Адрианополь, который турки называют Эдирне, — самый крупный после Константинополя город Османской империи. Здесь находилась резиденция султанов от Мурада I до Мехмеда II, завоевавшего в 1453 году Константинополь и перенесшего туда свою столицу. Но и позже здесь любили жить султаны, из которых больше всех известен Мехмед IV.

Из сорока мечетей города самая знаменитая Селимие, построенная Селимом II. Она больше Айя-Софии в Константинополе и обязана своим рождением известному архитектору Синану. Как оазис в пустыне, лежит она среди деревянных построек, чьи разукрашенные стены едва выступают из уличной грязи. Импозантный купол ее изнутри поддерживают гигантские сваи, а снаружи окружают четыре минарета, с балконами для муэдзинов. Снаружи идет два ряда галерей, сделанных из ценных разновидностей мрамора, с 25 окошками. Во время праздника рамадана здесь загораются 12 тысяч светильников.

Мы ехали со стороны Кыркларели и давно видели перед собой огоньки минаретов Селимие. Издали Адрианополь являл собой восхитительный вид, когда же мы оказались на его улицах, он предстал пред нами обычным восточным городом — вблизи краски его померкли я впечатления от увиденного издали забылись. Гулям, которого мы разыскивали, жил вблизи Уч Шерефели, мечети Мурада I. По ее двору, мощенному красивым мрамором, мы с грохотом проскакали. Двадцать четыре из семидесяти колонн, поддерживающих купола, были построены на сокровища иоаннитов, добытых при захвате Смирны.

Мы нырнули в густо населенный переулок и остановились перед высокой стеной с наглухо запертыми воротами. Эта стена была фасадом дома, который должен был нас гостеприимно принять.

У ворот имелось круглое окошко на уровне головы, в котором по стуку Ислы показалось бородатое лицо.

— Ты меня еще помнишь, Малем? — спросил юный стамбулец. — Открывай!

— Машалла! Аллах акбар! — запричитал тот. — Это ты, господин? Заходи скорее!

Ворота распахнулись, и мы оказались в довольно большом дворе, окруженном кольцевыми галереями. Все говорило об изрядном богатстве, в том числе и количество слуг.

— Где господин? — обратился Исла к человеку, приветствовавшему его с глубоким почтением.

Как я позже узнал, то был управляющий.

— В своем кабинете за книгами.

— Отведи людей в селамлык и проследи, чтобы их обслужили. Не забудь о лошадях.

Он взял Якуба Афара под руку и повел в кабинет хозяина. Нас же проводили в довольно большую комнату. Передняя часть образовывала нечто вроде веранды, другие же стены были покрашены в голубой цвет с золотом.

Невзирая на пыль, осевшую на нашу одежду, нас усадили на обитые зеленой тканью диваны; каждый получил кальян и по чашечке кофе, которые подавались не на подносиках, а на серебряных треножниках каждая. Все это еще раз убедило нас в том, что хозяева — больше, чем просто обеспеченные люди. Едва мы отпили по глотку, как появились Афара и Исла с хозяином. Он был высок, статен, с седой бородой, похожей на бороду Мехмеда Эмина. Весь его вид заставил нас непроизвольно подняться с диванов.

— Салам алейкум! — приветствовал он нас и поднял руки, как для молитвы. — Добро пожаловать в мой дом и считайте его своим!

Он подошел к каждому и пожал ему руку, потом с обоими своими родственниками присел рядом с нами. Ему тоже принесли кофе и трубку. Мы были представлены ему Ислйй. Он долго рассматривал меня, потом снова пожал руку и держал ее в своей с минуту.

— Ты, наверное, не догадываешься, что я тебя знаю, эфенди, — произнес он. — Исла мне много о тебе рассказывал. Он тебя очень любит, и мое сердце ты тоже покорил, хотя мы и не виделись.

— Господин, твои слова наполняют мою душу легкостью, — ответил я. — Мы сейчас не в пустыне и не на равнинах с бедуинами, и потому не всегда наверняка знаешь, что тебя хорошо примут.

— Да, добрые обычаи наших предков теряются из года в год, особенно в городах. А пустыня — место, где рождается дух взаимопомощи, Аллах посадил там ветвь любви к ближнему. В городе чужестранец чувствует себя обездоленнее, чем в Сахаре, где подчас нет крыши над головой. Ты ведь был в Сахаре, как я узнал, разве я говорю неправду?

— Аллах везде, где человек несет в душе веру, Я жил в городах с миллионами жителей и я жил в пустыне, где каждое жилище удалено от другого на многие мили, но нигде я не опасался остаться один, ибо знал, что рука Господа ведет меня.

— Эфенди, хоть ты и христианин, но достоин того, чтобы принять ислам, вера Пророка — и твоя вера. Исла сообщил мне, что вы приехали, чтобы уберечь меня от больших потерь. Давай обсудим это!

— Подробнее он тебе ничего не рассказывал?

— Нет, не успел, мне нужно было выйти к вам.

— Тогда скажи мне, живет ли в твоем доме один чужеземец?

— Да, здесь живет достойный человек из Коньи, которого сегодня нет в Адрианополе. Он уехал в Хаджи Бергас.

— Из Коньи? Как он себя называет?

— Абд эль-Миратта — вот как его зовут. Он посетил усыпальницу знаменитого святого Миратты, совершил обет молчания; поэтому он называет себя слугой Миратты.

— Почему он у тебя живет?

— Я сам его пригласил. Он собирается сооружать в Пруссе большой базар и хочет сделать здесь необходимые покупки.

— А кто-нибудь другой у тебя живет?

— Нет.

— Когда он возвращается?

— Сегодня вечером.

— Так что сегодня мы его возьмем!

— Аллах керим! Как ты это мыслишь? Да это святой человек, избранный Аллахом! За что вы будете его арестовывать?

— Он лжец и еще кое-что похуже. Он притворился, что примерный служитель Аллаха, и, чтобы втереться тебе в доверие, надел маску истого мусульманина. Именно он изгнал Зеницу, жену Ислы, с ее родины. Пусть Исла сам тебе расскажет!

Гулям пришел в ужас, а Исла стал рассказывать. Когда он закончил, старый торговец все еще не хотел верить, что он вел дела с преступником. Неужели можно так искусно притворяться?

— Вы его только увидите и поговорите — и сразу же поймете, что заблуждаетесь.

— Нам совсем не надо с ним говорить, — бросил Оско, — нам нужно только увидеть его, ибо я его знаю и Исла его знает.

— Вам не надо ни видеть его, ни говорить с ним, — добавил я. — Я уверен, что это и есть Баруд эль-Амасат, называвший себя в Константинополе Абрахим-Маму ром.

— Но мой гость может оказаться настоящим Абд эль Мираттой.

Больше говорить было не о чем. По доброму патриархальному обычаю мы получили по комнате и чистому платью, которое надели, приняв ванну. Потом мы собрались на ужин, соответствовавший достатку дома. С нетерпением ждали мы вечера, коротая время разговорами и шахматами. Выходить было нежелательно, потому как я подозревал, что Баруд эль-Амасат только притворился уехавшим в Хаджи Бергас. Наверняка у него имелся сообщник в городе, где находиться было важнее, чем в маленьком местечке, в котором ему нечего было делать.

Наконец стемнело, и все мы собрались в комнате Ислы. Гулям сообщил нам, что собирается ужинать с другом в селамлыке, и мы решили ошарашить гостя, вернее, это сделают Оско и Исла, а мы будем рядом следить, чтобы он не сбежал.

Прошло еще два часа, прежде чем мы услышали топот копыт во дворе, а еще через пятнадцать минут слуга сообщил, что гость и хозяин уселись ужинать. Мы стали спускаться.

Ворота были заперты, а слуга получил указание никого не выпускать. Мы тихо подошли к селамлыку, ярко освещенному лампами, и встали по обе стороны пилонов. Мы слышали каждое слово сидевших в комнате. Гулям все же принял к сведению наши пожелания и направил разговор в нужное русло. Он перевел беседу на Константинополь и спросил:

— Ты часто бывал в Стамбуле?

— Несколько раз, — ответил гость.

— Значит, ты немного знаешь город?

— Да, знаю.

— Тебе известен квартал Бахаривекей?

— Похоже, я что-то слышал. Он выше Этюпом на левом берегу Золотого Рога?

— Да, там недавно произошли небезынтересные события. Там выследили и арестовали целую банду воров и убийц.

— Аллах-иль-Аллах! — воскликнул тот в ужасе. — Как же это было?

— У этих людей был дом, в который входили по паролю «эн-наср»…

— Боже мой! — прервал его гость.

По тону, которым были произнесены эти два слова, можно было понять, что человек искренне испугался. Теперь я полностью был уверен, что человек — тот, кто нам нужен. В довершение Оско зашептал мне на ухо: «Это он. Я разглядел его лицо».

— Услышав это слово, часовой пропускал человека в дом, — закончил свою фразу Гулям.

Он говорил только общие вещи, но гость слушал его с напряженным вниманием. Когда Гулям остановился, чтобы проглотить кусок, тот спросил дрожащим голосом:

— А уста действительно застрелили?

— Уста? А кто это? Я это слово не упоминал!

— Я имею в виду их предводителя, которого ты назвал Абрахим — Мамуром.

Словом «уста» он полностью себя выдал. Теперь Гулям тоже понял, кто он на самом деле, но не подал вида, а спокойно сказал:

— Нет, он не был убит. Но он нашел свой конец на следующий день: упал с галереи на башне в Галате.

— В самом деле? И убился?!

— Да, он и грек по имени Колеттис, свалившийся вместе с ним.

— Колеттис? Вай! Кто же их сбросил?

— Один араб из Туниса, из окрестностей Шотт-Джерида, совершивший кровную месть по отношению к некоему Хамд-эль-Амасату. Этот Амасат убил франкского купца в Блиде, застрелил его племянника и отца того самого араба в Шотте. Теперь сын разыскивает его.

— Аллах керим! Какие бывают злые люди! Никто больше не верит в учение Пророка! Найдет ли араб этого самого Хамд эль-Амасата?

— Он уже идет по следу. У этого убийцы есть брат по имени Баруд эль-Амасат, такой же прохвост. Он изгнал дочь одного своего друга и продал ее как рабыню. Но она снова попала в руки некого Абрахим-Мамура, а Исла бен Мафлей, мой родственник, взял ее в жены. Он найдет и накажет этого Баруда эль-Амасата!

Пока Гулям говорил, гость становился все беспокойнее, пища уже не лезла ему в рот, а взгляд остановился на губах говорящего.

— Он найдет его? — выдавил он наконец.

— Наверняка. Ведь он не один. С ним Оско, отец похищенной, а также франкский доктор, освободивший Зеницу, его слуга и тот самый араб, который сбросил АбрахимМамура с башни.

— И они напали на след?

— Они знают его сегодняшнее имя.

— В самом деле? Как же он себя называет?

— Абд эль-Миратта. И уста так именовал себя в Стамбуле.

— Но это ведь мое имя! — вскричал он в ужасе.

— То-то и оно. Аллаху ведомо, как оно оказалось у такого уважаемого господина! Ваша кара поэтому будет удвоена.

— Но как они узнали это имя?

— Я расскажу. У Баруда эль-Амасата был сын в монастыре танцующих дервишей в Пера. К нему пришел франкский доктор и притворился одним из людей Насра. Молодой человек поддался на уловку, выдал ему имя и сообщил в дополнение к этому, что Баруд эль-Амасат находится в Скутари у франкского торговца Галэнгре.

Тут его собеседник не выдержал. Он встал и извинился:

— Господин, все это так ужасно, что у меня совершенно пропал аппетит. Я так устал от скачки. Разреши мне пойти спать!

Гулям тоже поднялся.

— Полагаю, что есть ты не можешь не случайно. Кто такое о себе услышит, надолго лишится аппетита.

— О себе? Я тебя не понимаю. Ты что, думаешь, что я действительно тот самый Баруд?

— Я не думаю, а уверен в этом, подлец!

Тот аж подпрыгнул:

— Ты назвал меня подлецом? Не советую тебе повторять это слово, иначе…

— А иначе что? — раздалось рядом с ним.

Это был Исла, подскочивший к Баруду.

— Исла бен Мафлей! — воскликнул тот в ужасе.

— Да, Исла бен Мафлей, который тебя знает и которого ты тоже, пожалуй, ни с кем не спутаешь! Оглянись, тут есть еще кое-кто, кто хотел бы с тобой поговорить.

Он развернулся — перед ним стоял Оско. Миратта понял, что проиграл, если, конечно, ему не удастся бежать.

— Вас привел шайтан. Идите в джехенну!

С этими словами он оттолкнул Ислу и хотел отскочить. Он уже достиг колонн, но Халеф подставил ему ножку, и он свалился. Его тут же связали и перенесли в селамлык.

Этот человек оказался трусом. Когда он понял, что попался, то не предпринял больше попыток освободиться.

— Господин, ты все еще уверен в благочестивости этого человека? — спросил хаджи хозяина. — Он собирался ограбить тебя, а потом бежать.

— Вы правы, — ответил хозяин. — Что с ним будет? Тут Оско простер к нему руку и произнес:

— Он украл у меня дочь, унизил меня, заставил искать ее. Он принадлежит мне, потому что так велят законы Черных гор.

Но тут выступил вперед я.

— Эти законы действуют только в Черногории, а не здесь. Кроме того, их придумал твой предводитель. Вы же обещали мне передать этого человека судье, и я надеюсь, что вы сдержите свое слово!

— Эфенди, судьи в этой стране нам хорошо известны, — произнес черногорец. — Он подкупит их и убежит. Я требую передать его мне!

— А что ты с ним сделаешь, отдай мы его тебе? — поинтересовался хозяин.

Оско дотронулся до кинжала и произнес:

— Он умрет от этого клинка!

— Этого я не могу допустить, ведь он не пролил крови!

— Он в Стамбуле принадлежал к шайке убийц!

— Именно поэтому ты не должен его убивать. А сын его останется безнаказанным? А остальные члены шайки, отзывавшиеся на пароль «наср», тоже уйдут? Он должен жить, чтобы назвать все имена.

— Кто убедит меня в том, что он действительно получит заслуженное наказание?

— Я! Человек, которого зовут Гулям и который не последний среди жителей этого города. Я прямо сейчас пойду к судье и попрошу его заняться этим негодяем и посадить его под стражу. Клянусь Аллахом и Пророком, что он свое получит!

— Так сделай это! — сказал Оско с напором. — Но я прослежу лично, чтобы моя месть осуществилась!

Баруда заперли, и настойчивый Оско остался при нем. Гулям отправился к чиновнику, а мы стали его ждать. Вернувшись, он привел нескольких хавасов, которые и забрали арестованного. Мы с облегчением разошлись на отдых.

Мы решили остаться до оглашения приговора, а за это время осмотреть Адрианополь. Посетили мечети Селима и Myрада, а также турецкую медресе, прошлись по знаменитому базару Али-паши, совершили прогулку по реке Марине, на которой стоит город. К полудню вернулись и получили приглашение от кади. Около девяти часов турецкого времени, а по нашим часам в три пополудни, мы явились к судье.

Слушание было открытым и собрало множество народу. Каждый из нас должен был выступить, а арестованный сидел и слушал. Когда мы все отговорили свое, кади спросил обвиняемого:

— Ты слышал, что сказали эти люди. Это правда?

Тот не ответил. Кади подождал с минуту и продолжал:

— Тебе нечего возразить против показаний этих людей, значит, ты виновен во всем, в чем тебя обвиняют. Поскольку ты являешься членом банды, орудующей в Стамбуле, я должен передать тебя туда. Там же на тебя наложат штраф за похищение девушки; здесь же за попытку совершить преступление тебе нанесут сто ударов по пяткам. Немедленно! — Он кивнул хавасам, стоявшим по обе стороны от арестованного: — Принесите скамеечку и палки!

Они пошли за инструментарием.

Публика, собравшаяся на суд, явно предвкушала редкое удовольствие. Тут возникло некое оживление, не сразу бросившееся в глаза. Сзади к передним рядам медленно пробирался какой-то человек. Мой взгляд упал на него. Он был худым и длинным, одет в национальную одежду болгар, но мне показался не болгарином. Его длинные шея и нос как у птицы, тонкое лицо со свешивающимися усами и в то же время широкая грудь скорее выдавали в нем армянина, нежели уроженца Балкан.

Зачем он пробивался в первые ряды? Было ли ему просто любопытно или он преследовал какие-то особые цели? Я решил на всякий случай незаметно не спускать с него глаз.

Хавасы вернулись. Один нес специальные палки для битья, другой — специальную лавку с ремнями, чтобы привязывать руки и тело наказуемого. А в конце лавки находилось приспособление, фиксирующее ноги, чтобы ступни торчали вверх.

— Снимите с него накидку и обувь! — приказал кади.

Хавасы подошли к нему, намереваясь исполнить приказ, но тут он подал знак, что хочет говорить.

— Стойте! — крикнул он. — Я не позволю себя бить!

Брови судьи сошлись к переносице.

— Не позволишь? Кто может отменить наказание?

— Я сам!

— Собака, как ты разговариваешь со мной! Может, тебе всыпать две сотни палок вместо одной?

— Ни одного удара не будет! Ты многое наговорил здесь, но главное забыл. Или ты уже узнал где-то, кто я?

— В этом нет нужды. Ты убийца и вор. Этого достаточно!

— До настоящего момента я ничего не показывал. И бить меня ты не имеешь права.

— Почему?

— Потому что я не мусульманин, а христианин!

Говоря это, он заметил иностранца, пробирающегося вперед. Тот затаился, не делая ни одного движения, которое могло бы его выдать. Но его мина, поведение, взгляд — все было направлено на то, чтобы придать обвиняемому мужества, поддержать его. По кади было видно, что эти слова произвели на него впечатление.

— Ты гяур? — спросил он. — Может быть, франк?

— Нет, я армянин.

— Значит, подданный падишаха, которому Аллах подарил тысячу жизней? Тогда я тем более могу тебя наказать!

— Ты заблуждаешься, — возразил армянин, пытаясь придать и голосу, и осанке уверенности. — Я не подчиняюсь ни султану, ни патриарху. По рождению я действительно армянин, но считаюсь евангелическим христианином и приставлен переводчиком к английскому консульству. В настоящее время я являюсь британским подданным и предупреждаю об ответственности за скверное обращение с иностранцем!

Кади выглядел явно разочарованным. Он так хотел оказаться полезным столь высоко почитаемому в городе Гуляму — и тут на тебе! Такое выкинул этот армянин…

— Ты можешь это доказать?

— Да.

— Тогда докажи.

— Спроси английского консула в Стамбуле!

— Но ведь не я, а ты должен предъявлять доказательства!

— Не могу же я его привезти, раз я заключенный!

— Я пошлю гонца в Стамбул. Сто ударов превратятся в двести, если ты меня обманул!

— Я говорю правду. Но даже если не так, ты не можешь бить меня или выносить приговор. Ты кади, а я настаиваю на верховном суде — мевлевите.

— Я твой мевлевит!

— Это не так. Я требую суда билад и хамсе моллатары — мулл пяти городов. Да и такой суд, как здесь, не может состоять из одного лишь человека, должны быть муфтий, наиб, аяк наиб и баш киатиб!

Он назвал всех исполнительных лиц, вплоть до писца. Такой наглости кади уже не мог вынести.

— Эй ты! — заорал он. — Ты знаешь законы отлично и так же отлично умеешь их нарушать. Я позабочусь о том, чтобы твое наказание было утроено!

— Делай, что хочешь, но учти, что не все тебе удастся! Я протестую от имени консульства Великобритании против битья палками, которое ты мне назначил.

Кади многозначительно взглянул на нас через ряды и сказал:

— Закон обязывает меня прислушаться к твоим словам. Но не думай, что тебе удастся выкрутиться. Ты убийца и поплатишься за это. Отведите его обратно в тюрьму и не спускайте с него глаз!

Армянина увели, но он успел бросить многозначительный взгляд на чужестранца, перехватившего его, и этого, кроме меня, никто не заметил.

Как я мог обратить внимание кади на этого человека? Даже если они знали друг друга, у нас не было ровным счетом никаких оснований задерживать его. Но даже если бы это и произошло, они бы вряд ли выдали друг друга. Поэтому, не желая подставлять кади, я взял эту странную личность на себя.

Заседание окончилось, и слушатели разошлись. Кади пошел к Гуляму, чтобы принести свои извинения, а Оско, черногорец, обратился ко мне:

— Разве я не говорил, эфенди, что так оно и получится?

— Такого исхода я не ожидал, — ответил я. — Хоть я и не кади и не муфтий, но думаю, что судья не мог поступить иначе.

— Он что, должен запросить Стамбул, сказал ли этот человек правду или нет?

— Да.

— И сколько это продлится?

— Неизвестно сколько.

— А если он действительно окажется британским подданным?

— Он все равно получит свое наказание.

— Но ведь он им не является!

— В таком случае кади утяжелит наказание. Но я лично в это его утверждение совершенно не верю.

— А я думаю, это вполне реально. Иначе как он мог придумать такую ложь?

— Чтобы избежать палок и выиграть время. Нужно убедить кади назначить как можно более тяжелое наказание.

— Эфенди, ты сам не хочешь поговорить с кади?

— Лучше тебе это сделать — у меня совершенно нет времени. Мне предстоит одна срочная поездка, о которой я вам скоро расскажу. Мы увидимся у Гуляма.

Чужеземец, которого я посчитал армянином, должен был в это время покидать здание суда. Мне нужно было проследить за ним. Он шел медленно, задумчиво, и я двигался за ним минут десять. Тут он неожиданно обернулся и увидел меня. На суде, когда я выступал, он меня наверняка приметил и теперь, несомненно, узнал. Он пошел дальше и свернул в узкий проулок. Я решил ни за что не упускать его из виду. Он уже наполовину прошел улочку, как обернулся снова. Естественно, он опять увидел меня. Так продолжалось довольно долго — он шел и оборачивался, а я неотступно следовал за ним. В пылу преследования мне уже было безразлично, что он думает по поводу моего поведения. Обстоятельство, что он меня боится, подогревало меня во мнении, что совесть его нечиста. Вот он завернул в проулок. Когда я спустя полминуты пришел на его угол, он неожиданно вышел, гневно на меня взглянул и спросил:

— Зачем ты идешь за мной?

Я осмотрел его с головы до ног и спросил:

— А что, если наши пути совпадают?

— Но это моя дорога!

— Иди же по ней, но мой путь прямой и честный!

— Ты хочешь этим сказать, что мой — нет?

— Я твой путь не знаю и знать не хочу.

— Так давай иди своей дорогой!

— Мне все равно, где идти.

Я пошагал дальше, не оглядываясь, но слух мой был уже достаточно натренирован, чтобы не обмануться. Я слышал его шаги позади себя, потом они удалились. Они звучали тихо, но человек шел!

Как только я перестал их различать, я развернулся и побежал назад. И правильно сделал. Он забежал в другой проулок. Я последовал за ним так, чтобы он не мог меня видеть, и подошел в нужное время на следующий угол, чтобы разглядеть, куда он повернул.

Я немного постоял и приметил, что он пошел к чарши Али-паши.

Чарши означает «базар» и происходит от славянского слова «чаршить», то есть «околдовывать». Наверное, имеется в виду то воздействие, какое оказывают товары на покупателя.

Человек, конечно, подумал, что на подступах к базару я потеряю его след, даже если и иду за ним. Меня это вполне устраивало — здесь можно было подойти к нему ближе, оставаясь незамеченным.

Так оно и вышло. Я держался прямо за ним, хотя он раз десять менял направление. Наконец, находясь уже на вещевом рынке, он двинулся в сторону караван-сарая и зашел в ворота. Здесь ускользнуть он не мог — у этого помещения имелся только один вход. Неясно было лишь, жил ли он там или имел там дело. Мне показалось, что вернее будет второй вариант. Он стоял за воротами и внимательно осматривал площадь, вероятно, искал меня.

Тут ко мне пришла идея. Я подошел к одному из торговцев.

— Салам алейкум!

— Алейкум! — приветливо ответил тот.

— У тебя есть голубой тюрбан?

— Да, эфенди.

— А накидка?

— Сколько твоей душе угодно!

— Я очень спешу. Я хочу на время взять у тебя и то и другое, но не покупать. Давай мне быстрее и накидку и тюрбан. Вот мои часы, вот оружие, к этому прибавлю куртку и 500 пиастров. Этого тебе будет достаточно, чтобы поверить в то, что я вернусь.

Он глянул на меня с удивлением. Такого в его практике еще не случалось.

— Эфенди, зачем тебе это нужно? — спросил он.

Для быстроты я объяснил ему так:

— Я преследую человека, который меня знает, но не должен узнать. Скорее, иначе он уйдет!

— Аллах-иль-Аллах, так ты из тайной полиции?

— Не спрашивай, а делай! — приказал я ему. — Сам великий государь просит у тебя помощи в поимке опасного преступника!

Теперь он точно поверил, что я переодетый хавас. Я снял куртку, нацепил накидку и обмотал платок вокруг головы. Потом передал ему в залог свои вещи и только тогда показался в дверях.

Армянина я тем временем не выпускал из поля зрения. Он все еще стоял за воротами. Торговец проследил за моим взглядом. Он заметил, на кого я смотрю, и сказал:

— Эфенди имеет в виду того человека, что стоит в воротах?

— Да.

— Он только что проходил мимо.

— Да.

— И приветствовал меня.

— Я этого не заметил. Ты что, его знаешь?

— Да, он покупал у меня одежду. Думаешь, он преступник?

— Я это узнаю.

— Ты на службе у падишаха, и я отвечу тебе честно. Спрашивай, что ты хочешь знать!

— Одежда, которую он покупал, была новая?

— Нет.

— И он не портной?

— О нет! Я потерпел убытки. Одежда была очень дешевой, но большую часть ее мне снова вернули… Что-то произошло, на них вроде бы напали…

— Их не наказали?

— Он здесь чужой, его не нашли. А потом, когда он снова вернулся и его схватили, ему удалось избежать штрафа.

— Кто он?

— Он одевается как болгарин, но он армянин и зовут его Манах эль-Барша.

— Ты знаешь, где он живет?

— Он постоялец хараджа — обители немусульман в Ускубе. Там много армян.

— А здесь где он остановился?

— Когда он бывает в Эдирне, то живет то здесь, то там. Но чаще всего в гостинице болгарина Доксати.

— Как его найти?

— Этот дом недалеко от резиденции греческого митрополита.

Мне это ровным счетом ничего не сказало, но виду подавать было нельзя. Тем временем армянин двинулся дальше, а я — за ним, коротко попрощавшись с торговцем.

Какое счастье, что мне удалось найти кого-то, кто знал этого Манаха эль-Баршу! Кто знает, сколько мне пришлось бы тыкаться вслепую, пока я не вышел бы на него! Армянин еще раз обернулся, но не признал во мне человека, который его преследует и разговаривал с ним. Наконец он вошел в дом, похожий на гостиницу.

Рядом расположился с товаром продавец каштанов. Я купил у него пригоршню и поинтересовался:

— Знаешь, кто живет в большом доме, в этом, слева?

— Греческий митрополит, эфенди.

— А кто напротив?

— Это болгарский постоялый двор. Хозяина зовут Доксати. Хочешь остановиться у него? У него дешево и удобно.

— Нет, я ищу хозяина гостиницы по имени Марате.

— Такого я не знаю.

Чтобы не заходить слишком далеко в своем дознании, я назвал первое пришедшее на ум имя. Для начала достаточно. Теперь надо было продумать план действий. Необходимо было принять меры, чтобы арестованный не сбежал. Узнать, в каких связях он находится с этим Манахом, было нелегко, но попытаться стоило.

Я запомнил как следует расположение этого дома, чтобы при необходимости найти даже вечером, и вернулся к Гуляму.

Меня уже долго ждали. Исход судебного разбирательства никому не понравился, и тем более непонятно поэтому было мое такое спешное исчезновение.

— Сиди, — обратился ко мне хаджи Халеф Омар, — я опять очень переживал за тебя!

— Переживал? Отчего же?

— Отчего? И ты еще спрашиваешь? — спросил он с обидой. — Разве ты забыл, что я твой лучший друг и защитник?

— Нет, не забыл, Халеф.

— Но как друг ты мне должен сообщать, куда уходишь, а как подопечный — брать меня с собой.

— Мне не было нужды делать это.

— Не было нужды во мне? — озадаченно вопрошал он, энергично накручивая на палец все тринадцать волосинок своей бородки. — Тебе была нужда во мне в Сахаре, в Египте, на Тигре, у поклонников дьявола, в Курдистане, среди развалин, название которых я никак не могу запомнить, в Стамбуле… А здесь я тебе не нужен! Знаешь ли ты, что здесь так же опасно, как и в Сахаре, и в той Ступенчатой долине, где мы поймали столько врагов?

— Почему же, Халеф?

— Потому что здесь врагов не сразу увидишь глазом. Или я не понял, что ты отправился за новым врагом?

— Как же ты пришел к этой мысли?

— Я проследил за твоим взглядом и увидел то, что увидел ты.

— И что же увидели твои глаза?

— Они заметили в суде одного болгарина, который на самом деле вовсе не болгарин. Как только он ушел, тебя как ветром сдуло.

— Правильно, Халеф, ты все верно увидел, — сказал я.

— О сиди, — произнес он с гордостью, — помнишь, когда мы скакали через Вади-Тарфои, ты выслеживал убийцу?

— Помню.

— Я еще тогда посмеялся над тобой, что ты читаешь на песке. Я был тогда тем, кого турки называют амак (глупец), но считал себя очень умным.

— С тех пор ты научился у меня, так?

Он был смущен. Трудно было напрямую признать, что защитник научился мудрости у защищаемого; но и отрицать этого нельзя было. Поэтому он ответил так:

— Мы оба учились друг у друга, сиди. Что ты знал, ты преподавал мне, что я знал — то ты перенимал у меня, так мы оба стали мудрее, такими мудрыми, что и Аллах, и Пророк полюбили нас. Если бы ты был не христианином, а правоверным, эта любовь была бы в тысячу раз сильнее!

— Все, что ты говоришь, нуждается в проверке. Вот мы сегодня и посмотрим, так ли ты умен, как думаешь!

Его глаза гневно засверкали.

— Сиди, — сказал он, — ты собираешься экзаменовать меня? Меня, который верно служит тебе с самого начала? Я защищал тебя от всяческих опасностей души и тела. Я твой друг и твой поклонник, ибо я люблю тебя так сильно, что и не знаю, кому больше принадлежит мое сердце — тебе или моей Ханне, цветку среди женщин. Я голодал с тобой и прозябал в пустыне, потел и мерз. Боролся с тобой и за тебя, ни один враг не видел моей спины, потому как я посчитал бы за стыд покинуть тебя на поле боя. И сейчас ты собираешься проверять, умен ли я! За все мое к тебе отношение — вот это?! Сиди, пинок ногой меньше задел бы меня, чем эти слова…

Храбрый парень сказал все это искренне. В глазах его я заметил слезы. Я не хотел, конечно же, его обидеть, поэтому, положив руку ему на плечо, сказал:

— Я ничего такого не имел в виду, мой Халеф. Я только хотел сообщить, что сейчас появилась возможность проявить свой ум.

Такой оборот дела его вполне устроил.

— Расскажи мне об этой возможности, сиди, и ты увидишь — я не обману твоих ожиданий!

— Речь идет о человеке, за которым я наблюдал во время слушания. Мне кажется, что это…

— Знакомый арестованного! — выпалил Халеф, желая доказать, что он не только не ошибся в выводе, но и додумал мою мысль.

— Вот именно.

— Наверняка он замыслил помочь ему.

— В этом я не сомневаюсь. Этого Баруда эль-Амасата может спасти только бегство. Чужак бросал на него ободряющие взгляды, и наверняка не без умысла.

— Ты пошел за ним, чтобы узнать, где он живет?

— Да. И уже знаю место, где он остановился, и имя.

— Кто же он?

— Манах эль-Барша, предприниматель из Ускуба, живет у болгарина Доксати.

— Аллах! Я подозреваю, где может пригодиться мой ум!

— Ну и где же?

— Я должен выслеживать этого Манаха!

— Совершенно верно!

— Но это можно сделать, только живя у Доксати.

— Ты поедешь туда, когда стемнеет. Я пойду с тобой и покажу дом.

Тут вмешался Оско:

— Я тоже буду следить, сиди!

— За кем?

— За зинданом, где находится арестованный.

— Ты думаешь, это целесообразно?

— Мне все равно, нужно это или нет. Он продал мою дочь в рабыни и доставил мне много горя. Он ушел от мести. Теперь я буду следить за тем, чтобы он не ушел и от меня. Я покину вас и сообщу, если случится что-то важное.

Сказав это, он сразу скрылся, как бы не давая нам возможности что-либо возразить ему.

Халеф собрал свой нехитрый скарб и сел на лошадь. Он должен был всем своим видом показывать, что только-только прибыл в Адрианополь. Я проводил его пешком до постоялого двора и подождал, пока он войдет в ворота. Потом отправился на базар, чтобы сдать одежду и получить обратно вещи. Домой к Гуляму я вернулся уже вечером. Он предложил сходить в баню — с кофе, игрой теней и прекрасным желе. Мы согласились.

О турецких банях так много написано, что повторяться просто не имеет смысла. Театр теней, который мы посмотрели после бани, был превосходен; желе, может, и правда было отличным, но этот десерт не в моем вкусе.

После бани мы решили немного пройтись. Вышли из города с запада и двинулись по берегу Арды, впадающей в этом месте в Марицу.

Было уже очень поздно, когда мы повернули назад. В полночь на пути к городу нам повстречались трое всадников. Двое ехали на белых лошадях, у третьего была темная. Они проехали мимо, не обратив на нас внимания. Причем один сделал другому замечание. Я услышал его и от удивления остановился.

— Кто это? Ты их знаешь? — спросил Исла.

— Нет, но этот голос мне знаком.

— Может, ты ошибаешься, сиди? Голоса так похожи!

— Это так, и поэтому я не волнуюсь. Мне показалось, что это голос Баруда эль-Амасата.

— Значит, он убежал!

— В том-то и дело. Это не так уж невозможно!

— Но тогда бы он поехал по широкой дороге в Филибе, а не по этой, ненадежной и уединенной…

— Как раз этот путь для беглеца лучше, чем оживленная дорога до Фелибе. Это точно был его голос!

Я был почти убежден, что не ошибся. Ускорил шаги, и остальные вынуждены были поспевать за мной. Когда мы, наконец, пришли домой, нас уже ждали. Оско стоял возле дверей.

— Наконец-то! — закричал он. — Еле вас дождался. Мне кажется, что-то произошло!

— Что? — спросил я с напряжением.

— Я лежал у ворот тюрьмы. Стемнело. Тут кто-то пришел, и ему тут же отперли. Он вошел и через некоторое время вышел вместе с двумя другими из дома.

— Ты кого-то узнал?

— Нет, но когда они шли, один сказал: «Это удалось быстрее, чем я предполагал!» Я с предосторожностями двинулся за ними, но на одном перекрестке потерял их.

— И потом?

— Потом я пошел сюда, чтобы рассказать все вам. Вас я не застал и прождал столько времени напрасно.

— Хорошо! Будем решать. Гулям поедет с нами. Остальные — по желанию.

Мы помчались на улицу, где стоял дом Доксати. Дверь была уже открыта, и мы вошли. Оказавшись в небольшой прихожей с окнами на двор (на улицу окна не выходили), я велел какому-то слуге позвать хозяина. Доксати был толстым старичком с морщинистым лицом, очень напоминающим грека. Он оказал мне знаки внимания и спросил, что мне нужно.

— Сегодня вечером сюда въезжал новый постоялец?

— Многие въезжали, господин.

— Я имею в виду человечка на лошади.

— Он здесь. У него бородка — тонкая, как хвост у престарелой жены.

— Ты как-то непочтительно о нем говоришь, но это именно тот, кто мне нужен. Где он?

— В своей комнате.

— Веди меня к нему!

— Пошли, господин!

Он спустился во двор и поднялся по лестнице в коридор. Там мы увидели множество дверей. Он открыл одну. Здесь горела лампа, в помещении лежал старый коврик — больше ничего.

— Он живет здесь? — спросил я.

— Да.

— Но его нет!

— Аллаху ведомо, где он.

— А где он держит лошадь?

— В стойле на другом дворе.

— Он был сегодня вечером с другими посетителями?

— Да, но он долго стоял у ворот.

— Кроме него, я ищу еще одного человека по имени Манах эль-Барша. Знаешь его?

— Как мне его не знать? Он сегодня здесь жил!

— Жил? А сейчас разве не живет?

— Нет, он уехал.

— Один?

— С двумя друзьями.

— Верхом?

— На каких лошадях?

— Две белых и одна гнедой масти.

— Куда они направились?

— Они собирались в Филибе, а потом в Софию.

— Ты знаешь обоих друзей?

— Нет. Он вышел, и они поехали уже втроем.

— Он привел с собой трех лошадей?

— Нет, только гнедую. Белых купил сегодня, ближе к вечеру.

Теперь я знал точно — мой слух меня не обманул. Баруд эль-Амасат бежал с помощью этого Манаха эль-Барши. Но кто был третий? Может быть, охранник из тюрьмы, который, выпустив заключенных, должен был уйти с ними сам?

Я продолжил расспросы.

— Человека, о котором я тебя расспрашивал, не преследовали?

— Нет.

— Ты точно это знаешь?

— Очень точно — я стоял у ворот, когда они уезжали.

— Отведи нас к его лошади!

Он повел нас через передний двор и сводчатый проход в низкое помещение. Там было темно. Я почувствовал запах стойла, услышал тихое ржанье.

— Свет здесь обычно не жгут, — сказал он.

— Был пожар?

— Да.

— Лошади этого Манаха тоже стояли здесь?

— Да, меня не было, когда он их забрал.

— Давайте зажжем свет.

Я зажег спичку и запалил лампу на стене. Я сразу узнал лошадь Халефа, а рядом на земле лежала бесформенная куча, обернутая в кафтан и затянутая веревками. Я разрезал их и развернул кафтан. Там был мой бедный хаджи Халеф Омар собственной персоной! Он вскочил, поднял кулаки и запричитал:

— Аллах-иль-Аллах! Сиди, где эти собаки, которые напали на меня, эти сукины дети и племянники их детей, они завернули меня в эту одежду и связали!

— Это тебе лучше знать! — ответил я.

— Мне? Что мне знать? Как мне знать, каким образом они меня связали наподобие священного Корана, что висит в Дамаске на цепях?

— Как ты дал себя связать?

Он глянул на меня с недоумением.

— Ты спрашиваешь меня? Ты, который послал меня сюда, чтобы я…

— Чтобы ты показал свой ум, — прервал я его. — И эти смотрины явно не в твою пользу…

— Сиди, не обижай меня! Если бы ты был при этом, ты бы меня простил!

— Это возможно, но не обязательно. Ты знаешь, что Манах эль-Барша бежал?

— Да. Пусть шайтан сожрет его!

— И Баруд эль-Амасат с ним.

— Джехенна поглотит их!

— И ты виновен в этом!

— Нет, я ничего не знал, это неправда!

— Тогда рассказывай!

— Вот это я и собираюсь делать. Когда я пришел к этому Доксати, который стоит здесь и смотрит на нас с таким видом, как будто он сам шайтан и есть, я узнал, что у Манаха имеются три лошади, потому что в сумерках он купил двух белых. Я наблюдал за ним и заметил, что он уехал из дома.

— Ты предполагал, что он задумал?

— Да, сиди!

— Почему же ты не последовал за ним?

— Я подумал, что он пойдет к тюрьме. Но там на посту стоял Оско.

— Мда, это не лишено смысла…

— Вот видишь, я прав, сиди!

По голосу хаджи было заметно, что он чувствует себя увереннее. Он продолжал:

— Я предполагал, что он собирается освобождать арестованного, но знал и то, что ему понадобятся лошади. В любом случае, ему пришлось бы возвращаться к стойлу, и я решил спрятаться здесь, чтобы напасть неожиданно.

— Прятаться тебе было совершенно не обязательно. Достаточно было позвать хавасов.

— О сиди, достаточное еще не самое хорошее, а хорошим я считал поймать подлецов лично.

— Вот за это нам теперь приходится расплачиваться!

— Аллах да отдаст их снова в наши руки! Итак, я ждал. Их было трое. Они спросили меня, что мне здесь нужно. Но Баруд эль-Амасат, едва на меня взглянув, сразу узнал, ведь я выступал одним из свидетелей. Он бросился на меня с криком. Я оборонялся, как мог, изорвал ему одежду. Меня здорово побили.

— Почему ты не применил оружие?

— Сиди, против меня было шесть рук. Если бы Аллах дал мне десять рук, я бы часть использовал, чтобы взять пистолеты. Меня повалили, обернули в кафтан и связали. Вот так я и лежал до твоего прихода.

— Ну и дела, хаджи Халеф Омар! Ну и дела!

— Сиди, я тоже могу сказать: «Вай-вай!» Но ведь это нам не поможет. Они уехали. Если бы мы были в пустыне, их следы легко можно было бы найти, но здесь, в большом Эдирне…

— Я знаю, куда они поехали.

— Слава Аллаху, что он дал тебе сведения…

— …которые тебе сегодня не удалось получить, — прервал я его. — След человека — не сам человек. Посвети! Что здесь лежит?

Халеф нагнулся и поднял большой фланелевый платок, осмотрел его и сказал:

— Это я сорвал с Баруда. Тут есть еще и сумочка.

— В ней есть что-нибудь?

Он залез туда и сказал:

— Кусок бумаги. Вот.

Я рассмотрел его при свете лампы и развернул. Это было коротенькое, в три строчки, письмо. Значки были такие мелкие, что я не мог прочитать. Поискав на месте боя другие свидетельства, я больше ничего не нашел. Невероятным было то, что эти трое не тронули нож и оба пистолета Халефа, оставшиеся в сумке, что стояла в углу его комнаты.

— Манах эль-Барша снимал комнату у тебя? — спросил я у хозяина, взиравшего на все с изумлением.

— Да.

— Он часто у тебя останавливался?

— Да.

— Так что ты его хорошо знаешь?

— Да. Его зовут именно так, как ты его называешь, он предприниматель.

— Где он живет?

— В Ускубе. Но дома бывает нечасто. Он занимается несколькими районами и объезжает их.

— Отведи нас в комнату, в которой он жил.

Я надеялся найти хоть какие-то следы, но увы. Задание, которое я дал Халефу, было исполнено, но с неудачным результатом, и я отослал его с лошадью домой. Он чувствовал себя не в своей тарелке и бормотал извинения, выдирая волоски из бороденки.

Гуляму я сказал, чтобы шел срочно к кади и доложил о сложившейся ситуации. До сих пор он не проронил ни слова, но сейчас произнес:

— Это слишком, уж очень слишком! Кто бы мог подумать, что так оно получится! Если бы мы не пошли в баню, а остались дома, Оско встретил бы нас вовремя и бегство не удалось бы.

— Мы должны были предвидеть нечто подобное!

— Но чем нам поможет кади? Разве он может что-либо исправить?

— Надо рассказать ему о происшедшем, и только с его помощью мы можем получить свидетельство того, что арестованный больше не находится под стражей.

— Кади наверняка спит.

— Так разбудим его.

— Но займется ли он этим делом?

— Должен заняться!

Судья, как мы и предполагали, отошел ко сну, и мне стоило немалых усилий убедить слугу, чтобы тот разбудил его. Нас пропустили. Он принял нас с не совсем гостеприимной миной.

— Мы передали Баруда эль-Амасата в твои руки, — начал я тоже не очень приветливым тоном. — Ты позаботился о том, чтобы его охраняли?

— Ты пришел только для того, чтобы задать мне этот вопрос?

— Я хочу выслушать твой ответ.

— Арестованного хорошо охраняют. Вы можете идти.

— Нет, не мы можем идти, а он ушел.

— Он? Кто?

— Арестованный.

— Аллах акбар! Бог велик, он тебя поймет, но мне твои слова непонятны!

— Скажу проще: Баруд эль-Амасат бежал!

Кади аж подскочил на подушке, на которой сидел, а перед этим лежал.

— Повтори, что ты сказал — «бежал»?

— Да.

— Убежал… Из зиндана! Куда, не знаешь?

— Мы его встретили.

— Аллах! Почему же вы его не схватили?

— Не могли.

— А почему вы решили, что это он?

— Мы только недавно об этом узнали. Один человек его освободил — Манах эль-Барша.

— Манах эль-Барша? Да я его знаю! Он был раньше сборщиком налогов и жил в Ускубе. Сейчас он ушел со службы и живет в горах.

Значит, он побежит в горы. И я спросил:

— Ты не видел его сегодня во время слушания?

— Нет. Откуда ты его знаешь?

— Я узнал его имя и кое-что о нем самом от одного торговца одеждой. Он жил у болгарина Доксати, купил лошадей и вместе с Барудом и кем-то третьим ускакал из города.

— Кто же этот третий?

— Я не знаю, но могу предположить, что охранник из тюрьмы, ключник.

Мы рассказали ему вкратце о происшедшем. Он быстро собрался, вызвал десять хавасов и устремился вместе с нами в тюрьму.

Главный надзиратель был немало удивлен таким визитом и в столь поздний час.

— Веди нас к арестованному по имени Баруд эль-Амасат! — приказал кади.

Служитель повиновался и был немало изумлен, когда увидел, что камера, где сидел заключенный, оказалась пуста. Охранник же, которому был поручен Баруд, таинственным образом исчез.

Гнев кади трудно было описать. В немецком языке вряд ли найдутся такие выражения, которые употреблял судья в отношении работников сего заведения. В завершение своей тирады он приказал запереть в камере самого начальника тюрьмы. Я попытался успокоить его тем, что сообщил о нашем решении начать преследовать преступника завтра с утра. Он пообещал дать самых надежных и исполнительных хавасов. Потом мы вышли на улицу и зажгли прихваченные фонари прямо у дверей тюрьмы. Без таких ламп можно было запросто попасть в полицию и провести ночь в малоприятном обществе.

Мы немного отошли и тут, огибая угол дома, столкнулись с человеком, который, как я тогда подумал, в спешке переходил с одной стороны улицы на другую. Он налетел на меня, отскочил и закричал:

— Осторожнее!

— Это ты осторожнее! — ответил я ему.

— Аман! Аман! Прости! Я очень спешу, и лампа погасла. Не позволишь ли мне зажечь ее от твоей?

— Пожалуйста!

Он вынул фонарь из своего светильника, сделанный из промасленной бумаги, и прижал к моему. При этом он объяснил свою спешку:

— Я бегу к аптекарю. У нас заболел гость, он говорит только по-немецки, он из Немчистана.

Этим он разжег мой интерес. Речь шла о каком-то моем соотечественнике, к тому же попавшем в беду! Любопытство мое разгорелось.

— Из какой же немецкой страны он?

— Из Баваристана!

Значит, баварец! Меньше всего я думал тогда об обмане. Откуда здесь могут знать о Баварии!

— А чем он болен?

— Нервная лихорадка.

В тот момент мне и в голову не пришло, что такого и быть не может. Я думал только о помощи.

— Кто он?

— Не знаю. Он пришел к моему господину, торговцу табаком, чтобы продать товар.

— Он далеко живет?

— Нет.

— Веди меня к нему!

— Ты врач или аптекарь?

— Нет, я немец и хочу узнать, могу ли чем-нибудь помочь своему соотечественнику.

— Иншаллах! Пойдем со мной!

Мои спутники хотели пойти со мной, но я отговорил их, думая, что никто не понадобится. Я отдал лампу и последовал за неизвестным.

Шли мы недолго. Он постучал в какую-то дверь. Она отворилась, и я, стоя еще на улице, услышал вопрос:

— Ты привел врача?

— Нет, это соотечественник больного.

— Но что он может сделать?

— Он может быть переводчиком, если мы не поймем гостя.

— Тогда пусть входит!

Я ступил в узкий коридор, выходящий в маленький дворик. Свет бумажной лампы позволял видеть на три шага. Я совершенно не предполагал, что мне может что-то угрожать, и потому немало удивился, когда услышал голос: «Хватайте его. Это тот самый!»

В тот же момент свет погас, и я почувствовал, что меня окружили. Я совершенно не ожидал нападения. Звать на помощь было бесполезно — дворик со всех сторон был закрыт стенами домов. Оставалось разбросать нападавших и вырваться наружу. Я попытался двинуть руками, но на них пудовыми гирями кто-то повис. Нападение готовилось именно на меня — в этом я сразу убедился. Меня выследили еще у кади и заманили сюда. Слова мне не помогли бы, и я начал действовать руками. Напрасно! Их было слишком много. Меня повалили, хотя я и отбивался как мог, и опутали веревками.

Я был в плену и к тому же связан! Почему я не звал на помощь и вообще не издал ни единого звука? Думаю, я поступил правильно, иначе они могли просто пристрелить меня.

Даже недостаточно сильный человек в такой экстремальной обстановке приобретает некую сопротивляемость. Я задыхался, но мои противники тоже устали. В сумке у меня были нож и пистолеты, но ее у меня отняли в первый же момент. Парни сгрудились вокруг меня на узком пространстве. Было так темно, что я не смог разглядеть и собственную руку.

— Готово? — спросил голос.

— Да.

— Тогда несите его!

Меня схватили и потащили. Я едва мог пошевелить коленями, и потому отказался от сопротивления — это только ухудшило бы мое положение. Я заметил, что меня проволокли через два темных помещения в третье, где и бросили на пол. Парни ушли. Через некоторое время вошли двое, один нес лампу.

— Ты меня узнаешь? — спросил другой.

Он встал так, чтобы свет лампы падал ему на лицо. Можете представить мое удивление, когда я узнал в нем Али Манаха бен Баруда эль-Амасата, сына беглеца. Это с ним я не так давно разговаривал в монастыре дервишей в Константинополе!

Я не ответил. Он пнул меня в бок и повторил:

— Я спрашиваю, узнаешь ли ты меня?

Молчание явно было мне не на пользу.

— Да.

— Лжец! Ты не был насром!

— А разве я выдавал себя за такового?

— Да.

— Вовсе нет. Я совсем не хотел ввести тебя в заблуждение. Что вы от меня хотите?

— Мы убьем тебя!

— Как вам будет угодно, — ответил я равнодушно.

— Не прикидывайся, что тебе безразлична жизнь. Ты христианин, гяур, а эти собаки не умеют умирать, потому как у них нет Корана, Пророка и рая.

Он еще раз пнул меня. О, если бы у меня была свободна хоть одна рука! Этот дервиш заплясал бы совсем иначе, чем тогда, в Стамбуле!

— Что я могу ответить на это? — сказал я. — Я умру так же спокойно, как переношу сейчас твои удары. Христианин никогда бы не стал истязать связанного. Развяжи меня, и тогда увидим, чей пророк лучше и чей рай прекраснее!

— Собака, не угрожай мне, иначе ты познакомишься с могильщиками еще до рассвета!

— Тогда оставь меня в покое и убирайся!

— Нет, мне нужно с тобой поговорить. Может, хочешь выкурить при этом трубку? — В его словах сквозила ирония.

— То, что ты хороший хораджи, я уже видел. Но то, что ты еще и перелетная птица, я не догадывался. Если ты действительно хочешь со мной поговорить, имей представление обо мне. Говорю тебе — ты только тогда услышишь мой голос, если проявишь уважение к моей бороде, как тебе велит Пророк.

Это было, конечно, издевательство с моей стороны. Под словом «хора» («танец») турок понимает смысловые движения, которые разрешены на женских половинах, а мужчины их избегают. Танец дервиша — нечто иное, он считается священным. За это я удостоился не третьего пинка, а гневного взгляда. Потом он сел на пол рядом со мной. Второй же остался стоять.

— Если бы ты был мусульманином, я бы тебе ответил, — сказал дервиш, — христианин же не может оскорбить настоящего правоверного. Как может жаба оскорбить солнце? Мне кое-что нужно у тебя узнать. Ты ответишь на мои вопросы?

— Я готов это сделать, если они окажутся вежливыми.

— Ты тот самый франкский доктор, который выследил в Дамаске уста?

— Да, я.

— Ты стрелял в него, когда он прыгал в воду?

— Не я, мой слуга.

— Ты встречал уста потом?

— Да.

— Где?

— У башни Галаты, он был уже трупом.

— Этот человек говорит правду, — обратился он к тому, что держал лампу.

— Ты не знал, что уста мертв?

— Нет. Он исчез. Нашли мертвого Колеттиса, а рядом с ним тело, которое никто не опознал.

— Это был уста.

— Вы столкнули его с башни?

— Кто тебе это сказал?

— Вот этот человек. Я приехал в Эдирне, не зная ничего. Меня вызвали к отцу. Я искал его у Гуляма, не называя себя, и узнал, что он уже в тюрьме. Освободили его без моего участия. Этот человек — его слуга и жил с ним у Гуляма. Твой друг и защитник хаджи Халеф Омар все ему рассказал, так я получил все сведения. Я искал отца у Доксати. Его там уже не было, а вы тем временем что-то выясняли в конюшне. Мы следили за вами. Я узнал, что ты немец, и мы решили подстеречь тебя на углу и разыграть всю эту сцену с больным баварцем. Теперь ты в нашей власти. Как ты думаешь, что мы с тобой сделаем?

Рассказ дервиша требовал осмысления, но времени на это не было, и я ответил бодро:

— Моя жизнь меня не заботит. Убить меня вы все равно не сможете.

— Отчего же, ты в наших руках!

— Но тогда вы не получите выкуп, который я мог бы заплатить.

Его глаза блеснули. Я попал в точку. Получив деньги, они все равно могли меня убить. Он тут же спросил:

— Сколько ты мог бы дать?

— А как высоко ты оцениваешь мою жизнь?

— Твоя жизнь стоит не больше скорпиона или змеи. Оба ядовиты и их уничтожают. Но то, что ты натворил, требует высокого штрафа!

Он выразился четко: выкуп — только штраф, а жизнь не стоит и гроша. Мне нужно было выиграть время, и я сказал:

— Ты сравнил меня с ядовитыми гадами. Это очень мило с твоей стороны, и я приму это к сведению. Убейте меня, я не против. Я не заплачу и пиастра, если ты и дальше будешь разговаривать со мной так!

— Решай сам — чем больше почтения к своей персоне ты требуешь, тем выше будет сумма выкупа.

— Назови же ee!

— Ты богат?

— С тобой делиться не буду!

— Тогда жди!

Он поднялся и вышел. Второй остался, но все время молчал. Я слышал голоса в передней комнате и хотя не мог разобрать ни слова, но понимал, что мнения разделились. Прошло, наверное, более получаса, прежде чем он вернулся. Не сев, он спросил:

— Заплатишь пятьдесят тысяч пиастров?

— Это много, очень много! — Нужно было торговаться. Он сделал недовольную мину и произнес:

— Ни одного пара[50] меньше! Согласен? Отвечай сразу, у нас нет времени.

— Хорошо, заплачу.

— Где твои деньги?

— Ясное дело, не со мной. Вы же забрали у меня все вместе с сумкой. И не в Эдирне.

— Как же ты заплатишь?

— Я вам дам записку в Стамбул.

— Кому?

— Эльчи[51] Фарсистана.

— Посланнику Персии? — спросил он удивленно. — Ему будет письмо?

— Да.

— Он будет платить?

— А разве ты думаешь, что у посланника шахиншаха[52] нет денег?

— Деньги-то у него, может, и есть, но даст ли он их нам?

— Он хорошо знает, что все, что он за меня заплатит, вернется ему.

Я был твердо убежден, что перс воспримет вручившего мое письмо за верного мне человека. Поклонник зороастрийского учения не имел ни малейшего понятия о земных подлых делишках.

— Если ты в нем уверен, пиши письмо!

— Чем? На чем? Может, на стене?

— Мы принесем тебе все, что нужно, и освободим руки. Это сообщение наэлектризовало меня. Освободят руки!

Можно попытаться освободиться! Можно скрутить дервиша и использовать его как заложника.

Но эта авантюрная идея провалилась. Дервиш, снявший ради дела одеяние своего ордена, был предусмотрителен.

Он не доверял мне и вернулся с четырьмя парнями, которые с оружием в руках стали по обе стороны от меня. Лица их выражали что угодно, но только не доверие. Любое неосторожное движение с моей стороны грозило гибелью.

Мне вручили листок пергамента и конверт, а также предложили колено в качестве подставки. Я написал:

«Моему брату Аббасу Юсуфу Аман-мирзе, лучу Солнца Фарсистана, блистающему сегодня над Стамбулом. Выдай ради меня, в знак нашей дружбы, подателю сего письма пятьдесят тысяч пиастров. Мой банк вернет их тебе, как только потребуешь. Не спрашивай у этих людей, кто они, откуда и куда направляются. Остаюсь в тени твоего света.

Этим именем я подписался специально, потому что предполагал, что дервиш знал его от слуги своего отца. Надписав конверт, я передал Али Манаху и то и другое. Он прочитал его вслух, и я увидел на лицах этих бездельников глубокое удовлетворение. Чуть позже в тишине я представлял себе лицо посланника, которого, ясное дело, звали как-то иначе, читающего письмо… Чтоб они провалились, эти подлецы!

Дервиш, довольный, кивнул мне и сказал:

— Хорошо. Ты здорово написал ему, чтоб он не спрашивал. Ему и не надо ничего знать. Эй, свяжите ему снова руки! Кираджи уже ждет!

Мне снова стянули запястья и оставили лежать в темноте. Я принялся изучать прочность моих пут. Да, думал я, освободиться от них мне не удастся. Надо поработать головой.

Как дервиш попал в Адрианополь? Наверняка он не преследовал нас, ведь он о нас вообще не ведал. К нему пришел посланник его отца. Тот его вызвал. Зачем? Случайность или новое дело, о котором я ничего не знаю?

Где я, собственно, находился? Кто эти люди? Члены ли они банды уста? Или в других отношениях с бежавшим Барудом эль-Амасатом и его «освободителем»? Скорее, верно последнее. Четверо парней, сидевших рядом, явно были штиптарами — это видно по их рожам. Я решил, что это арнауты.

И еще дервиш сказал, что кираджи уже ждет. Кираджи, действующие на всем Балканском полуострове так, как когда-то уроженцы Гарца со своими тяжелогружеными телегами возили на тяжеловозах товары в Германию и из нее. Кираджи — коммивояжер Балкан; он везде и нигде, он знает всех и вся, он имеет ответ на любой вопрос. Его с удовольствием встречают там, куда он прибывает, ибо он еще и прекрасный рассказчик; а в дальних труднодоступных балканских ущельях есть места, куда весь год не проникают никакие сведения извне, и кираджи оказывается единственным связующим звеном с внешним миром.

Этим людям доверяют товары огромной ценности. Единственная гарантия — их честность. Возвращаются они через месяцы, а бывает, и через годы, но они возвращаются и приносят деньги. Если умер отец, они отдают деньги сыну или внуку, но отдают! Честность кираджи вошла в пословицы и поговорки, жаль только, что сегодня положение стало меняться. В их планы стали проникать новички, использующие доверие к этим людям и обирающие ничего не подозревающих жителей.

И вот один из таких коммивояжеров ждал кого-то и чего-то сейчас! Но не меня же! Или меня собирались куда-то перевозить? Здесь, в центре города, у меня еще была надежда на спасение. Если я к следующему утру не буду у Гуляма, мои друзья поднимут тревогу. Подумав об этом и о тех хавасах, которые были приданы нам для поисков, я попытался разорвать веревки, но они были слишком крепкими!

Я вспомнил, как бранил Халефа за его непредусмотрительность, а сам оказался куда глупее — попасть в такую историю! Моя доброта, ставшая тому причиной, — небольшое оправдание происшедшему! Не оставалось ничего больше, как хладнокровно ждать развязки и использовать любую возможность, чтобы попытаться отсюда вырваться.

Вот эти четверо вернулись. Ни слова не говоря, завязали платком рот, завернули в старый ковер и понесли. Куда — мне так и не удалось заметить. Ковер противно пах чесноком и чем-то с ведьминой кухни. Я задыхался. Эти люди даже не задумывались о том, что, обернутый в ковер, я просто-напросто задохнусь! Но вот движение прекратилось. Я почувствовал, что меня положили на что-то твердое. Но на что — не ведал. Потом мне показалось, что я услышал скрип колес. Да, несомненно, я лежал в повозке — меня вывозили из Адрианополя!

Поначалу шевелиться я не мог, но потом немного подвигать ногами все же сумел. Постепенно скатка ковра немного ослабла, я хоть смог подышать, и мне подумалось, что положение не такое уж безысходное.

Как я ни прислушивался, ничего не услышал. Даже не понял, сколько людей меня сопровождают. Я вертелся вправо и влево, пространство было небольшое, значит, повозка маленькая и накрыли меня сеном или соломой. Лежал я явно головой назад. Ах, если бы мне удалось скатиться на дорогу! Ведь была ночь, я бы смог откатиться на обочину, и меня могли не обнаружить.

Я подобрал ноги, немного согнул их в коленях и стал отталкиваться от пола повозки. Но скоро голова наткнулась на твердое препятствие. Итак, имелся задний борт! От затеи пришлось отказаться.

Прошло какое-то время, показавшееся мне вечностью. Тут я заметил, что завязки на руках ослабли, наверное, трением об ковер. Я катался до тех пор, пока «рулон» не развернулся. Я лежал на сене, смотрел, как занимается новый день, и тут надо мной возникло лицо слуги Баруда эльАмасата.

— Если ты обещаешь мне молчать, я сниму с тебя платок, — сказал он.

Я, естественно, энергично кивнул ему. Он развязал платок, и я вздохнул полной грудью. Было впечатление, что из ада я попал сразу на небо.

— Есть хочешь? — спросил он меня.

— Нет.

— Пить?

— Не хочу.

— Ты получишь и то и другое, мы не будем тебя мучить, если будешь вести себя тихо и не попытаешься выбраться из веревок. Если не будешь слушаться, я прикажу убить тебя.

Лицо исчезло. Я получил свободу движений, ковер меня больше не стеснял, и я даже сел. Находился я в задней части длинной телеги, покрытой брезентом, рядом сидел слуга, а впереди — двое других. Одного из них я уже знал. Другой был кираджи, о котором говорил дервиш. Я разглядел шубу, которую они носят во все времена года, широкополую шляпу и кнут, человека же я не видел.

Я не мог поверить, что настоящий кираджи — старой, честной школы — мог быть пособником в преступлении, с другой стороны, в таком одеянии новоявленный кираджи явно ходить не станет. Надо было выждать.

Я снова откинулся назад и стал держать этого человека в поле зрения. Наконец он обернулся. Посмотрел на меня. Большие голубые глаза какое-то мгновение пристально меня рассматривали, потом он снова повернулся. Но пока он смотрел, брови у него поднялись, а левый глаз прищурился. Я тут же понял эти ужимки. Движение бровей показывало мне, что я должен быть внимательным, а прищур левым означал — левая половина повозки. Что же там такое? Я осмотрел то, что было слева от меня, и не нашел ничего, кроме веревки, прикрепленной за верхний край борта. Конец ее уходил под сено. Веревка была натянута. Значит, на конце ее что-то привязано!

Я притворился, что хочу повернуться, и немного передвинулся. Мои руки, связанные сзади, могли обшарить пространство под сеном. На конце веревки был нож! Я едва сдержал крик радости. Добрый кираджи приготовил его для меня и оказался достаточно прозорливым, чтобы не привязывать его слишком крепко. В одно мгновение с веревкой было покончено, и я закрепил нож в голенище сапога острием наружу. Медленно выгнувшись, я добрался руками до клинка, тот был остр как бритва, и четырех-пяти движений хватило, чтобы перерезать все веревки. О ногах я уже не говорю. Теперь я уже не был беззащитным пленником. Все мои движения остались незамеченными, ибо я лежал под слоем сена, высунув лишь голову. Заглянув через борт, я посмотрел, кто скачет возле повозки. Это был Али, дервиш. Можно было предположить, что с другой стороны находится второй охранник.

План созрел в голове мгновенно. Охранники наверняка были вооружены ружьями, так что схватки нужно было избежать. Я отодвинулся совсем назад, не вынимая рук из-под сена, и начал разбирать днище старой прогнившей колымаги. Через четверть часа была готова дыра, достаточная для того, чтобы я в нее пролез. Все это оказалось не таким простым делом, как может показаться читающему эти строки: старый ковер мешал мне несказанно, а стражник все время бросал настороженные взгляды. К счастью, звуки, издаваемые моим ножом при выковыривании досок, скрадывались стуком копыт, скрипом колес и самой телеги.

Я подождал, пока охранник взглянет на меня в очередной раз, и нырнул ногами вперед в дыру. Коснулся ногами земли. Теперь надо было позаботиться о лошади. Мы двигались по равнинной, малонаселенной местности, по обе стороны стоял лес. Слева скакал дервиш, справа — другой, как я и предполагал. Лошадь первого понравилась мне больше — она была мельче, но мощнее. Ее бег был не таким быстрым, но плавным и спокойным. Ах, если бы она могла выдержать двоих! Эта мысль меня захватила. Сначала я был пленником дервиша, теперь он будет моим!

Я зажал нож в зубах. Всадник не подозревал, что происходит у него за спиной. Он видел лишь кончики своих сапог. Сидел он плотно, потому что лошадь была оседлана по-турецки, но удар в шею заставил бы его нырнуть вперед и он потерял бы опору. Затем его можно было вышибить боковым ударом из седла.

Мне необходимо было самому хорошо закрепиться в седле, чтобы не вылететь при быстрой скачке.

Несколько прыжков — и я позади лошади. Изогнувшись, я прыгнул на круп за спиной седока. Лошадь на несколько мгновений замерла от неожиданности. Удар в шею — и ноги всадника вылетели из стремян. Я схватил его за глотку, выдернул из седла и сам сел в него, но дервиша из рук не выпустил. Все произошло очень быстро, и вот конь снова несется вперед. Свободной рукой я потянул за повод, развернул — животное покорно повернулось и поскакало в обратную сторону. Дорога делала крутой изгиб. Прежде чем повернуть, я оглянулся. Телега спокойно катилась дальше — никто ничего не заметил. Это стало возможным потому, что колымага издавала чудовищные скрежет и грохот. Я представил себе физиономии этих мерзавцев, когда они заметят исчезновение их предводителя и пленника! Я, конечно, мог спрятаться и проследить за этим сладостным мигом, но экспериментировать больше мне не хотелось, впору было подумать о друзьях, которые, по-видимому, меня уже хватились. Поэтому я перекинул дервиша через седло и пустил лошадь в галоп.

Али Манах был так оглушен моим нападением, что не успел издать ни звука. Да он и не смог бы этого сделать, потому как я сильно сжал ему горло. Сейчас он лежал впереди меня, безжизненно свесившись с крупа лошади. Молодчага-лошадь бежала так резво, что я перестал опасаться погони. Да теперь я и не боялся ее, потому что у меня имелось ружье. Кроме того, у Али Манаха в сумках лежали два заряженных пистолета, которые я, естественно, присвоил.

Пока мы скакали, я обследовал карманы Али. Там я обнаружил мои часы и кошелек, в котором, судя по весу, денег заметно прибавилось. В седельных сумках имелась провизия. Значит, он приготовился к дальней поездке!

Лес кончился, и передо мной открылась равнина с полями кукурузы и плантациями роз. Оглянувшись, я заметил преследовавшего меня одинокого всадника. Скорее всего, это был тот, что скакал по другую сторону повозки. Наверное, они только сейчас заметили пропажу. Моя лошадь, хоть и несла двоих, скакала так же резво, как и его. Бояться мне было нечего.

Когда я выехал на оживленную улицу, в конце которой находился нужный мне дом, я чувствовал себя совсем уверенно. Вскоре преследователь стал притормаживать и вскоре исчез из виду.

Я остановил лошадь и снял с нее дервиша. Он дышал нормально, сердце билось ровно.

— Али Манах, не притворяйся! Я знаю, что ты жив и здоров! Открывай глаза!

Он наверняка уже понял, в каком положении оказался, и помышлял о бегстве. Глаза он все же не открыл.

— Хорошо. Если ты и умер, то меня это мало беспокоит. Только вот сейчас для проверки воткну этот ножик разок тебе в сердце!

Я вытащил нож. Едва я притронулся кончиком к его груди, он закричал от ужаса:

— Ай-вай! Стой! Ты что, хочешь меня зарезать?

— Живого я убиваю неохотно. Мертвому же нож не принесет ущерба. Если ты не почувствуешь этот клинок, то не убеждай меня в следующий раз, что ты жив!

До сих пор он лежал, распластавшись на земле, сейчас же мгновенно сел. Я спросил:

— Али Манах, скажи-ка мне, куда ты меня вез?

— Туда, где ты был бы в безопасности!

— Это весьма двусмысленный ответ. Кто должен был быть в безопасности и от кого? Я от вас или наоборот?

— Друг от друга.

— Объясни-ка.

— С тобой ничего бы не случилось, эфенди. Мы бы отвезли тебя в такое место, откуда ты бы не сбежал. Вот и все. Отцу нужно было выиграть время, чтобы бежать. Потом мы бы отпустили тебя, невзирая на выкуп.

— Это очень любезно с вашей стороны. А куда же все-таки вы меня собирались доставить?

— Там, в горах, есть караул.

— А, сторожевая башня! Ты думаешь, отец скорее бы убежал, пока я нахожусь в башне?

— Именно так, эфенди.

— Отчего же?

— От того, что ты наверняка знал, куда он направляется.

— Откуда мне это знать, я же не ясновидец!

— Твой хаджи рассказывал, что ты найдешь любой след.

— Мда. Но как бы я нашел в Эдирне след твоего отца?

— Не знаю.

— Ну ладно, Али Манах, теперь-то я могу тебе сказать, что след этот у меня есть. Твой отец с охранником из тюрьмы и Манахом эль-Баршой поехал от Арды на запад. У них две белые лошади и одна гнедая.

Было видно, как он испугался.

— Ты заблуждаешься, заблуждаешься! — быстро проговорил он.

— Нет, не заблуждаюсь. А скоро узнаю еще больше. Где записка, которую вы у меня забрали?

— Какая записка?

— Ты сам взял ее из кармана моей куртки. Надеюсь, она еще цела.

— Я ее выбросил. Там ничего такого не было.

— Нет, напротив, там было очень много любопытного. Давай-ка ее поищем. Показывай карманы!

Он поднялся, сделав вид, будто собирается вывернуть карманы, но едва я протянул руку, он отпрянул и прыгнул к лошади. Я это предвидел. Он еще не вдел ногу в стремя, как я схватил его и швырнул на землю.

— Лежи и не двигайся, иначе я всажу тебе пулю в голову! Твоя прыгучесть хороша, чтобы дурачить зевак в монастыре, но меня этим не проймешь!

На этот раз я беспрепятственно обследовал его карманы, но ничего не нашел. В сумках тоже ничего не было. Тут мне на глаза попался мой кошелек. В нем было несколько золотых монет, мне не принадлежавших, и… записка с тремя строчками на непонятном языке.

Теперь я был полностью удовлетворен. Времени для расшифровки письма у меня не было, поэтому я запрятал бумажку обратно и сказал:

— Я надеюсь, эти строчки содержат важную информацию? Ты, конечно же, знаешь, куда поехал отец?

— Я не знаю, эфенди.

— Не морочь мне голову!

— Он уже уехал к тому времени, когда я вчера прибыл в Эдирне.

— Но ты узнал, куда он поехал! Он едет в Искендерию, где его ждет Хамд эль-Амасат, его брат и твой дядя.

Говоря это, я внимательно следил за его лицом. По нему пробежала тень удовлетворения. Значит, не в Искендерию!

— Это возможно, — ответил он, — но я не знаю. Скажи, эфенди, что ты со мной сделаешь?

— А ты как думаешь?

— Ты меня отпустишь.

— И не мечтай. Ни пешком, ни на лошади.

— Но лошадь — моя собственность!

— А ты — моя, значит, и лошадь тоже моя.

— Ты свободен, я не причинил тебе ничего плохого!

— Ничего? Ты пойдешь со мной в Эдирне, в тот самый дом, где вы меня вчера подловили. Мне очень любопытно узнать, кто там живет. Кади, я думаю, будет меня сопровождать.

— Эфенди, не делай этого! Ты же христианин, а ваш Бог, Иса бен Мариам, говорит вам: «Возлюби врага своего!»

— Так ты относишь себя к моим врагам?

— Я не был твоим врагом, но ты стал моим. Я надеюсь, ты добрый христианин и прислушаешься к словам своего Бога!

— С удовольствием его послушаю!

— Но тогда почему ты меня не отпускаешь, эфенди?

— Именно по той причине, что я слушаю своего Бога. Я так люблю тебя, что просто не могу с тобой расстаться.

— Ты издеваешься надо мной! Я заплачу тебе выкуп!

— О, да ты богат!

— Я — нет, но мой отец — да.

— Он награбил и наворовал свои сокровища. Мне такое богатство не нужно.

— Я дам тебе другое. Ты вернешь свое.

— Мое? Разве ты взял мои деньги?

— Нет, но гонец едет в Стамбул за деньгами. Если ты меня отпустишь, их вернут сию же минуту!

— О, Али Манах бен Баруд эль-Амасат! Ты провертел в Стамбуле все свои мозги! Твой гонец не получит ни пиастра. Человека с таким именем не существует. И перс, которого твой посланник, возможно, найдет, никогда меня не знал.

— Эфенди, так ты нас обманул. Мы не получили бы денег?

— Увы.

— Тогда ты погиб бы!

— Да, я это знал. Но я погиб бы и в случае, если бы вы получили деньги! Однако я заранее знал, что освобожусь.

— И ты повезешь меня в Эдирне как арестованного?

— Только так.

— Тогда отдай мне мои деньги из своего кошелька!

— Зачем они тебе?

— Они мои. Они мне нужны. Мне нужно есть и пить в тюрьме.

— Тебе там дадут, что нужно. Деликатесов там нет. К тому же танцору не вредно и поголодать немного.

— Значит, ты меня обкрадываешь?

— Вовсе нет. Погляди на меня. Во время нападения вы порвали мне одежду, мне нужна новая. Но я не стану тратить на нее твои деньги. Я передам их кади. Зачем танцующему дервишу деньги? Я полагаю, все его сбережения должны принадлежать ордену!

— Я больше не танцую! В монастыре я был временно.

— Да уж, из деловых соображений. Но это меня не касается. Поднимайся. Давай руки! — И я вынул веревки, лежавшие до этого в его седельных сумках.

— Эфенди, что ты делаешь? — спросил он испуганно.

— Хочу привязать тебя к стременам.

— Ты не имеешь права! Ты христианин, а я приверженец Пророка. Ты не хавас. Ты не имеешь права!

— Короче, если добровольно не дашь руки, получишь по голове, а потом я сделаю все сам.

Это подействовало. Псевдодервиш оказался трусом. Я связал ему руки, притянул их к стременам и тронул лошадь.

— А что ты сделаешь с лошадью?

— Передам ее кади. Вперед!

Вот уж не думал, что буду возвращаться в Эдирне таким странным способом! Мы подошли к главной улице, ведущей к знаменитому караван-сараю Мустафа-паши. Нам попадались навстречу люди. Они смотрели на нас с удивлением, но никто не сделал и попытки заговорить.

Чем ближе мы подходили к центру, тем оживленнее становилось на улицах. В первом же переулке я заметил двух хавасов. Коротко объяснив положение, я попросил их сопровождать меня, что они и сделали. Прежде всего нужно было ехать к Гуляму и успокоить друзей.

По одной из улиц среди прохожих я заметил мужчину, который, едва завидев Али Манаха, замер от ужаса, а потом, оправившись от первого страха, удалился быстрым шагом. Знал ли он моего пленника? Лучше всего было бы послать за ним полицейского и арестовать его. А если это невиновный человек? По одному подозрению я не имел права это делать.

У дома Гуляма я постучал в ворота. Охранник глянул в окошко и вскрикнул от радости.

— Хамдулиллах! Это ты, эфенди!

— Я. Открывай, Малем!

— Сейчас, сейчас. Мы очень переживали за тебя, боялись, как бы с тобой что не случилось! Слава Богу, ты жив!

— Где хаджи Халеф Омар?

— В селамлыке. Все там и горюют о твоем исчезновении.

— Так ты Кара бен Немей? — воскликнул один из хавасов.

— Да, это я.

— О, как здорово! Мы заработали три сотни пиастров!

— Какие еще пиастры?

— Нас ведь послали искать тебя. Нам сказали: найдете его, получите премию.

— Мда. Но ведь это я вас нашел! Ладно, не в этом дело. Пошли со мной.

Много же дали за мою находку! Я мог гордиться. Страж ворот удивился, увидев рядом дервиша, которого до сих пор скрывали закрытые ворота. Едва мы заехали во двор, как, перескакивая через ступеньки, ко мне ринулся Халеф.

— Аллах-иль-Аллах! Это ты, сиди?

— Да, я, милый мой. Дай мне вылезти из седла.

— Ты приехал верхом. Ты что, был за городом?

— Да, мне привалило несчастье, а потом — счастье.

Народу становилось все больше. Все тянули ко мне руки. Но среди криков радости раздался голос Ислы:

— Эфенди, что это? Кого это ты привел? Это же Али Манах, дервиш!

До сих пор никто не обращал на него внимания. Теперь все заметили, что он связан.

— Али Манах, сын беглеца? — спросил Гулям.

— Да. Теперь он мой пленник. Пошли, я расскажу, как было.

Мы прошли в селамлык и взяли с собой дервиша, но не успели сесть, как вошел кади. Он был удивлен и обрадован, увидев меня.

— Слава Аллаху, ты жив! Где же ты был?

— Садись, сейчас все узнаешь!

Пленник остался стоять в углу, рядом с ним пристроился Халеф.

Я стал рассказывать, часто прерываемый вопросами и возгласами. Единственный, кто сохранял молчание, был Халеф. Однажды он даже крикнул:

— Тихо! Надо не говорить, а действовать!

Кади бросил на него строгий взгляд, говоривший только одно: что означают твои слова?

— Надо срочно допросить этого Али Манаха и обыскать дом, где напали на сиди, и догнать повозку.

— Ты прав. Я сейчас же отправлю этого субчика в тюрьму и допрошу его там.

— А почему не здесь? — вмешался я. — Я готов хоть сейчас пуститься в погоню за его отцом, чтобы не терять драгоценного времени.

— Как ты хочешь, так и будет!

Он придал лицу официальное выражение и задал первый вопрос:

— Твое имя Али Манах бен Баруд эль-Амасат?

— Да, — ответил допрашиваемый.

— Значит, твоего отца зовут Баруд эль-Амасат?

— Да.

— Он тот самый человек, который бежал?

— Я об этом ничего не знаю!

— Пытаешься лгать? Я назначу тебе палок. Знаешь ли бывшего сборщика налогов Манаха эль-Баршу?

— Нет.

— Ты заманил этого господина в дом?

— Нет.

— Собака, ты лжешь! Эфенди сам нам об этом рассказал!

— Он ошибается.

— А не ты ли связал его и положил в повозку?

— Это неправда! Я ехал по дороге и догнал телегу. Поговорил с кираджи, хозяином повозки, тут меня ударили. Я потерял сознание, а когда очнулся, оказался уже пленником этого человека, которому ничего не сделал.

— Твой язык мелет чушь! Ладно, ложь не улучшит твоего положения. Мы знаем, что ты наср.

— Я не ведаю, о чем вы говорите!

— Не ты ли говорил об этом в монастыре танцующих дервишей?

— Никогда там не был!

Он намеревался спастись, отрицал все на свете. Кади это, похоже, надоело:

— Волей Аллаха ты получишь палки, если будешь продолжать в том же духе. Или ты тоже подданный инглисов, как и твой отец?

— У меня нет отца — подданного инглисов. Хочу заявить, что Баруд эль-Амасат, о котором вы говорите, вовсе не мой отец, а совершенно иной человек, незаконно присвоивший его имя.

— Кто же ты тогда, если не дервиш?

— Я рыбак и просто путешествую.

— Откуда?

— Из Инедже на побережье.

— И куда же направляешься?

— В Софию, навестить родственника. Я ни часа не был в Эдирне. Я прибыл сюда ночью и просто пересекал город. Позже встретил повозку.

— Ты не рыбак, а лжец. Можешь доказать, что живешь в Инедже?

— Пошли туда кого-нибудь и увидишь, что я говорю правду.

Такая наглость окончательно вывела кади из терпения. Он обратился к Исле:

— Исла бен Мафлей, ты видел этого человека в монастыре танцующих дервишей?

— Да, — ответил Исла, — видел. Я клянусь в этом бородами Пророка и моего отца!

— А ты, Кара бен Немей, эфенди, видел его в монастыре?

— Да. И даже разговаривал с ним.

— И ты утверждаешь, что он и есть дервиш?

— Он и есть. Он говорил мне это вчера вечером и даже сегодня. Он пытается спасти себя беспросветной ложью.

— Тем самым он себе делает хуже. Но как нам доказать ему, что он лжет?

Вот это был вопрос!

— Разве недостаточно того, что он отрицает наши показания?

— Так-то это так, но надо посылать в Инедже!

— Позволь вопрос.

— Говори!

— Ты видел записку, которую мы вчера нашли в конюшне?

— Да, эфенди.

— Ты бы ее узнал?

— Само собой.

— Это она? — Я вынул записку из кошелька и протянул кади.

Тот осмотрел ее и сказал:

— Это она. А почему ты спросил?

— Сейчас узнаешь. Хаджи Халеф Омар, ты знаешь мой кошелек?

— Так же хорошо, как и свой собственный, — ответил малыш.

— Это он?

— Он.

Теперь я знал, как поймать дервиша. Я спросил его:

— Али Манах, ответь мне, кому принадлежат золотые монеты, находящиеся в кошельке?

— Мне… то есть тебе, если кошелек твой, — ответил он.

Он было поддался на мою уловку, но вовремя раскусил меня.

— И ты не претендуешь на это золото?

— На что мне твое золото?

Кади тряхнул головой.

— Эфенди, — сказал он, — пока мы не поместим его в тюрьму, нам ничего не удастся. Сейчас я его туда отправлю.

— Но так долго ждать мы не можем. Давайте доставим его в дом, где я был этой ночью. Его обитатели подтвердят, что он тот самый, за кого мы его принимаем.

— Ты прав. Мы всех их захватим! Али Манах, в каком переулке находится этот дом?

— Я не знаю, — ответил арестованный. — Я никогда до сих пор не бывал в Эдирне!

— Его ложь уже становится непереносимой! Эфенди, ты сам найдешь этот дом?

— Конечно. Я его приметил.

— Тогда в путь. Я пошлю за хавасами, которые пойдут с нами и арестуют всех, кто там окажется. Но твой друг Гулям обещал триста пиастров. Эти двое нашли тебя. Они получат деньги, эфенди?

— Я сейчас им выдам.

Я достал кошелек; но Гулям остановил мою руку.

— Стой, эфенди. Ты гость в моем доме. Я сам оплачу.

Он уже собирался выдать деньги хавасам, стоящим с радостными лицами у дверей, как кади остановил его:

— Подожди. Я командую этими полицейскими в Эдирне. Скажи сам, эфенди, они тебя действительно нашли?

Мне не хотелось портить настроение хавасам, и я сказал:

— Да, они меня нашли.

— Я тебе верю, но скажи, нашли бы они тебя, если бы я их не послал на поиски?

— Хм. Тогда бы они явно меня не нашли.

— Так кому ты обязан тем, что тебя обнаружили?

Я был вынужден признать его логику.

— Тебе, ясное дело.

Он кивнул и продолжил:

— Так кому принадлежат эти триста пиастров?

— Одному тебе.

— Пусть Гулям даст их мне.

Он взял деньги и спрятал их. У полицейских вытянулись лица. Я попытался незаметно подойти к ним и передать им по золотой монете из кошелька. Мне это удалось. Таким образом, деньги Али Манаха нашли должное применение.

Послали за полицейскими, которые вскоре явились. Прежде чем мы тронулись в путь, кади кивнул мне, чтобы я отошел в сторону. Я с любопытством ждал, что он мне скажет.

— Эфенди, ты уверен, что он дервиш из Стамбула?

— Да.

— Он был в момент, когда тебя схватили?

— Да. Он определял размер выкупа, который я должен был внести.

— И он забрал вещи из твоих карманов?

— Именно он.

— И твой кошелек?

— И кошелек.

Теперь я начал понимать, что он задумал. Я упомянул, когда рассказывал о моих похождениях, что нашел в кошельке больше денег, чем было там до того. За это он и зацепился. Он хотел конфисковать их! Он интересовался дружеским тоном и дальше:

— Сегодня кошелек лежал в его сумке?

— Да, я изъял его.

— И там было больше денег, чем раньше?

— Там были золотые монеты.

— Так что ты показываешь, что они тебе не принадлежат!

— А кому тогда?

— Ему, конечно, эфенди!

— Но почему он положил свои деньги в мой кошелек?

— Потому что твой ему больше понравился. Но никто не должен обладать тем, что ему не принадлежит.

— Ты прав. Но что, ты думаешь, что у меня есть нечто, что мне не принадлежит?

— Да, есть. Золотые монеты, которые он туда положил.

— Валлахи! Разве ты не от меня услышал, что он лжет, говоря, что положил золото в мой кошелек!

— Но это ложь!

— Надо еще доказать. Я ничего не знаю про деньги.

— Ты же сам сказал, что до этого в кошельке ничего не было.

— Это так. Никто не знает, как золото туда попало, сейчас оно там — значит, это моя собственность.

— Этого я не могу допустить. Власти должны забрать все, чтобы затем вернуть истинному владельцу.

— Но тогда скажи мне, кому принадлежит вода, которая шла всю ночь в твоем дворе в виде дождя?

— К чему такой вопрос?

— Власти заберут и воду, чтобы вернуть владельцу? Ночью в моем кошельке пошел дождь. Вода моя, ибо единственный, кому она могла принадлежать, от нее отказался.

— Как я слышал, ты франк и не знаешь законов этой страны.

— Может быть, поэтому я следую собственным законам. Кади! Деньги мои, ты их не получишь!

Сказав это, я отвернулся от него, и он не сделал попытки мне возразить. Мне не нужны были эти деньги, но оставив их себе, я извлек бы большую пользу, нежели если бы они провалились в бездонную суму чиновника.

Мы тронулись в путь. Хавасы получили приказ следовать на отдалении, чтобы привлекать поменьше внимания.

Мы пришли на тот самый угол, где вчера вечером встретились с бежавшим человеком. Гулям тоже вспомнил это место. Отсюда вести должен был я. Найти дом было делом несложным. Дверь оказалась заперта. Мы постучали. Нам никто не открыл.

— Они испугались, — сказал кади. — Они нас заметили и попрятались.

— Не думаю, — возразил я. — Один из этих людей встретился мне, когда я шел с Али Манахом. Он видел, что дервиш арестован и дело провалилось. И он предупредил остальных.

— Тогда ворвемся силой!

Вокруг стали собираться прохожие. Кади приказал хавасам рассеять толпу. Затем дверь попросту выломали. Я признал длинный коридор. Полицейские обшарили все помещения — никого. Все говорило о том, что обитатели дома спешно спасались бегством.

Я искал место, где лежал связанный. Вернувшись во двор, услышал, как кади затеял новый разговор с Али Манахом. Он поначалу боялся, что в доме кто-то окажется, но страх исчез вместе с теми, кому удалось улизнуть. Мне пришлось все повторить — показать место, где он сидел рядом со мной и куда они тащили меня связанного.

— Ты не признаешь этот дом? — спросил его кади.

— Нет.

— Ты здесь никогда не был?

— Никогда в жизни!

Тогда чиновник повернулся ко мне:

— Не может же парень так врать! Я начинаю думать, что ты ошибаешься.

— Но тогда ошибается и Исла, видевший его в Стамбуле!

— А разве такое не случается? Многие люди весьма похожи. Этот рыбак из Инедже может оказаться невиновным.

— Давай отойдем в сторонку, кади.

— Зачем?

— Мне надо тебе кое-что сказать, что не предназначено для посторонних ушей.

Он пожал плечами и сказал:

— От этих людей у меня нет секретов!

— Ты хочешь, чтобы они услышали слова, которые будут малоприятны для твоего слуха?

Он приосанился и произнес строгим тоном:

— Ты не осмелишься сказать ничего такого, что бы я не хотел услышать! Но я пойду тебе навстречу и выслушаю тебя. Отойдем.

Он сделал несколько шагов в сторону. Я последовал за ним.

— Отчего ты сменил свое отношение к этому делу, кади? Как ты можешь думать о невиновности этого человека, в вине которого ты до этого не сомневался?

— Я убедился в том, что ты заблуждаешься.

— Нет, — возразил я. — Это не я заблуждаюсь, а ты, кади!

— В чем же? В том, что он рыбак?

— Нет, во мне. Тебе очень хотелось завладеть содержимым кошелька. Это не удалось, и теперь преступник оказался невиновным.

— Эфенди!

— Кади!

Он состроил гневную мину и сказал:

— А ведь я могу тебя арестовать за твои слова!

— Оставь свои потуги. Я гость этой страны и лично ее правителя. У тебя нет власти надо мной. Я утверждаю: Али Манах признается во всем, едва ты назначишь ему палки. Я не хочу давать тебе указания, но дома в Германистане расскажу, что подданные султана образцово выполняют свои обязанности.

— Як таковым тоже отношусь и докажу это!

Он вернулся к остальным и спросил арестованного:

— Ты знаешь такого Доксати?

Али Манах побледнел и ответил заплетающимся языком:

— Нет, я никогда не был в Эдирне.

— И он тебя не знает?

— Нет, он же меня никогда не видел.

— Он лжет, — вмешался я. — Докажи ему это, кади. Я настаиваю, чтобы сделать очную ставку, для того… Стой! Назад!

Совершенно случайно, произнося последнюю фразу, я поднял глаза. Мы находились во дворе, со всех сторон окруженном домами. Там, куда я посмотрел, имелся балкон с деревянными решетками, между ними были просунуты и уставлены на нас два ствола: один смотрел прямо на меня, а второй на арестованного, как мне показалось. Я бросился в сторону и затем к входу, ища там укрытия. В тот же момент раздались два выстрела. Раздался громкий крик.

— Аллах-иль-Аллах! На помощь!

Крикнул один из хавасов, упавший на землю, сразу же окрасившуюся в алый цвет.

Одна из пуль явно предназначалась мне. Еще миг, и я был бы убит. Штуцер уже разряжался, когда я отпрыгнул, и стрелявший перевел ствол на хаваса, стоявшего рядом. Пуля угодила ему в голову.

Вторая же пуля достигла цели — Али Манах распростерся мертвый.

Через мгновение я был уже на деревянной лестнице, ведущей к балкону. Действовал я по мгновенному импульсу. Следом за мной несся Халеф. Коридорчик поворачивал к балкону. Запах пороха еще держался в воздухе, но никого не было. Мы обследовали комнатушки, больше напоминавшие тюремные камеры. Непонятно, куда могли испариться двое людей! Их явно было двое, ведь я четко видел блеск двух стволов!

Тут я услышал быстрые шаги в другой части здания. Двое. В дощатой стене имелись дыры от сучков. Я глянул в одно из отверстий. Так и есть! Через соседний двор бежали двое мужчин, у каждого в руках было длинное турецкое ружье.

Я высунулся сверху во двор и крикнул:

— Скорее в переулок, кади! Убийцы убежали через соседний дом.

— Этого не может быть!

— Я их видел, скорее!

Он повернулся к своим людям:

— Поглядите, прав ли он!

Двое удалились неспешными шагами. Впрочем, мне было уже безразлично, поймают их или нет. Я спустился во дворик. Кади спросил меня:

— Эфенди, ты хаким?

Любой восточный человек видит в каждом франке врача или садовника. Мудрый кади не являлся исключением.

— Да, — ответил я, чтобы он отвязался.

— Тогда посмотрим, мертвы ли эти двое.

С Али Манахом все было ясно: пуля пробила ему голову. Полицейский же был еще жив, выстрел пришелся по касательной в лоб, но надежды было мало.

— Отец! Отец! — причитал второй хавас, склонившись над телом.

— Что ты причитаешь, — сказал кади. — Такова его участь. В Книге сказано, что так оно и должно быть. Аллах знает, что делает!

Тут вернулись двое, посланные в погоню.

— Ну что, эфенди был прав? — спросил кади.

— Да.

— Вы видели убийц?

— Да, видели.

— А почему не схватили?

— Они были уже далеко.

— Почему же вы не пустились в погоню?

— Мы не могли. Ты же нам не приказал. Ты приказал посмотреть, прав ли этот эфенди.

— Ленивые собаки! Бегите тотчас за ними, ловите их!

Теперь они помчались как одержимые. Я подумал, что, едва исчезнув из поля видимости, они сразу же сократят свою прыть.

— Аллах акбар! — бормотал Халеф. — Эти собаки хотели тебя застрелить, сиди.

— Пусть бегут, Халеф.

— А если бы пуля задела тебя?

— Тогда бы они от тебя не ушли!

Кади занялся трупом дервиша. Потом обратился ко мне с вопросом:

— Как ты думаешь, эфенди, почему они его застрелили?

— Потому что думали, что он их предал или мог предать. Ведь характер у него слабый, мы бы рано или поздно все узнали.

— Он получил по заслугам. Но зачем они стреляли в другого?

— Пуля предназначалась не ему, а мне. Но я успел отскочить.

— Они хотели отомстить тебе?

— Наверняка. Что будем делать с трупом?

— Меня это не тревожит. Я прикажу закопать его, он получил свое сполна. Его лошадь стоит у Гуляма. Я прикажу ее забрать.

— А отец? Он ведь избежал наказания.

— Хочешь преследовать его, эфенди?

— Естественно!

— Когда же?

— Мы тебе больше не нужны?

— Нет. Можешь ехать.

— Тогда мы часа через два отправимся.

— Аллах поможет вам в поимке негодяя!

— Аллах-то поможет, но я не отказываюсь и от твоей помощи.

— Что ты подразумеваешь под этим?

— Ты ведь обещал мне ордер на арест и шестерых хавасов в помощь?

— Да, они должны ждать у ворот Гуляма. Тебе нужны все шестеро?

— Нет, трех будет достаточно.

— Через два часа они у тебя будут. А ты сдержишь слово, что дал мне?

— Сдержу так же, как ты свое.

— Тогда иди с миром. Да доведет тебя Аллах в добром здравии до родины твоих отцов!

Он ушел. С того момента, как я отказался отдать ему деньги, он полностью переменился. Что делает с людьми жажда наживы! Его подчиненные исчезли. Только сын причитал над телом отца, который доживал последние минуты. Я вынул кошелек, отсчитал деньги Али Манаха и отдал их хавасу. Он бросил на меня удивленный взгляд и спросил:

— Ты даешь это мне, эфенди?

— Да, это твое. Похорони на них отца. Но не говори ничего кади!

— Господин, твоя доброта пролилась бальзамом на мои раны. Твоих денег хватит на памятник, чтобы все посетители кладбища видели, что здесь похоронен верный сын Пророка…

Так я, христианин, помог мертвому мусульманину с памятником. Уж лучше так, чем в карман кади…

Мы устроили военный совет. Гулям размышлял о том, что за люди орудовали в доме, где нашел свою смерть дервиш. Он высказал соображение, что они могут быть связаны с насрами в Константинополе. Это не было лишено оснований; я же причислил их к тем, про кого жители полуострова говорят: «Они ушли в горы».

Теперь у меня было время заняться запиской, которую я так пока не расшифровал.

— Ты можешь прочитать строчки, эфенди? — спросил Исла.

Я приложил все усилия, но вынужден был отступиться. Записка переходила из рук в руки, все напрасно. Некоторые буквы были написаны отчетливо, но они образовывали слова чуждые и непонятные всем нам. И тут самым умным из нас оказался Халеф.

— Эфенди, — спросил он, — от кого эта записка?

— Видимо, от Хамда эль-Амасата.

— Значит, у этого человека есть причина держать написанное в секрете. Ты не допускаешь, что это тайнопись?

— Может, ты и прав. Он допускал, что она попадет в чужие руки. Это не тайнопись, но соподчинение букв необычно. «Са ила ни» — это я не понимаю. «Аль» — слово; «нах» — слово не восточное, но если наоборот, то «хан».

— А может, все написано наоборот? — предположил Гулям. — Ты прочитал «ила». А если «али»?

— Правильно! Это имя и к тому же сербское слово, означающее «но». «Ни» означает «ин» — по-румынски «очень».

— Прочти сначала все три строчки слева направо! — сказал Исла.

Я так и сделал, но стоило больших трудов заново сгруппировать буквы, чтобы возникли связные слова.

Получилась фраза: «Ин припе бесте ла каранорман хан али са панаир менеликде». Это была смесь румынского, сербского и турецкого, означающая: «Очень быстро сообщение в Каранорман-хан, но после ярмарки в Менелике».

— Это правильный ответ! — закричал Гулям. — Через несколько дней — ярмарка в Менелике.

— А Каранорман-хан? Что это такое? — недоумевал я. Никто не знал. В корне слова имелось понятие «лес».

Но где такая местность?

— Не будем сейчас напрягаться, — решил я. — Главное, что сообщение должно быть передано после ярмарки в Менелике в Каранорман-хан. Значит, получатель письма должен побывать на ярмарке. А на Менелик ведет путь, по которому проехали вчера трое всадников. Разве не так?

— Ты прав, эфенди, — сказал Гулям. — Этот Баруд эльАмасат едет в Менелик. Там мы и встретимся.

— Так не будем терять времени. Но одновременно надо послать гонца в Искендерию к Анри Галэнгре и предупредить его об опасности.

— Я позабочусь об этом. Поешьте перед отъездом. Когда еще я смогу позаботиться о вас!

Нас было четверо, Оско, Омар, Халеф и я, остальные оставались здесь.

— Эфенди, — спросил Исла, — на сколько мы расстаемся?

— Я не знаю. Если мы быстро поймаем его, я вернусь скоро, чтобы доставить его в Эдирне, а если это затянется, может, и не свидимся больше.

— Аллаху это неугодно. Но ты обязательно вернешься в Стамбул, даже если сначала уедешь на родину. Ну уж Халефа-то своего пришлешь нам?

— Я поеду туда, куда пойдет мой эфенди! — заявил Халеф. — И пути наши разойдутся, только когда он меня прогонит!

Вошли трое хавасов, присланные кади. При виде их я расхохотался. Они восседали на лошаденках, каждая из которых не стоила и сотни пиастров, были до зубов увешаны оружием, но при этом вид имели самый что ни на есть домашний.

Один из них спешился, изучающе осмотрел меня и поинтересовался:

— Эфенди, это ты Кара бен Немей?

— Да, это я.

— Я получил приказ перейти в твое распоряжение. Меня зовут Хавас-баши.

Это был командир.

— Ордер на арест при тебе?

— Да, эфенди.

— Скакать вы умеете?

— Мы скачем как черти. Ты не угонишься за нами.

— Это меня радует. Кади назначил вам плату?

— Да, ежедневно десять пиастров каждому. Вот письмо. Да, так и было написано. Но прежний уговор был иным!

Я бы мог отослать ему обратно этих бравых полицейских, но не вечно же они будут с нами… Хавас-баши сидел на лошади, как летучая мышь на балке под крышей, те двое — не менее грациозно.

— Знаете, в чем цель нашей экспедиции?

— Конечно, — ответил их начальник. — Мы должны поймать троих парней, которых вы не смогли ухватить здесь, и доставить всех вас вместе в Эдирне.

Таким вот образом изъяснялся этот человек. Халеф был чрезвычайно зол и предлагал отправить этих молодцов обратно.

Настало время расставания. Оно прошло в обычной восточной манере, но искренне. Мы не знали, увидимся ли вновь, и поэтому на всем лежала печать неведения — конечно, не последнее «прости» на всю жизнь, но и не поверхностное «до свиданья» на короткое время. Я оставлял дорогих друзей; но главный друг, Халеф, был снова со мной.

Сначала я думал уехать из Эдирне в направлении Филибе, но вышло иначе — мы скакали вверх по долине Арды, навстречу новым опасностям.