— Отец зверей и людей, — сказала лошадь, приблизившись к трону Зевса, — меня называют одним из прекраснейших созданий, какими ты украсил мир, и мое самолюбие велит мне этому верить. Но не следует ли все же кое-что во мне улучшить?

— А что, по-твоему, требует улучшения? Говори! Я готов выслушать твои советы, — отвечал ей бог с милостивой улыбкой.

— Выть может, — продолжала лошадь, — я могла бы бегать еще быстрее, если б ноги мои были подлинней и потоньше; лебединая шея не обезобразила бы моего облика; широкая грудь придала бы мне силы; и раз уж ты предназначил меня возить на себе твоего любимца, человека, то не худо бы сотворить меня прямо вместе с седлом, которое так и так кладет мне на спину мой благодетель-всадник.

— Хорошо, — сказал Зевс, — погоди-ка минутку!

Зевс с серьезным видом произнес заветное слово творения. И вот в прах хлынула жизнь и возникла организованная материя, и перед троном оказался… уродливый верблюд.

Лошадь взглянула на него и содрогнулась от омерзения и ужаса.

— Вот они длинные и тонкие ноги, — произнес Зевс, — вот она лебединая шея; вот она широкая грудь, а вот и естественное седло! Хочешь ли, лошадь, я тебя так преобразую?

Лошадь вновь содрогнулась.

— Иди же, — продолжал Зевс, — и пусть этот случай послужит тебе уроком. На сей раз я отпускаю тебя без наказания. Но для того, чтобы ты иногда с раскаяньем вспоминала о своей самонадеянности, да будет жить и оно, мое новое создание! — Зевс бросил на верблюда взгляд, закрепляющий его образ навеки. — А тебе, лошадь, уже никогда не взглянуть на него без дрожи!