенными словами, вырезанными из газет и журналов.

— Вижу.

— А видишь этот оторванный кусок бумаги с напечатанными буквами?

Он вынул из бокового кармана оторванную верхнюю часть листа, показал мне и затем приложил по линии отрыва к письму с наклеенными словами. На верхней части листа красовался титул нашего с Бертой Кул агентства.

Обе части точно сошлись. Слова были наклеены на нашем фирменном бланке.

— Оторванный кусок, — продолжил он, — был найден в твоем письменном столе у вас в офисе. Боже, какая беспечность! Зачем же трудиться в поте лица и вырезать слова из газет, чтобы тебя не нашли по почерку, а потом просто оторвать начало бланка с заголовком и сунуть к себе в ящик.

Чертовски глупо, не так ли? — спросил я.

— С такими ловкачами, как ты, подобное случается часто. Вы всегда думаете, что хитрее всех, а потом оказывается, что дурее вас никого и нет.

— Да, это такая дурь, что сразу в глаза бросается, — согласился я. — Так ловко сработано, что можно и впрямь принять за большую глупость.

Селлерс прищурил глаза.

— На что ты намекаешь?

— Суди сам. Ты давно уже знаешь меня. Мог ли я оказаться дураком до такой степени?

— Черт возьми, не знаю. Но против фактов не попрешь.

— Вот именно. А ты прешь, и все только потому, что факты тебе подсунули шиворот-навыворот. Вот и принял желаемое за действительное.

— А какова твоя версия?

— У меня ее нет.

— Лучше бы, черт возьми, для тебя, чтобы она была.

— Всему свое время.

— Послушай, Лэм, — сказал Селлерс, — вряд ли тебе стоит так петушиться. Мне хотелось бы жить с тобой в мире, да ты сам постоянно нарываешься на неприятности.

— Зачем толочь воду в ступе, а требую, чтобы меня доставили к ближайшему незанятому судье.

— Но, выслушай, Лэм, это тебе ничего не даст. Ты над чем-то работаешь, и у меня есть подозрение, что возможно… скорее всего, так оно и есть… ты занимаешься убийством Фишера… Ладно, у нас были в прошлом стычки, но кто старое помянет… Что нам мешает теперь стать друзьями, а ведь сейчас я как раз в таком положении, что мог бы… скорее, даже могу выручить тебя.

— Да, пожалуй, мог бы.

— А теперь ответь, зачем тебе понадобилось шантажировать эту фифочку?

— Как я понимаю, вы нашли у меня в кармане тысячу меченых долларов.

— Правильно понимаешь. Теперь расскажи, как они там оказались?

— А как по-твоему? Она подсунула их мне в карман, когда прижималась, обхватив мои бедра руками.

Он рассмеялся:

— В ее изложении это выглядит совсем по-другому.

— Так это не она тебе рассказывает, а я.

— Что ты хочешь, чтобы я вот так вот, не зная всего, — ведь ты отказываешься говорить — взял и тебе поверил.

— Я хочу, чтобы меня доставили в ближайший суд.

— И притом немедленно, — поддразнил он. — Ты забыл это добавить.

— Спасибо, что напомнил.

— Так ты можешь здорово усложнить себе жизнь, малыш.

— А ты хочешь держать меня здесь, чтобы я облегчил твою?

— Мы могли бы при желании облегчить жизнь для нас обоих.

Тут я услышал, как щелкнул замок, затем шарканье шагов по коридору, и моим взорам предстала Берта.

— Что за черт! — воскликнула она.

— Привет, Берта, — нехотя произнес Селлерс.

Берта взглянула на меня:

— Хорош — нечего сказать! Сам дьявол тебя не узнает. Лицо все в крови, да и рубашка — тоже.

— Копы постарались, — отозвался я.

— Ну и сукин же ты сын! — вырвалось у Селлерса.

Берта гневно уставилась на него.

— Случилось так, что он не нашел общий язык с некой леди, — пояснил Селлерс.

— Ты совсем оборзел, Фрэнк, натравил своих шавок с ордером на обыск в наш офис, а те и рады стараться: перевернули там у нас все вверх тормашками.

— Так уж и все? — возразил Селлерс. — Мы обшарили только письменный стол Дональда, вытряхнули ящики и нашли то, что требовалось доказать.

Вынув из кармана две части бланка, он сложил их и показал Берте.

Берта с минуту разглядывала обрывки, а затем обратила свой взор на меня. Глаза ее были жесткими и сверкали.

— Более того, — продолжал Селлерс, — у него нашли тысячу помеченных баксов.

— Кто расцарапал твою физиономию, — поинтересовалась у меня Берта.

— Карлота Шелтон.

— На твоем месте я бы не стал называть ее имя, — заметил мне Селлерс.

— Это еще почему?

— Возможно, она не захочет возбуждать против тебя дело. Постарается избежать огласки.

— Скажите ей, что в таком случае это сделаю я.

Теперь на меня уставился и Селлерс.

— Какого дьявола, она тебя так отделала, — не унималась Берта.

— Он сорвал с нее платье.

Берта расхохоталась.

Что же в этом смешного? — недоуменно спросил Селлерс.

— Ты никогда не пробовал наброситься на длинноногую спортсменку, — спросила Берта, — которая занимается теннисом, плаванием, водными лыжами и верховой ездой?

— Что-то не припомню.

— Тогда при случае попытайся! Нечего тут рассиживаться, Дональд, пошли на выход. Ты мне и так уже, черт подери, влетел в копеечку.

Что все это значит? — опешил Селлерс.

Пять тысяч долларов залога, — бросила Берта.

— Кто же раскошелился?

— Кто же, кроме меня?

— Дьявольщина! — взвыл Селлерс. — Ты что, рехнулась?

— Теперь выслушай меня, Фрэнк Селлерс. Всякий раз, когда ты станешь врываться в мой офис с ордером на обыск, то заруби на носу, что даром тебе это не пройдет — ответные действия последуют незамедлительно. Я ни перед чем не остановлюсь. А пока вот тебе квитанция о внесении залога. Открой-ка эту дверь и выпусти нас отсюда!

Селлерс прошел к двери и рявкнул:

— Эй, Тарнки!

— Иду, — раздалось в ответ, в коридоре послышались шаги, щелканье замка. Затем дверь камеры распахнулась, и я обрел свободу.

— Боже, — сказала мне Берта, — ну и видок у тебя!

— Догадываюсь. Кстати, нам еще пригодится эта рубашка как доказательство зверского обращения полицейских с задержанными.

— Думаю, что сумма залога — чертовски мала, — в сердцах заметил Селлерс.

У Берты вырвалось непечатное словцо, явно не из лексикона леди.

Селлерс провел нас туда, где мне вернули мои вещи.

— У меня здесь внизу одна из наших машин, — сказала Берта.

— Помни, Дональд, ты бы мог попасть в серьезную передрягу на том, с чем тебя застукали, — предупредил Селлерс.

— А что, разве он в нее еще не попал? — спросила Берта.

— Это еще цветочки. Главное, чтобы ничего не просочилось в газеты.

— Когда можно ожидать слушание моего дела? — спросил я.

— Между нами девочками, не думаю, что эта ягодка собирается подавать в суд.

— Пошли, — предложил я Берте.

Мы вышли из тюряги под пристальным взглядом Селлерса.

Берта села за руль.

— Чего ты добивался, черт подери? — спросила она.

— Спроси, что полегче!

— Мог бы ты себя видеть! Тебе нужно заскочить в свою квартиру и обработать лицо каким-нибудь антисептиком. Боже, надо же так впиться ногтями!

— Все было подстроено заранее.

— Открыл Америку! Но что побудило ее пойти на провокацию?

— То, чем я занимался.

— И чем же ты занимался, скажи на милость?

— Проверял отпечатки пальцев.

— Какие отпечатки?

— Которые обнаружил в номере мотеля.

— Кому же они принадлежат?

— Пока обнаружил отпечатки четырех или пяти человек.

— Значит, Карлетон Аллен был там не один с этой девицей?

— Карлетон Аллен находился там, но кроме него были и другие.

— Как ты об этом узнал?

— Проник в кабинет Аллена и поработал над его письменным столом. Вот как у меня оказались его отпечатки, и я смог убедиться, что он и Шейрон Баркер действительно находились в номере. Теперь, пожалуй, перейду к тому, что меня беспокоит.

— К чему же?

— В номере оказались отпечатки и Ронли Фишера.

— Черт! — воскликнула Берта, и у нее отвисла челюсть.

— Можно предположить, конечно, что Ронли Фишер, Шейрон Баркер и Карлетон Аллен назначили там встречу.

— Так, наверно, и было на самом деле.

— Не обязательно. Понимаешь, по отпечаткам не определишь время, когда их оставили. Ронли Фишер мог провести там первую половину вечера с девушкой, а затем уехать. В этом случае мотель мог заменить постельное белье и вновь сдать номер.

— Разве так бывает?

— В твоем-то возрасте — и задавать такие вопросы!

— Я хотела сказать, в таких шикарных мотелях, как «Постоялый дворик».

— Во всех мотелях это практикуется. Зачем пустовать номеру, если постояльцы выписались.

— Но если так, тогда выходит, что Ронли Фишер оказался там со своей милашкой.

— Кто-то с ним был, и его наверняка видели, когда он выписывался, укладывал вещи в машину и уезжал.

— Кто же, например?

— Ночной дежурный из службы охраны мотеля.

— И ты с ним говорил?

— Нет.

— Почему же?

— Это сделали за меня полицейские. Они вывернули его наизнанку.

— Тогда ему пришлось выложить копам все, как на духу.

— Если бы?

— Зачем ему скрывать?

— Репутация мотеля — это не фунт изюму!

— Думаешь, ради этого он наврал полиции?

— Такое бывало, и не раз.

— И кто же, по-твоему, находился в номере с Ронли Фишером?

— Подкинь меня к мотелю, где меня сцапали, я заберу свои монатки и машину агентства. Потом и поговорим.

— Не забудь про свою физиономию, — заметила Берта. — Ее срочно надо обработать антисептиком. Достань немного перекиси водорода и ваты, но тебе также понадобится и чистое белье. У тебя вся одежда в крови. Как же тебя угораздило угваздаться с ног до головы?

— Один из этих типов ударил меня по лицу, когда оно кровоточило.

— Сукины дети!

Я подсказал Берте, как ехать, и она двинула к мотелю «Эджемаунт».

— Пошли со мной, — сказал я ей, когда мы прибыли.

Она вылезла из машины и направилась со мной в мотель.

К нам вышел сам управляющий.

— Не думаю, что нам следует и далее сохранять за вами номер в нашем отеле, мистер Лэм.

— Но я уже здесь, и мой номер оплачен до завтра.

— Мы сохраняем за собой право выселять тех, кто не вызывает у нас доверия.

— Что же во мне подозрительного?

— Мы не желаем иметь у себя постояльцев, которые набрасываются на женщин.

— А что, разве я пытался наброситься на женщину?

— Так заявляет полиция. К тому же вы еще и шантажист.

— И по этой причине вы собираетесь выселить меня?

— Да, — сказал он как отрезал.

Тогда я обратился к Берте:

— Хорошо, ты свидетель. Запомни вот что, когда мы обратимся в суд. Меня выбросили из номера по двум причинам: нападение на женщину и шантаж.

Лицо управляющего побледнело.

— Обождите минуту, — взмолился он. — О чем вы говорите? Какой суд?

— Я выдвину против вас обвинение на пятьдесят тысяч долларов за оскорбление личности, еще на пятьдесят — за выселение из номера и вчиню иск на сто тысяч на покрытие судебных издержек.

Управляющий судорожно сглотнул.

— Как же вас выпустили на свободу?

— Позвоните в полицию и поинтересуйтесь.

— Прошу вас сюда, пожалуйста, — пролепетал бедняга.

Проводив нас в офис, он снял ключ со стенда и не говоря ни слова вручил его мне.

Подойдя к своему номеру, я раскрыл дверь и отступил, чтобы пропустить Берту.

Я нашел стакан, которым Карлота запустила в меня.

Он ударился о постель, отлетел к стене и скатился на пол за кроватью.

Придерживая пальцами изнутри, я поднял его, открыл свою сумку, достал порошок для снятия отпечатков пальцев и принялся за работу.

Когда мне удалось выделить пару отличных отпечатков, я вынул липкую ленту, чтобы завершить работу.

— Черт подери, чем ты занимаешься? — спросила Берта.

— Прижимаю ленту. Собираюсь перенести на нее все эти пальчики.

Покончив с этим, я прикрепил кусок ленты к картону.

— Поезжай в офис, — сказал я Берте. — Я умоюсь и двину следом за тобой.

Берта ехала в своей машине, а я — в своей. Когда мы добрались до места, там надрывался телефон. Ответила Берта, но тут же передала трубку мне.

— Это тебя.

Я взял рубку.

— Лэм слушает.

Это был Фрэнк Селлерс.

— У меня для тебя новости, малыш. По-моему, стоит сотрудничать с полицией и иметь друзей, которые души в тебе не чают.

— Что же это за хорошие новости? И чем вызвано столь бурное изъявление дружеских чувств?

— Дело против тебя прекращено, и Берта может забрать свои кровные пять тысяч баксов обратно в любое время.

— Хорошо, — сказал я, — а как насчет той тысячи?

— Какой еще тысячи?

— Десяткой сотенных купюр с записанными номерами, те, что вынули из моего кармана.

— Ну, это же доказательство.

— Доказательство чего?

Он смешался.

— Ну… ну, черт возьми, доказательство, и все тут.

Детективное агентство «Черный ястреб» записало все номера банкнотов, поэтому не может быть никаких сомнений, чьи они по праву.

— Эту тысячу я получил в качестве гонорара. Хочу, чтобы мне ее вернули.

— Что за бред сивой кобылы, малыш? Какой к черту гонорар за шантаж?

— Кто сказал про шантаж?

— Карлота Шелтон.

— Пусть она заявит об этом в суде.

— Ну, знаешь ли, — прокричал Селлерс в трубку. — У тебя хватает наглости требовать эту тысячу долларов? — Ну… черт бы тебя побрал, не испытывай судьбу, жалкий дурак… Если ты упрешься рогом, то поневоле заставишь ее обратиться в суд и накрутить тебе хвост.

— Эти десять стодолларовых купюр были заработаны мною в поте лица. У меня их при свидетелях вытащили из кармана, и я хочу, чтобы мне вернули обратно мои деньги.

— Побеседуй об этом с окружным прокурором.

— Не знаю я никакого окружного прокурора. Хочешь, беседуй с ним сам. Повторяю еще раз, что хочу, чтобы мне вернули эту тысячу долларов. Если ты передашь их Карлоте, я обращусь в суд и ты мне уплатишь из своего кармана.

Ты сукин сын! — крикнул Селлерс и швырнул трубку.