Я открыл чердачную дверь. В лицо вновь ударил затхлый воздух. Я оглянулся на Лиз, стоявшую у лестницы. Она кивнула и сказала:

– Давай иди вперед. Ты должен все выяснить сам.

Я включил фонарик и направил луч вверх. Там было темно – совершенно темно. Никакого намека на рассвет. Но в 1886 году был ноябрь, а не июль. Сейчас там раннее утро, поэтому вполне возможно, Фортифут-хаус все еще был погружен во тьму.

– Дэвид, – сказала Лиз. – Пожалуйста, зови, если я буду нужна.

– А я разве говорил, что ты мне не нужна? – ответил я.

– Просто хочу знать, что с тобой все в порядке.

Я не нашелся с ответом, поэтому молча поднялся по лестнице на чердак и осмотрелся. Фонарик осветил все тот же старый хлам – деревянную лошадку, школьный сундук, мебель, закутанную в обвисшие от времени простыни. Я стоял неподвижно, не отходя от перил, и прислушивался. Но не было слышно ни царапанья, ни шорканья – лишь свист ветра и крики голодных чаек.

Карлики ползут по складкам, – подумал я, – прячась в бархат, словно в мех…

Это просто игра воображения. Ты вырос на книжках про карликов, про красноногих портных, про Паулину и спички, про Каспара, который не ел суп[71]. «Я суп не буду, не хочу! Я лучше жабу проглочу!»

Я помнил, как в Суссексе мать сидела в моей спальне зимними ночами возле очага, который топили углем, и читала вслух. Я так отчетливо слышал ее голос, словно она была где-то рядом. Видел мое одеяло с зеленым рисунком, мою пижаму в зеленую полоску. Видел мои пластмассовые модели самолетов на каминной полке, неаккуратно собранные, с застывшими каплями клея.

Видел Кезию Мэйсон, закутанную в окровавленные простыни. Видел молодого мистера Биллингса, который быстро шел через лужайку, как сердитый портной. А еще Бурого Дженкина, бегущего за ним, словно когтистая и зубастая тень.

Тут я заметил, что крепко вцепился в перила, словно пытался вырвать их с корнем. И что сердце дико колотится у меня в груди. Стресс, подумал я, стресс. Слишком много адреналина. Я схожу с ума. Не вижу больше разницы между реальностью и вымыслом. Так бывает, когда переходишь грань, когда совершенно слетаешь с катушек. Это была полномасштабная, неконтролируемая, широкоформатная, цветная паранойя.

Я сделал шаг вперед, потом еще один. Мотнул лучом фонаря налево, направо, вверх, потом вниз. Дошел до люка в крыше и заглянул. Ни неба, ни звезд. Все было замуровано, как раньше, когда Гарри Мартин застрял здесь головой, храни его Господь. Я подошел к тому месту, где находился лаз, и поднял ковер. Лаз исчез. Я провел руками по голым доскам. Сомнений не было. «Шумерских врат», как называл их молодой мистер Биллингс, ведущих в 1886 год, не существовало. Мне все привиделось – абсолютно все. У меня в голове смешались детские предостерегающие байки, местные сплетни о Фортифут-хаусе и статья из «Нэшнл Джиогрэфик» о шумерских зиккуратах, и воображение создало мир таинственных незнакомцев, ведьм и путешествий во времени.

В некотором смысле я испытал даже облегчение, узнав, что все это вымысел. Я стоял со слезами на глазах посреди темного чердака, чувствуя, будто освободился от какой-то страшной ответственности. Боже, если бы Лиз не вмешалась, если бы не объяснила мне, каким странным я стал, я оказался бы в психлечебнице, где рассказывал бы дружелюбным санитарам, что Сотот хочет забрать меня. Я даже вспомнил, откуда взялось имя «Сотот» – из рассказа Лавкрафта, который я читал в школе. «Отвратительное, ужасное существо из космоса, исчадие тьмы доисторических времен, аморфное чудище со щупальцами, чье обличье состояло из мешанины шаров; несущий погибель Йог-Сотот, пенящийся, как первобытная слизь в молекулярном хаосе, вечно за пределами бездонных глубин времени и пространства»[72].

Я прошелся по чердаку, продолжая плакать. Было ощущение, как будто я родился заново – или, по крайней мере, получил прощение за все, что когда-то думал или делал. Я постучал ногой по чердачному полу в том месте, где был лаз, – точнее, где его не было. Вернулся к выходу, выключил фонарик и закрыл за собой дверь.

Лиз все так же стояла посреди лестницы.

– Ну и? – спросила она с улыбкой.

– Не понимаю, чему ты улыбаешься. Я только что узнал, что сошел с ума.

– О, Дэвид, ради бога! Ты не сошел с ума. Ты борешься со стрессом и пытаешься наладить свою жизнь. Послушай, почему бы нам не сесть на автобус, не доехать до Сент-Лоуренс, зайти в «Баддл Инн» и перекусить. Мне очень нравится этот паб.

Дэнни тоже ждал меня внизу, у лестницы. Он как-то по-взрослому, бережно взял меня за руку и вывел на террасу.

– Ты в порядке, папа?

– Конечно. Конечно, в порядке.

Он встал рядом, сцепив руки за спиной, как принц Уэльский, окинув взглядом лужайку, разросшиеся дубы и руины часовни, словно это были его владения.

– Думаешь, у нас когда-нибудь будет такой дом? – спросил он.

– Не знаю. Возможно, если все сложится хорошо.

– Я хочу, чтобы здесь была мама.

– Верю.

– А ты не хочешь?

Я покачал головой:

– Нет. Думаю, все уже позади. Кажется, маме будет лучше с Рэймондом. А мне, наверное, будет лучше с Лиз.

– Мне нравится Лиз, – сказал Дэнни, чем меня обрадовал, а потом спросил: – У чего есть две ноги и застежка молния?

– Не знаю. Две ноги и застежка молния?..

– У брюк!

Я не удержался от смеха. Не потому, что шутка Дэнни рассмешила меня. А, скорее, от облегчения. Я почувствовал, будто бремя всего мира спало у меня с плеч.

– Лиз смешная, – сказал он.

– Да?

– Лиз заставила мой рисунок танцевать.

Я посмотрел на него. И почувствовал, как под кожу забирается холодный, знакомый страх.

– Что значит Лиз заставила твой рисунок «танцевать»?

– С Милашкой Эммелин и человеком в цилиндре. Она заставила их танцевать.

– Как она это делала?

Дэнни покачал головой.

– Не знаю.

Я собирался расспросить его подробнее, когда на террасу вышла Лиз. Волосы она зачесала наверх, на ней были джинсы в обтяжку и красная футболка, не оставлявшая сомнений, что под ней нет лифчика.

– Вы готовы? – спросила она, подходя и целуя меня в здоровую щеку.

Не знаю, какое выражение лица у меня было в тот момент. Наверное, озабоченное, потому что Лиз сунула в мою руку свою ладонь, снова поцеловала и сказала:

– Ради бога, Дэвид. Мы всего лишь едем перекусить. Поторопись, иначе опоздаем на автобус.

Мы обедали на улице, под солнцем – жареная треска с чипсами, пиво «Раддлс». Я наблюдал, как Дэнни макает чипсы в томатный кетчуп, и ко мне возвратилось ощущение нормальности, словно мы снова семья.

После обеда мы вернулись в Бончерч на автобусе. Тем временем небо почернело, надвигалась гроза. Над Годсхиллом и Уайтли Банком мелькали змеиные языки молний. Когда мы выбрались в Бончерче из автобуса, воздух был наполнен сильным запахом озона, а дорогу усыпали капли дождя размером с десятипенсовую монету.

Мы с Лиз шли рука об руку, а Дэнни скакал впереди. Я чувствовал рукой ее тяжелую теплую грудь. Мне все еще с трудом верилось, что мои экскурсии в 1886 год были всего лишь иллюзией. Но, как ни странно, мне проще было поверить, что этого не происходило. И списать все на ночные кошмары. Погребение Денниса Пикеринга в море, разговор с молодым мистером Биллингсом в тени деревьев, Кезия Мэйсон, расцарапывающая мне лицо, когтистая лапа вшивого Бурого Дженкина у меня между ног.

Разве все это могло быть правдой? Разве Древние могут существовать на самом деле? Разве Лиз могла быть оплодотворена семенем, слюной и кровью и родить трех разных существ нечеловеческого вида? Я чувствовал ее рядом с собой – стройную, пышногрудую, мягкую, женственную, пахнущую домашней выпечкой и мускусным ароматом духов «Боди Шоп». Она была права. Все это – лишь моя безумная иллюзия.

Оглушительный гром расколол небо пополам, молния осветила крышу и дымовые трубы Фортифут-хауса, словно в фильме ужасов студии «Хаммер». Внезапно хлынул ливень, шипя и барабаня по лавровым кустам, и мы со всех ног припустили к крыльцу. Там нас уже ждал Дэнни, подпрыгивая и приплясывая, потому что хотел в туалет.

– Быстрее, папа!

Я открыл ключом дверь, и мы вошли в дом. Внутри было темно, сыро и пахло запустением. Я повесил мокрую куртку, прошел на кухню и открыл холодильник.

– Как насчет бокала вина? – спросил я Лиз. – Осталось немного болгарского.

– Фу. Ну ладно.

Она подошла и обняла меня за шею. Волосы у нее были мокрыми и прилипли ко лбу. Я поцеловал ее и поймал себя на мысли, что она мне нравится.

– Я должен заняться работой, – сказал я ей.

– Значит, ты решил остаться?

– Думаю, да. Хотя бы еще на какое-то время. У меня такое чувство, будто Фортифут-хаус не хочет меня отпускать.

– Думаю, это не такое уж и плохое место, – сказала Лиз. – На самом деле, я уже успела привязаться к нему.

Вошел Дэнни, продолжая возиться с молнией на шортах.

– Можно мне пойти на пляж? – спросил он.

– Дождь же идет.

– Ну и что. Я надену плавки.

Я выглянул в окно. На улице было довольно тепло. И небо над Английским каналом начинало проясняться.

– Хорошо, – разрешил я. – Только играй на камнях или на песке. В воду не заходи. Мы подойдем чуть позже.

Дэнни переоделся в свои яркие сине-желтые «гавайские» плавки, взял ведерко с совком и вышел под дождь.

– Похоже, он такой же сумасшедший, как и ты, – усмехнулась Лиз.

Я дал ей бокал вина и сказал:

– На здоровье. За безумие, в любом его проявлении.

Мы чокнулись бокалами, и Лиз поцеловала меня.

– Почему бы нам не подняться наверх? – спросила она. – Вино всегда вкуснее в постели.

Я посмотрел на нее поверх края бокала. Дождь тихо стучал по оконному стеклу и, задуваемый ветром в открытую кухонную дверь, капал на линолеум. Вдалеке грохотал гром. Три сына, – сказал мне молодой мистер Биллингс. – Один из семени, один из слюны, один из крови. Или мне все это приснилось, померещилось?

Лиз поднималась по лестнице впереди меня. Она оглянулась два-три раза и улыбнулась, убедившись, что я следую за ней. Когда мы дошли до спальни, выглянуло солнце, и вся комната озарилась ярким светом. Лиз поставила бокал вина рядом с разобранной постелью и тут же расстегнула ремень. Сбросила с себя джинсы, села на кровать и протянула ко мне руки. Сквозь прозрачный нейлон трусиков я видел темный треугольник ее лобковых волос.

Я снял рубашку, брюки и опустился рядом с ней на мятую простыню. Мы сидели лицом к лицу, как любовники на обложке книги «Радость секса», целуясь и исследуя рты друг друга. У Лиз он был со вкусом вина и не поддающейся определению, но ярко выраженной сладости, напоминавшей мне что-то далекое и неуловимое.

Она подняла руки, и я стянул с нее футболку, обнажив груди. Они тяжело качнулись у меня в руках, соски в солнечном свете были яркими, как фруктовые пастилки с мандариновым вкусом. Я принялся целовать ей груди, слегка покусывая соски. Она ворошила пальцами мне волосы, снова и снова приговаривая:

– Дэвид, я люблю тебя. Дэвид, я люблю тебя, – самым нежным шепотом, который я когда-либо слышал. Он напоминал какое-то ритуальное песнопение.

Я неловко приспустил с нее трусики. Затем нежно положил ее на спину и поднял ноги, чтобы стянуть трусики полностью. Лобковые волосы поблескивали в солнечном свете, как позолоченная проволока. Половые губы блестели от влаги. Она взяла их обеими руками и развела в стороны, раскрыв себя для меня.

Распахнулась дверь и, ой! – прошептал кто-то. Возможно, это был я.

Я освободился от трусов. Член у меня отвердел. Лиз взяла его одной рукой и принялась медленно массировать, поглаживая большим пальцем набухшую головку.

– Дэвид, ты великолепен. Я люблю тебя.

Я попытался опуститься вниз, чтобы войти в нее, но она остановила меня, сжав мой член еще крепче. Я почувствовал, как ее ногти впились мне в кожу.

– Я хочу тебя, – задыхаясь, прошептал я.

Она одарила меня насмешливой улыбкой:

– Ты можешь меня хотеть. Но я еще не решила, позволю ли тебе получить меня.

Я снова навалился на нее, чувствуя нарастающее разочарование. Она сжала мой член так крепко, что головка потемнела от притока крови.

– Лиз, мне больно!

– Тебе не нравится боль? – игриво спросила она. – Я думала, что ты из тех мужчин, которые кайфуют от боли.

Я ненадолго замешкался и снова навалился на нее. И в этот момент я почувствовал острую боль у основания члена. Опустив глаза, я увидел, что между пальцев у Лиз вытекла тонкая струйка крови. Она скользнула по тыльной стороне ее руки, образовав тяжелую, вязкую каплю, которая упала в расщелину между ее пухлых ягодиц.

Я уставился на Лиз. Она посмотрела на меня в ответ. Ее глаза словно пытались мне что-то сказать.

Один из семени. Один из слюны. Один из крови. Три вида Древних, ждущих великого Обновления.

– В чем дело? – спросила меня Лиз.

Эрекция у меня начала пропадать.

– Я хочу, чтобы ты сказала мне, кто ты, – потребовал я.

– Ты знаешь, кто я.

– Я уже не уверен. Теперь у тебя есть три вещи – семя, слюна и кровь. Возможно, ты одна из Древних, о которых рассказывал молодой мистер Биллингс. Возможно, ты одна из них.

– Дэвид, ты реально слетел с катушек.

– Да ну? А для чего эти царапины?

– Мне нравится царапаться, когда я занимаюсь любовью, вот и все. Наверное, внутри я животное.

– Животное? Или тварь?

Лиз села прямо и положила руку мне на плечо:

– Дэвид, это безумие. Извини, что поцарапала тебя. Я просто заигралась. Но нет никакой твари, нет молодого мистера Биллингса, нет Бурого Дженкина и нет Кезии Мэйсон. Все они существуют лишь у тебя в голове, Дэвид. Это всего лишь фантазии. Твое воображение.

– Этого не может быть, – возразил я. – Если они лишь игра моего воображения, почему я помню их так подробно? Я могу описать даже гравировку на карманных часах молодого мистера Биллингса. Что-то похожее на осьминога. Я был там, я ходил туда. И я уверен в этом.

Лиз обняла меня и крепко прижалась, уткнувшись щекой мне в плечо.

– Дэвид, – успокаивающе произнесла она, – я знаю, что ты думаешь, будто ходил туда. Знаю, что ты действительно веришь в это. Но этого не было. Ты никуда не ходил.

– Не знаю, – ответил я. – Не знаю, что мне думать, черт возьми!

Я встал с кровати и подошел к окну. Лиз, откинувшись на подушку, наблюдала за мной.

Небо уже прояснилось. Гроза миновала. Лишь легкая радуга светилась над разрушенной крышей часовни. По «наве» не расхаживали фигуры в цилиндрах. За кустами не шныряли сгорбленные когтистые завшивевшие грызуны в капюшонах. Я испытал облегчение от мысли, что сам создал в Фортифут-хаусе вымышленный мир – мир, в котором пытался справиться со своими проблемами, дав им лица, формы и имена.

Лиз подошла сзади и обняла меня. Я почувствовал, как ее соски трутся о мою голую спину.

– Помнишь, что я говорила тебе? – спросила она. – Ты можешь забыть Джени. Можешь научиться быть собой. Это твоя жизнь, Дэвид. Возьми ее в свои руки.

Я повернулся и поцеловал ее. Ее глаза сверкнули красным огоньком в солнечном свете. Один из крови. За окном кричали чайки. День наполнялся теплом и солнечным светом. Благословение природы, а возможно, и Бога.

– Посмотри, какая красота, – сказал я. – Когда видишь все это, хочется жить.

Но тут из-за деревьев появился Дэнни и медленно направился к дому. В одной руке он нес ведерко с совком. Другой что-то подбрасывал и ловил, подбрасывал и ловил.