Последний автобус, следующий до станции Варсава, был готов к отправлению. Было уже около двенадцати часов ночи, а после двенадцати автобусы на этой трассе не ходят. И все, кому нужно добраться до Варсавы, должны либо идти пешком, либо нанять тонгу или такси, а это стоит две-три рупии.

До Варсавы около трех миль. Дорога проходит по безлюдной и пустынной местности. По обеим сторонам дороги тянутся густые заросли кустарника — прекрасное убежище для грабителей и всякого рода темных личностей. Каждый день на этой дороге кого-нибудь грабят и раздевают. К тому же эта дорога — излюбленное место для самоубийц, которые приезжали сюда издалека, даже из самого Бомбея.

О подобных происшествиях часто писали в газетах. Поэтому все погонщики тонг и шоферы такси на этой дороге были по преимуществу патанами[58] из Соединенных провинций или уроженцами Синда — людьми смелыми и отважными. Да и они отправлялись в дорогу не иначе, как захватив с собой кинжал. Люди избегали ходить здесь в одиночку из опасения встретиться с грабителями.

Поэтому я тоже, как только вылез из вагона, побежал к автобусной остановке, надеясь захватить последний автобус. Машина была переполнена, да и вообще это был не пассажирский автобус, вмещающий тридцать пять человек, а грузовой, рассчитанный всего лишь на восемнадцать пассажиров с багажом. Войдя в машину, я потихоньку пересчитал людей, — со мной оказалось двадцать два человека.

«Согласится ли кондуктор взять всех? — подумал я. Но тут же успокоил себя. — Ведь это последний автобус, а когда дело касается последнего автобуса, кондуктор не слишком строго придерживается правил и обычно сажает сверх нормы четыре-пять человек».

Во избежание недоразумений, я незаметно проскользнул в уголок и занял свободное место возле окна. Я небрежно посвистывал, глядя в окно и стараясь всем своим видом показать, что я вошел в автобус чуть ли не самым первым.

Минут через десять вошел кондуктор и, пересчитав пассажиров, громко сказал:

— Четыре человека сверх нормы! Прошу сойти!

— Кондуктор-сахиб! — взмолились все разом. — Войдите в наше положение! Ведь это последний автобус! Как же несчастные будут добираться пешком? Кондуктор-сахиб!

Кондуктор улыбнулся и позвонил. Шофер занял свое место и стал заводить машину. Он выключил освещение и нажал стартер. Мотор чихнул несколько раз и заглох. Шофер зажег лампочки и, подняв капот, стал копаться в моторе. Лица пассажиров вытянулись.

— Через пять минут все будет в порядке! — утешал нас кондуктор.

Он тоже вылез из машины и пошел к шоферу.

Я поднял голову и оглядел пассажиров. Каждый день с последним автобусом возвращались примерно одни и те же люди. Я узнал несколько знакомых лиц. Среди них был доктор Мата Прашад. На его круглом, полном лице, словно кнопка электрического выключателя, смешно торчал маленький нос. Доктор выглядел усталым и измученным.

«А что, если нажать ему нос — может быть, его лицо, словно лампочка, засветится изнутри светом?» — подумал я про себя и, обращаясь к нему, сказал:

— Сегодня вы поздно возвращаетесь, доктор-сахиб!

Доктор взглянул в мою сторону и улыбнулся.

— Что поделаешь? — сказал он, разводя руками. — В наши дни конкуренция так сильна. Дела идут неважно, поэтому приходится засиживаться допоздна у себя в кабинете.

Зубоврачебный кабинет доктора Мата Прашада помещался на углу улиц Фарс Роуд и Чини Гали. На улице Чини Гали помещался также другой зубоврачебный кабинет доктора Ча-вана. Старый китаец в течение тридцати лет занимался этим ремеслом. У него были две дочери, которые помогали ему, а сам он весьма искусно делал зубные протезы. И, несмотря на то, что доктор Мата Прашад вот уже несколько раз понижал расценки, ему не удавалось угнаться за китайцем.

— Что толку от моих дочерей? — жаловался Мата Прашад. — Я решил подольше не закрывать свое заведение, но и здесь не смогу обогнать проклятого китайца, — он ночует у себя в кабинете! А я же не могу сидеть до утра! В двенадцать часов я по закону обязан закрыть свое заведение. К тому же мне надо успеть на последний автобус. Я так далеко живу!

Я молчал.

— Что только творится в этом мире! — воскликнул раздраженно доктор, и его маленький нос, похожий на кнопку электрического выключателя, смешно сморщился.

Я с трудом подавил в себе желание нажать на его нос пальцем и посмотреть, что из этого получится, но, вспомнив, что это последний автобус, что от конечной остановки мне еще минут пятнадцать надо идти до дома пешком, что я не электромонтер, чтобы возиться с выключателями, я отказался от этой затеи. «Пусть он идет ко всем чертям, этот доктор!» — подумал я.

Но доктор, печально глядя на меня, продолжал:

— За целый день не зайдет ни один клиент. Зато вечером, когда на улице Фарс Роуд появляются матросы, то И дело возникают скандалы и драки. Здесь их зубы летят направо и налево. В такое время мой кабинет становится как бы пунктом по оказанию первой помощи. Я сговорился с одним бродягой с улицы Фарс Роуд, что он за небольшое вознаграждение будет приводить клиентов ко мне. Но пока что из этого ничего хорошего не получается.

Мата Прашада слушали трое лавочников, которые сидели с ним рядом. Двое из них были уроженцами Синда, третий — пенджабец. Из разговора я понял, что их магазины расположены по соседству друг с другом. Все трое жаловались на свои дела:

— С утра до вечера сидишь в лавке и за весь день заработаешь не больше двух рупий!

Все трое в один голос жаловались на кондитера Мохан Лала:

— Открыл свой магазин на самом углу, и все покупатели идут к нему. А нам остается смотреть им в спины. И только тогда, когда он распродаст все свои конфеты, кто-нибудь из покупателей еще заходит к нам. Так и подмывает меня подпалить его лавку! Сегодня за весь день заработал только двенадцать анн.[59] Как стану дальше жить, ума не приложу!

Постепенно их разговор принял другой оборот. Они говорили о доме, который один из них бросил в Карачи после раздела страны, о еде, которая была в Лахоре.

— Какое молоко! Какое масло! А климат! Наше правительство ничего не делает для беженцев, в то время как братья-мусульмане…

Они продолжали говорить, а я повернулся и стал смотреть на редактора киножурнала «Филмроз». Он сидел у окна и с ненавистью смотрел на всех пассажиров. Его худое лицо с рябинками оспы выражало крайнюю усталость и раздражение. Вдруг он хлопнул рукой по связке журналов, которые вез с собой, и заговорил желчно:

— Каждый день этот автобус задерживается! Каждый день! По десять часов в день я должен торчать в издательстве, выслушивать придирки начальства, по полтора часа выстаивать в длиннейшей очереди на автобус в Бури. Наконец, добираешься сюда и узнаешь, что автобус, видите ли, сломался! Это издевательство! Это безобразие! Эту автобусную компанию давно следовало бы закрыть!

В автобусе находился рабочий автомобильной компании.

— Что ты болтаешь вздор? — не выдержал он.

— Закрыть ее надо! Закрыть! — кричал редактор, ударяя кулаком по журналам.

— Почему закрыть? — спросил рабочий. — Если мотор иногда капризничает, разве компания в этом виновата?

— А если компания не виновата, так, значит, виноваты вы! — кричал редактор. — С тех пор как вы, рабочие, организовали союз, вы повредились в уме! Я все прекрасно понимаю!

— Что ты понимаешь? — рассердился рабочий.

— Вы устраиваете забастовки, вы требуете увеличения жалования, прибавки на дороговизну! А откуда идут эти денежки, вы подумали? Из наших карманов! Из наших! Вы, рабочие, живете в свое удовольствие, а мы подыхаем с голоду!

В спор ввязалось еще несколько пассажиров в белых одеждах. Некоторых из них я знал. Громче всех кричали сетх Хаджи Дауд, имевший пятнадцать домов в Джохаре, которые он сдавал внаем, заместитель редактора газеты «Hay Бхарат» Чече Шах, возвращавшийся со своей женой из кино, и малаяламец Карпан Джан, который два года тому назад, сдав экзамен на бакалавра искусств, целыми днями слонялся по городу в поисках работы. Из-под его черных усов сверкали ослепительной белизны зубы, и, глядя на него, трудно было понять, смеется он или сердится.

— Вот послушайте, — кричал он. — Я сдал экзамен на бакалавра искусств, а работы найти не могу! А этот подлец с четырехклассным образованием имеет нахальство еще указывать мне! Он, не закрывая рта, болтает о своем социализме. Походить бы ему, как я, без работы, сразу бы весь социализм вылетел из башки!

Назревала ссора. Рабочий стал было засучивать рукава, но его сосед, слесарь железнодорожных мастерских, одетый в такой замасленный синий комбинезон, что пассажиры сторонились его, боясь запачкаться, схватил рабочего за руку и сказал, сверкнув глазами, которые, словно два уголька, горели на его чумазом лице:

— Не связывайся ты с ними! Разве они могут понять нас? Подожди немного, вот тронется автобус и холодным ветерком продует мозги этого бабу.[60] Глядишь, он и поумнеет!

— Так ты что же думаешь, что мои мозги не в порядке? — взревел Карпан Джан. Он закусил нижнюю губу, и мне показалось, что он вот-вот рассмеется.

Рабочему железнодорожных мастерских стало смешно, и он отвернулся, чтобы не рассмеяться ему в лицо.

— Тебе понравилась Бэтти Девис? — спросил Чече Шах свою жену.

Жена посмотрела в глаза Чече Шаху и улыбнулась.

Ее улыбка говорила, что она опьянена искусством знаменитой артистки не меньше, чем глотком хорошего вина. Чече Шах сжал руку жены и сказал ей на языке гуджерати:

— Твои глаза ничуть не хуже, чем у Бэтти Девис!

Жена смущенно потупила глаза и ответила мужу на гуджерати:

— Замолчи, сумасшедший!

И вдруг все пассажиры хором начали изливать свои жалобы на автобусную компанию:

— До каких же пор будет продолжаться это безобразие? Когда мы приедем домой? Компания должна немедленно предоставить в наше распоряжение другой автобус! Они обязаны держать на базе запасной автобус! Эти негодяи просто какие-то дикари, они ничего не хотят понять!

Один делец из Мервары начал было рассказывать об автобусах в Швейцарии:

— Когда я был в Швейцарии… — но голос его потонул среди всеобщего крика возмущения. И когда кондуктор, услышав крик, вошел в автобус, пассажиры набросились на него, как голодные псы. Лица их дышали злобой, вены на лбу вздулись. Долгие часы бесплодного ожидания покупателей, горечь разочарования, отчаяние и усталость нашли себе выход. Каждый стремился сорвать злость на кондукторе.

Кондуктор тоже устал к концу рабочего дня.

— Так что же, вы думаете, что я умышленно задерживаю машину? — вспылил он. — Или что я не хочу поскорей попасть домой? Вы, может быть, думаете, что меня не ждут дома жена и дети? Вы-то сейчас приедете домой, а мне еще надо ехать на базу! Об этом вы подумали? Знаете только орать без толку!

— Это кто орет? — возмутился Чече Шах.

Все пассажиры поддержали его:

— Это мы орем? Так, значит, вы утверждаете, что мы орем?

— Возьмите сейчас же обратно свои слова! — закричал редактор. — Иначе завтра же я помещу об этом статью в газете! Вы знаете, кто я такой?

— Ты? — зло огрызнулся кондуктор. — Да не меньше, чем губернатор штата Бомбей!

— Я Чече Шах! Редактор газеты «Hay Бхарат!» А ты меня смеешь позорить?! Болван! Осел!

— Да заткнитесь вы! — закричал кондуктор.

— Заткнитесь? — завизжал, задыхаясь от злости, Чече Шах и бросился на кондуктора с кулаками.

Рабочий железнодорожных мастерских встал между ними. В это время к станции подошел следующий поезд, и приехавшие пассажиры, увидев, что последний автобус еще не ушел, побежали к нему.

— Заходите, заходите! — кричал торговец манго и, сунув корзинку с плодами под лавку, освободил возле себя место.

Люди кинулись в автобус. Кондуктор попытался было их задержать, но пассажиры были злы на кондуктора и поэтому назло ему всячески помогали вновь прибывшим сесть. Скоро в автобус набилось около сорока человек.

— Я не возьму ни одного человека сверх восемнадцати! — мрачно сказал кондуктор, выходя из машины.

— Всех заберешь! — кричал Чече Шах.

— Да, да, всех заберешь! — поддержали его остальные.

— Что вы зря кричите? — вмешался рабочий железнодорожных мастерских. — Автобус рассчитан на восемнадцать человек. Кондуктор согласился взять двадцать два, а вы назвали сюда всех приехавших на последнем поезде! Автобус не может взять всех! Зачем ерунду говорить?

— Да, конечно, вся мудрость мира досталась только на твою долю! — издевался торговец манго, выразительно указывая глазами на одежду рабочего. И, высунувшись из окна, стал звать пожилую женщину, стоявшую возле автобуса: — Заходи, мать! Заходи и ты! Этот автобус всех заберет!

Все пассажиры покатились со смеху, а кондуктор, скрипнув зубами, сказал:

— Сейчас я позову полицейского! — И, повернувшись, пошел в иранский ресторан звонить по телефону в полицейский участок.

— Веди, веди полицейского! — кричал ему вслед флейтист Дарбар Асангх, который был немножко навеселе. — Ты думаешь, мы его испугаемся? Или, быть может, ты думаешь, что мы и кондукторов боимся? Дарбар Асангх никого не боится! В праздник холи я так разукрасил физиономию одному мадрасцу… Негодяй грозился убить меня, а я раскроил ему череп палкой! Насилу ноги унес, подлец! На другой день я встретил его в автобусе. Вся голова в бинтах. Я сказал ему: «Ты мадрасец, а я Дарбар Асангх, и я разбил тебе голову. Беги, зови полицейского, я тебе при всех голову оторву!»

Чалма Дарбар Асангха развязалась, лицо покраснело от выпитого вина. На коленях он держал футляр с флейтой.

— Почему этот проклятый автобус стоит? — заорал он.

— Кондуктор пошел за полицейским, — ответил ему кто-то из пассажиров.

— Пусть приводит! — кричал он. — Дарбар Асангх всем головы поотрывает!

— Храбрый человек Дарбар Асангх! — стали поддразнивать его пассажиры. — Сильный, бесстрашный, один с десятерыми справится!

— Спросите этого мадрасца, — продолжал польщенный Дарбар Асангх. — Спросите его, он вам скажет, кто кого побил! Я его тогда побил и завтра побью! Меня зовут Дарбар Асангх, флейтист! Меня весь Бомбей боится!

— Ну, этот проклятый кондуктор нас попомнит! — сказал Чече Шах.

А уже через несколько минут пассажиры мирно беседовали друг с другом и каждый стремился рассказать историю, из которой бы явствовало, насколько он силен и бесстрашен.

В разговоре не принимали участие только рабочий железнодорожных мастерских и пара молодоженов, приехавшая с последним поездом. Они были так заняты собой, что не замечали ничего вокруг себя. Отрешившись от всего земного, они не сводили друг с друга влюбленных глаз.

«До чего же она прекрасна! — думал я, позабыв о происшествии в автобусе. — Десять лет назад я встретил такую же красавицу. Увидев ее, я вылез из автобуса и долго шел, не зная куда и зачем».

В моем сердце распустились розы, которые когда-то были ее губами, нежные бутоны, которые когда-то были ее словами! Эти поцелуи, которые когда-то были моими! Неужели этот родник до сих пор не иссяк? Неужели ее стан не склонился, подобно ветви яблони, отягощенной плодами? Неужели в ее сердце сохранился бутон моей любви? Неужели на синем небе ее глаз до сих пор мерцает звезда моего сердца? Где ты, моя прошедшая любовь, и почему ты сегодня пришла в этот поздний час в последний автобус, чтобы разбудить мое сердце? Возьми свои воспоминания обратно, ибо у меня нет сейчас ни бутонов, ни роз, моя жизнь — автобусная остановка, и я жду отправления последнего автобуса.

Я смотрел на молодых людей, которые сидели у окошка, тесно прижавшись друг к другу, и о чем-то шептались.

«Нет, нет, мне нельзя на них смотреть!»

Я отвернулся и стал смотреть в окно. Я увидел кондуктора, который подходил в сопровождении полицейского и трех солдат из станционной охраны.

Все пассажиры сразу же притихли. На их лицах отразился испуг. Чече Шах и Дарбар Асангх, которые кричали больше всех, притихли, и, глядя на них, можно было подумать, что их змея понюхала. Чече Шах вытирал платком пот со лба, жена успокаивала его, что-то говоря на языке гуджерати.

— Это почему же сюда набилось столько народа? — грозно сказал полицейский, появляясь в дверях автобуса. — Выходите все!

Пассажиры не проронили ни слова.

— Кто вошел последним? — спросил полицейский.

Все молчали.

— Ну, тогда говори ты, — обратился полицейский к кондуктору, — кого нужно высаживать?

— Вот этот сел позже всех! — сказал кондуктор, показывая на Чече Шаха.

— Он врет! — дрожа от злости, проговорил Чече Шах. — Он бесстыдно врет, инспектор-сахиб! Я вместе со своей женой сел одним из первых в этот автобус! Спросите у нее, инспектор-сахиб! — И он показал на свою жену.

— И все же вам придется сойти! — сказал полицейский улыбаясь.

— Но…

— Никаких «но»!

— Но ведь со мной моя жена!

— Я доеду одна, — поспешно сказала женщина. — А ты сойди, не затевай ссоры!

Чече Шах пристально поглядел на свою жену, а потом сказал неуверенно:

— Я редактор газеты «Hay Бхарат», я народный представитель. Я думаю, что…

— Послушайте, — сказал полицейский, — я устал. Я только что сменился с дежурства и уже собирался идти домой, когда кондуктор позвал меня сюда. Не мучьте меня, говорите скорей, кто зашел последним?

Пассажиры молчали.

Кондуктор взглянул в сторону Джанаркара, продавца манго, и сказал:

— Вот этот тоже зашел одним из последних!

— Я? Я? — закричал взволнованно Джанаркар. — Инспектор-сахиб, да я самый первый сел в этот автобус! Я вошел сюда, когда здесь ни одной живой души не было!

— Выходите! — приказал полицейский.

— Это Дарбар Асангх, — продолжал кондуктор, который знал, как зовут флейтиста.

Дарбар Асангх, не дожидаясь приказания, молча забрал свою чалму и флейту и вышел из машины.

Кондуктор посмотрел на меня. Я побледнел, но через силу улыбнулся. Однако кондуктор прошел мимо меня и высадил зеленщика Пастанаджи.

Когда же кондуктор проходил мимо прачки Кутти Лала, тот злобным шепотом сказал ему:

— Ну, попадись ты мне около Сат Бунгало, я тебе покажу!

— Инспектор-сахиб, — сказал кондуктор. — Он грозит мне!

— Что ты сказал, подлец? — закричал инспектор, хватая Кутти Лала за плечо, и, обращаясь к охранникам, добавил: — Отведите его в полицейский участок и вложите ему ума дубинками!

— Нет, нет, простите меня, сахиб, — взмолился Кутти Лал. — Я ваш покорный раб!

Кондуктор снова взглянул на меня. Я ответил ему улыбкой и пальцем поманил к себе. Когда он приблизился ко мне, я зашептал ему на ухо:

— Видите того человека, который сидит у окна? — И я показал на доктора Мата Прашада. — Он приехал с последним поездом!

Кондуктор подошел к Мата Прашаду и, потрепав его по плечу, сказал:

— Выходите!

— Но… Я? Да я самый первый сел в автобус! Спросите хоть его! — И доктор показал на меня. Но я сидел и смотрел в окно.

У кондуктора так и не хватило духа высадить молодоженов. Он несколько раз подходил к ним, останавливался, но всякий раз отходил. Они были так поглощены друг другом, глаза их сияли таким счастьем, что кондуктор просто не решался постучаться в дверь их сердец. Он решительно прошел мимо них и стал высаживать других пассажиров. Люди призывали в свидетели бога и аллаха, но кондуктор оставался глух к их мольбам. Сейчас он слышал только гимн моря.

— Теперь посчитайте! — сказал полицейский кондуктору.

Кондуктор пересчитал пассажиров. В автобусе осталось девятнадцать человек. Я был уверен, что теперь кондуктор меня не высадит — между мной и ним установился немой контакт. Взгляд кондуктора остановился на пожилой женщине из Синда, которая позднее всех вошла в автобус. Все пассажиры ее знали. Она была учительницей в вечерней школе. Это была бедная вдова, которая всегда одевалась в белое сари, много раз штопанное и перештопанное. При ней была сумка, в которой она носила картофель, помидоры, перец и другие овощи.

— И вы тоже сойдите! — обратился к ней кондуктор.

— Да как же я доберусь тогда до дому? — спросила женщина полицейского.

— Что ж я поделаю! — развел руками полицейский. — Таков приказ муниципалитета.

— Но, сынок, ведь у меня нет денег на такси! Разве я смогу пройти три мили пешком, да еще ночью? Умоляю тебя, сынок, позволь мне остаться! — И женщина, наклонившись в поклоне, дотронулась пальцами до сапог полицейского.

— Я человек подневольный! — забормотал полицейский, поспешно поднимая ее. — Я ничем не могу вам помочь! Кондуктор говорит, что не повезет больше восемнадцати человек. Вам придется сойти!

— Ради бога, позвольте мне остаться! — молила старая женщина. — Занятия в школе кончаются в десять часов. В одиннадцать я только добираюсь до остановки. А когда я приеду домой, мне нужно еще сготовить обед! Сжальтесь над несчастной вдовой, сахиб! — И женщина заплакала.

Полицейский оглядел пассажиров и, обращаясь ко всем, сказал:

— Если кто-нибудь из вас согласится сойти и уступит свое место женщине, я не стану возражать!

Однако никто не поднялся со своего места — ни хаджи Дауд, ни редактор, ни я, ни тот сетх, который только что вернулся из Швейцарии. Все сидели на своих местах и, повернув головы, смотрели в окно, делая вид, что слова полицейского к ним не относятся.

— Никто не хочет уступить вам своего места! — сказал полицейский, обращаясь к женщине. — Придется вам сойти!

Женщина, плача, собирала свои вещи. Еще раз посмотрев на всех пассажиров, которые так безжалостно обошлись с нею, она пошла к выходу.

Но в это время со своего места поднялся рабочий в синем замасленном комбинезоне и, остановив женщину, сказал:

— Садитесь на мое место, я сойду!

Окинув презрительным взглядом всех пассажиров, он хотел что-то сказать, но раздумал и, сильно хромая и опираясь на палку, пошел к выходу. Правая нога его была в бинтах.

И хотя он вышел из автобуса, но казалось, что он незримо присутствует среди нас. Он поступил так, что в людях заговорила совесть. Чечек Руганджан, сотрудник бомбейской студии звукозаписи, не выдержав, повернулся ко мне и сказал доверительным тоном:

— Брат, а ведь ты вошел последним!

— Что ты врешь! — огрызнулся я. — Я вошел одним из первых!

Чечек Руганджан опешил от моей грубости, но, поборов смущение, сказал:

— Вы правы, сахиб, я ошибся. Вы вошли первым!

— Вы всегда ошибаетесь! — проворчал я недовольно.

Руганджан умолк. Никто из пассажиров не проронил ни слова.

Автобус повернул за угол, и рабочий скрылся из виду. Все пассажиры, словно сговорившись, отвернулись от окон. Однако в сердце каждого из нас, словно удары молота, отдавался стук палки рабочего. Каждый из нас сидел на своем месте, пристыженный, словно побитая собака, поджавшая хвост.

И вдруг мне показалось, что наш автобус идет не вперед, а назад, и что этот рабочий намного опередил всех нас.