Натан! Он самый! Господу хвала!

Ах, наконец-то вы домой вернулись!

Да, господу хвала. Но «наконец-то»

Твое несправедливо. Разве раньше

Я возвратиться мог? До Вавилона^{93},

Считай, миль двести, если взять в расчет

Мои заезды в города и веси;

Сворачивать с пути пришлось не раз.

К тому же и долги взимать не так-то

Бывает просто, Дайя. В одночасье

С делами не управишься.

Натан!

Какая страшная беда грозила

Обрушиться на вас! Ваш дом…

… горел?

Об этом мне сказали. Дай-то бог,

Чтоб худшего не довелось услышать!

Но дом ваш мог бы и дотла сгореть.

Подумаешь! Построили бы новый,

И краше и просторнее.

Пусть так.

Но вместе с домом и бедняжка Рэха

Чуть не сгорела…

Что? Сгорела Рэха?

Когда б такое надо мной стряслось,

Не надо мне ни очага, ни крова!

«Чуть не сгорела»? Ты сказала: «чуть»?

Чуть или впрямь? Нет, не щади меня!

Бей насмерть! Не томи пустой надеждой!

Скажи: она сгорела?

Неужель

Я скрыла бы от вас беду такую?

Вот напугала-то! Ах, Рэха! Рэха!

Дитя мое!

Такое ли уж ваше?

Могу ли я иначе называть

Ее, как не своей?

С таким ли правом

И прочее, что вам принадлежит.

Зовете вы своим?

Не с большим, Дайя!

Всем достоянием моим обязан

Природе я и случаю. Лишь это

Сокровище дала мне добродетель.

Не малую взимаете вы плату

За вашу доброту! Но с добротою

Ваш умысел в ладу ли?

Ах, оставь!

Какой тут умысел?

Мне совесть…

Дайя!

Позволь же рассказать тебе…

Мне совесть,

Я говорю…

… какую в Вавилоне

Я ткань купил тебе — на загляденье!

Искусной роскошью она навряд ли

Уступит предназначенной для Рэхи.

Что толку в том? Вам совести моей

Проснувшейся уже не усыпить.

Не терпится узнать, как эти бусы,

Как серьги эти, перстень и запястье,

Изделия дамасских мастеров,

Понравятся тебе?

Какой вы, право!

Вам только бы дарить и ублажать.

Так забирай подарки и — молчи…

По-прежнему? Могу ли отрицать

Я вашу праведность и щедрость вашу?

И все ж…

Я только жид? Должно быть, это

Хотела ты сказать?

Что я хотела

Сказать, для вас — не тайна.

Так молчи!

Я и молчу. Но если гром господень

Над нами разразится и невмочь

Мне будет божью кару отвратить,

В ответе вы.

Никто другой. Но что же

Я девочки моей не вижу?.. Дайя!

Меня ты не морочишь? Или ей

Неведом мой приезд?

В толк не возьму…

Ее душа еще не поборола

Былого страха. Все-то ей огонь

Мерещится. Тревожный дух ее

Спит наяву и бодрствует во сне,

То неразумней твари бессловесной,

То ангела прозорливей…

Бедняжка!

Таков людской удел!

Под утро, вижу,

Лежит она с закрытыми глазами,

Как мертвая. И вдруг очнулась. «Слышишь! —

Мне говорит. — Отцовские верблюды…

И голос ласковый отца…» Сказала

И тут же вновь забылась — голова

Беспомощно упала на подушку.

Я в сени ринулась — и вправду, вы,

Живой и невредимый, возвратились

Из долгих странствий под надежный кров.

Да это и не диво! Днем и ночью

Она лишь вами бредила… да им.

Лишь мной да им? Им? Кто же это?

Тот,

Кто спас ее из пламени.

Кто он

И где он? Кто спас девочку мою?

Храмовник, юный рыцарь, взятый в плен

И присужденный к смерти, но по воле

Султана пощаженный.

Как? Храмовник

Нещадным Саладином был прощен?

И не случись такого чуда, Рэхи

Уж не было б в живых? О, боже!

Если б

Он не рискнул вновь обретенной жизнью,

Вам Рэхи не видать бы.

Дайя! Где,

Где благородный этот человек?

Хочу в слезах припасть к его коленам!

Надеюсь, все, что я оставил вам,

Вы отдали ему, пообещавши

Дать многим больше?

Нет. Хоть и пытались.

Нет? Нет!

Явился он невесть откуда

И сгинул с глаз невесть куда. Никем

Не чаянный, он бросился на крик,

Взывавший о спасенье, в дым и пламя,

Прикрыв лицо спасительным плащом.

Уже считали мы его погибшим,

Как вдруг он вновь из пламени и дыма

Выходит, высоко поднявши Рэху

Могучею рукой. Ничуть не тронут

Восторженной признательностью нашей,

Он опускает ношу. И в толпе — Теряется…

Не навсегда, надеюсь?

На третий день он повстречался мне.

Под сенью пальм стоял он у гробницы,

Покинутой поправшим смертью смерть^{94}.

Я бросилась к нему, благодарила,

Молила, заклинала хоть разок

Порадовать ее своим приходом:

Не может-де найти она покоя,

Не выплакавши благодарных слез

У ног его.

И что же он ответил?

Увы! Он был к моленьям нашим глух,

Язвительно глумился надо мною…

И этим отпугнул тебя?

Ничуть!

Я, что ни день, к строптивцу приходила

С мольбой все тою же. Чего, чего

Я только не стерпела, не готова

Была еще стерпеть! Но он к гробнице

Воскресшего уже не приходил:

Исчез, как в воду канул. Ни вестей

О нем, ни слухов даже!.. Вы молчите?

Теряетесь в догадках?

Я предвижу

Как больно ранит сердце бедной Рэхи

Его отказ. Сносить пренебреженье —

И от кого? От лучшего из лучших

В ее глазах! Отвергнутой себя

Считать и все ж душой к нему тянуться!

Тут — корень распри сердца с головой.

Что победит? Тоскливое унынье?

Иль ненависть ко всем и ко всему?

Бывает и не так: воображенье,

Вторгаясь в эту распрю, порождает

Мечтателей, в которых то рассудок

Главенствует, то снова голос сердца.

Дурное равноправие! Или я

Своей не знаю Рэхи, или то же

Случилось с ней. Боюсь, что Рэха бредит.

Но сколь невинно, сколь благочестиво!

Пусть даже так, и все же это бред.

Одна, не спорю, греза завладела

Ее воображеньем. Будто он

Не детище Земли, а небожитель,

Тот неусыпный страж, кому она

Еще в младенчестве свое сердечко

Доверила. Из облака, глазам

Толпы незрим, он опустился наземь

В час роковой и перед ней предстал

В обличье рыцаря^{95}. Что тут смешного?

Не убивайте в ней мечты, священной

Для христиан, а также иудеев

И мусульман, — столь сладостной мечты!

И мне священной… Но ступай! Разведай,

Как там она, могу ли к ней зайти.

Ну, а потом я все же попытаюсь

И взбалмошного ангела сыскать,

Поскольку он с Землей не разлучился

И неучтивым рыцарством своим

Смущает наши души. Мне сдается,

Я приведу его.

К добру ли это?

Пусть радость яви сменит сладость грезы

Уж ты поверь мне, Дайя: человеку

Всех ангелов дороже человек.

Не обессудь, от набожного бреда

Я девочку надеюсь исцелить.

Отец? Глазам не верю! А уж мне

Подумалось, что только голос ваш

Прорвался к нам из непроглядной дали…

Отныне нас не разобщают горы,

Ни реки, ни пустыни… Что же вы

Не бросились к своей бедняжке Рэхе,

В живых оставшейся? А ведь она

Чуть не сгорела. О! Из всех смертей

Нет более ужасной, как сгореть!

Дитя мое!

Вам переплыть пришлось

Евфрат и Тигр, пустынный Иордан^{96}

И много рек безвестных. Ежечасно

Я думала о вас и содрогалась,

Пока пожар меня не обступил

Стеною огнедышащей. С тех пор

Я почитаю смерть в пучине водной

Едва ли не блаженством. Но ведь вы

Не утонули, я не стала горсткой

Сыпучей пепла. Так восславим бога!

Он, милосердный, утлый ваш челнок

Руками ангелов незримых вынес

Из вод неверных на земную твердь.

И он же ангела в обличье зримом

Ко мне послал, чтоб вознести меня

Из пламени на белых крыльях.

Как?

На белых крыльях? Уж не плащ ли то

Храмовника^{97}, спасительно простертый

Над пышущим огнем?

В обличье зримом

Меня пронес он сквозь огонь и дым

На белых крыльях. Я лицом к лицу

С ним повстречалась, с ангелом моим

Хранителем.

Ты встречу заслужила!

Ты восхитилась им, а он — тобой,

Как то и быть должно.

Кому вы льстите?

Себе иль ангелу?

А если ты

Была лишь человеком спасена,

Ты ангелом его бы не считала?

Но не таким! Мой ангел — истый ангел,

Я знаю это твердо! Сами ж вы

Внушали мне: есть ангелы на свете!

И есть господь, творящий чудеса

В награду тем, кто чтит его и любит.

А я люблю его…

Как он — тебя!

Бог для тебе подобных днесь и присно

Свершает чудеса, как совершал их,

И вечности еще не сотворив.

Такая речь — по мне.

Как? Потому лишь,

Что чересчур обыденно звучит

Спасенной быть не ангелом, а только

Храмовником, тебе не в чудо чудо

Великое? Превыше всех чудес

То, что вокруг чудесное творится

Ежемгновенно, каждый божий день.

Не будь сплошной чреды земных чудес,

Что разум человека почитал бы

Господним чудом? Неужели ж то,

Чему, разинув рты, дивятся дети

При встрече с небывалым?

Вы вконец

Своими суемудрыми речами

Ее смятенный ум сгубить хотите?

Оставь! Так Рэха не считает чудом,

Что спас ее от смерти человек,

Сам спасшийся ничуть не меньшим чудом?

Да, да, на том стою: ничуть не меньшим!

Иль кто слыхал когда, чтоб Саладин

Храмовника помиловал?^{98} Чтоб пленник,

Представ перед султаном, о пощаде

Еще мечтал? Свободу обрести

Надеялся не от петли позорной

Или от милосердного клинка?

К тому и клонит ваша речь: он не был

Храмовником, а только им казался.

Будь он храмовник, как бы он сумел

Избегнуть предрешенной казни или

Бродить свободно в Иерусалиме?

И стал бы он спасать по доброй воле

Меня от смерти?

Ах, как это тонко!

Ну, Дайя, твой черед! Ты кой о чем

Проведала, так расскажи подробней

О плене рыцаря, о жалости султана.

Да всё пустые слухи! Говорят,

Помиловал-де рыцаря султан,

Заметив необычное в нем сходство

С любимым братом, без вести пропавшим

Уж двадцать с лишним лет тому назад.

Минувшее быльем позаросло,

Все, даже имя княжича, забыто.

Людские толки так невероятны,

Что всем-то им, сдается, грош цена.

Да чем же так они невероятны?

Не тем ли, Дайя, что тебе милей

Людской молвы иные пересуды,

И вовсе вздорные? Иль Саладин,

Приверженный ко всей своей родне,

В дни юности не мог к меньшому брату

Проникнуться особенной любовью?

Иль схожих лиц не видывал никто?

Иль прошлое бесследно угасает

В людских сердцах и дивное подобье

Минувшего не в силах воскресить

Былого чувства? Так ли это все

Невероятно? Но для мудрой Дайи

Все — трын-трава. Ее лишь чудеса

Для нас — нет, для нее! — достойны веры.

Глумитесь вы…

Глумишься ты над правдой!

Твое спасенье, Рэха, остается

Великим чудом, лишь тому посильным.

Кто может грозный суд земных царей

Играючи свести на нет, в насмешку

Над их нещадной злобой обратить.

В разладе с правдой жить я не умею,

Вы знаете, отец.

Но знаю также,

Что ты не прочь внимать разумной речи.

Смотри! Чуть выше, чуть пониже лоб,

Так нос изваян или по-другому;

Дугой изогнутые иль прямые

Нанесены — рукой природы — брови

На плоской иль на выпуклой кости;

Морщинка, родинка, другой изъян,

Роднящий с павшим принцем европейца, —

И ты уж спасена от лютой смерти!

Неужто для искательниц чудес

Не чудо это? Ангела им дайте!

Помилуйте, Натан! Какой в том вред,

Что нам желаннее приять спасенье

От ангела, а не от человека?

Так мы, пожалуй, ближе подойдем

К первопричине дивного спасенья

И к промыслу всевышнего.

Все это —

Тщеславие одно! Хвальба, хвальба!

Котел чугунный хочет, чтоб его

Серебряным ухватом вынимали,

Чтоб самому серебряным прослыть.

Ты говоришь: «Какой в том вред?» — а я

Хотел бы знать, какая в этом польза.

Твоя «первопричина», «близость к богу» —

Все вздор один — нет, хуже! — богохульство.

«Какой в том вред?» Отвечу: превеликий!

Судите сами! Кто бы ни был он,

Ее спаситель, ангел, человек ли,

Вы обе, ты особенно, хотите

Его ответным даром осчастливить,

Не так ли? Но каким благодеянием

Вы ангела могли б вознаградить?

Вы стали бы молиться, славословить,

Стонать от чувств избытка, слезы лить

И милостыню раздавать убогим

По праздникам, поститься… Вот и все!

Но это больше вам и вашим ближним

Пойдет на пользу, чем посланцу неба.

От ваших подаяний ангел божий

Богат не будет, от постов усердных

Не раздобреет, ваши славословья

Не приумножат святости его.

Не так ли? А вот будь он человеком…

Да! Будь он человеком, мы сумели

Его бы пощедрее одарить,

И — бог свидетель! — мы к тому стремились.

Но ничего не брал он, ничего

Не требовал. Лишь созерцаньем бога

И счастлив был. Так только ангел может

Блаженствовать.

Когда же он исчез…

Исчез? Как так исчез? Под сенью пальм

Вам более уже не повстречался?

А вы в других местах его искали?

Нет, признаюсь…

Нет?! Вот он и сказался,

Вред пагубной восторженности вашей!

А что, коль ангел этот заболел?

Он заболел?

Зачем ему болеть?

Меня знобит! Дотронься только, Дайя,

До головы моей. Она — как лед.

Он — франк. Ему наш климат непривычен^{99},

К лишеньям не приучен он, к труду.

А тут бессонный бред, и жар, и голод…

Он болен?

Это лишь предположенье.

Вот он лежит. Нет ни друзей, ни денег,

Чтоб хоть слугу нанять.

О, мой отец!..

Лежит без утешенья, без ухода,

Добыча тяжких мук, быть может, смерти…

Где, где лежит?

Он, кто, не зная даже,

Чья ты и кто ты, бросился в огонь:

Там человек горел!

Имейте жалость!

Кто не искал и встречи со спасенной!

Не приходил, чтоб не было и речи

О благодарности…

Натан, довольно…

И не придет! Иль разве лишь затем,

Чтобы спасти тебя вторично — ибо

Ты человек!..

Глядите, что с ней сталось!

Кто не имел другого утешенья

В свой час предсмертный, как сознанье долга

Исполненного…

Вы ее убьете!

Нет, ты его убила! Иль могла

Убить в дурманящем восторге! Рэха!

Не яд, лекарство я тебе даю.

Очнись! Он жив! Надеюсь, и не болен,

Не болен даже!

Жив? Не болен? Правда?

Клянусь, он жив! Господь и на земле

Вознаграждает добрых. Но запомни,

Что набожным восторгам предаваться

Безмерно легче, чем творить добро.

Знай, слабый человек, хоть он подчас

Того и сам не ведает, охотно

В восторженном безделье пребывает,

Чтоб только добрых дел не совершать.

Отец! Не оставляйте больше Рэху

Одну, вдали от вас! А он — не правда ль? —

Куда-нибудь и отлучиться мог?

Конечно! Но идите-ка отсюда.

Я вижу, там какой-то мусульманин

Навьюченных моих верблюдов зорко

Разглядывает. Ты не знаешь, кто он?

Кто?

Ваш дервиш, с которым

Вы в шахматы играли.

Аль-Гафи?

Теперь он казначей султанский.

Как?

Ты снова бредишь? Нет, и вправду он.

Он самый, и сюда идет. Скорее

Ступайте-ка к себе!^{100} Услышим, с чем он.

Раскройте-ка глаза! Нет-нет, пошире!

Ты иль не ты? Дервиш — и вдруг в наряде

Придворного?

Чему тут удивляться?

Ужель дервиш не годен ни на что?

Конечно, годен! Но сдавалось мне,

Что истинный дервиш не соблазнится

Высоким званием.

Клянусь пророком!

Возможно, я не истинный дервиш,

Но я был принужден…

Никто не вправе,

Не должен поступать по принужденью.

Тем более — дервиш!

Но долг дервиша,

Он в том и состоит, чтоб, раз признав

За благо принужденье, подчиниться.

Ты прав! И сверх того, ты — человек!

Дай обниму тебя! Ведь мы друзья?

Сперва спросили б лучше, кем я стал.

Да кем бы ни было!

А ежель я

Стал при дворе таким негодным малым,

Что вам дружить со мной невместно?

Коль

Остался ты дервишем, что за дело

До чина мне и сана? Это — платье.

Ну, как сказать! По платью и почет.

Нет, угадайте, кто я! Кем при вашем

Дворе я был бы?

Кем, как не дервишем

А сверх того — хоть поваром^{101}.

Ну да!

Я — поваром? Пожалуй, судомоем?

А прежний опыт мой? Нет, Саладин

Умней мое призванье угадал!

Я — казначей.

Султана? Ты?

Всего лишь —

Домашний казначей. Большой казною

Поныне ведает его родитель.

Но дом велик.

Ах, и не говорите!

В нем кормится вся голытьба столицы.

Знать, Саладин так ненавидит нищих…

… что их мечом он и огнем поклялся

Стереть с лица земли. Хотя бы нищим

Стать самому пришлось.

Какой угадчик!

Я это и хотел сказать.

Признаться,

Он нищ уже теперь. Лишь сядет солнце,

Казна пустым-пуста. Наутро — вновь

Прилив, чуть не потоп, а в полдень — снова

Ни капельки!

Встречались мне такие

Каналы: чуть водой наполнишь их,

Глядь, вся в песок ушла.

Ну прямо — в точку

Понагляделся.

Плохо, если царь

Орел средь падали, но ежель он

Сам падаль средь орлов^{102}, — пиши пропало!

Да, полно, друг.

Легко вам говорить!

Дадите отступного, место — ваше.

А что оно тебе приносит?

Мне?

Безделицу. Но вам — доход отменный!

Едва отлив начнется, тотчас вы

Свои откройте шлюзы. Назначайте

Любой процент! Нам это нипочем!

Процент, а там проценты на проценты?

А как же?

Чтобы весь мой капитал

В проценты обратился?

Не подходит

Вам это? Так разводную пишите

Старинной нашей дружбе. А, признаться,

Я на нее надеялся.

На что же?

На то, что вы поможете мне с честью

Нести мой долг служебный, что всегда

Сундук ваш будет для меня открыт.

Ан нет!

Попробуем понять друг друга.

Здесь надо различать! Есть Аль-Гафи —

Дервиш, мой друг желанный, — для него,

Что хочешь, сделаю; а рядом с ним

Есть Аль-Гафи — сановник, дефтердар, —

Вот с этим…

Издавна я знал: добры

Вы столь же, сколь умны, умны, сколь мудры.

Но — дайте срок! — и двух Гафи не будет,

Останется один. Одежда эта,

Присвоенная сану моему.

Еще не полиняет и в лохмотья

Не превратится — нищим на потребу,

Как будет уж на гвоздике висеть

В дворцовых кладовых. А я, Гафи,

Босой и в рубище, направлюсь к Гангу

Палящими песками, к мудрым братьям^{103}…

Не удивлюсь тому!

И буду с ними

Там в шахматы играть.

Как мы с тобой

Играли некогда.

Подумать только,

Чем я прельстился! Тем ли, что не стану

Впредь побираться сам? Что буду корчить

Вельможу из себя? Что стоит лишь

Мигнуть мне, и богатый духом нищий

Вмиг обернется бедным богачом?

На это ты не падок.

Я польстился

На худшее: прекраснодушный бред,

Которым Саладин меня пронзил.

Натан

Что ж он сказал тебе?

Дервиш

«Лишь нищий знает,

Что значит нищим быть. Лишь он один,

Благотворя, не оскорбит несчастных.

Предместник твой, — так он сказал, — был слишком

Суров и черств и скуп на подаянья.

Он выведать старался, так ли нищий —

И нищ и хил. Злосчастья бедняков

Его не трогали; усердно он

Выискивал причину обнищания,

Чтоб с ней соизмерять размер подачек.

Так поступать не станет Аль-Гафи!

Столь скаредным на щедрость доброхотом

Не выставит султана своего!

С трубою засоренной ты не схож,

В которой чистая струя воды

Становится какой-то мутной жижей.

Ты думаешь и чувствуешь — как я».

Так сладко пела дудка птицелова,

Что вот я и — в силках, щегленок глупый,

Бахвал бахвала!

Ну, потише, друг,

Потише!

Тут вскричишь! Иль не бахвальство —

В стране, где богатеи горемык

Бьют, душат, грабят, ставят на правеж,

Насилуют, пытают, — возомнить

Себя заступником простого люда?

И не бахвальство — милосердью бога,

Щедроты расточающего равно

На праведных и грешных, на луга

И на пустыни, в вёдро или в дождь, —

Предерзко подражать, не обладая

Благой десницей господа?

Довольно!

Нет, дайте и в своем грехе признаться!

Иль не бахвальство, что в бахвальстве я —

Заведомом! — искал зерно благого.

Чтобы свою причастность оправдать

К бахвальству, неугодному аллаху?

Иль я не прав?

Скорее, Аль-Гафи,

Уж шел бы ты в пустыню! Я боюсь,

Что средь людей разучишься ты вскоре

И человеком быть.

Страшусь того же.

Прощайте!

Почему же так поспешно?

Эй! Аль-Гафи! Не убежит твоя

Пустыня! Стой! Не слышит. Аль-Гафи!

И след простыл. А я-то расспросить

Хотел его о нашем крестоносце;

О нем он, верно, слышал.

О Натан!

Натан!

В чем дело?

Он! Он! Снова здесь!

Он снова здесь!

Кто он?

Кто, как не он?

Он! Он! Да, мало ли, кто он? Ах, да!

Для вас лишь Он есть он. Нехорошо! Нехорошо,

будь ангелом он даже!

Под пальмами по-прежнему он ходит

Взад и вперед. И финики срывает.

И кушает? В обличье зримом? Ангел?

Охота мучить нас! Она давно

Его пытливым взором углядела

Сквозь вековые ветви рослых пальм

И не теряет из виду! Она

Вас просит, даже небом заклинает, —

Пойти за ним! Кивком она укажет

Вам из окна, вперед ли, или вспять

Он зашагал, иль за угол свернул.

Но торопитесь!

Только слез с верблюда,

И — уж за ним? Годится ль так? Нет, ты

Пойди к нему сказать, что я вернулся.

Как чинный человек, он не посмел

Войти в мой дом, когда я был в отъезде.

Теперь же сам отец его, мол, просит

Пожаловать. Совсем другое дело!

Скажи: усердно просит.

Все напрасно!

Короче, не пойдет он к иудею.

Останови его, по крайней мере!

Не упусти! А я не задержусь.

Нет, неспроста монах за мною ходит

И на руку косится! Милый брат…

Иль, может быть, отец?^{104}

Всего лишь брат.

Я послушник и весь к услугам вашим.

Любезный брат! Хоть был бы грош в кармане!

Но, видит бог, в нем и полушки нет.

Спасибо и на том! Господь сторицей

Воздаст вам за благой порыв! Не дар

Дарителя, а милосердье красит.

А впрочем, не за милостыней был

Я послан к вам.

Однако все же послан?

Да, из монастыря…

Куда сейчас

Я заглянул в надежде подкрепиться.

Столы все были заняты… Но коль

Угодно рыцарю зайти вторично…

К чему! Хоть мяса я не ел давненько,

Но, слава богу, финики поспели.

Не ешьте их! Опасен этот плод!

Переберешь, и заурчит в желудке,

И нападет на рыцаря тоска.

А если я с тоскою неразлучен!

Но не о финиках же толковать

Вы посланы ко мне?

Отнюдь. Я послан

Разговорить и раскусить вас толком.

И признаетесь в том открыто?

Что ж тут

Такого?

Продувной, видать, монашек!

И много вас таких?

Не знаю, рыцарь.

Мой долг — повиноваться.

Без промешки?

Не мудрствуя лукаво?

Что ж иначе

Нам звать повиновеньем, добрый рыцарь?

(Простак не глуп!) Скажите, честный брат,

По совести, по дружбе, кто же хочет

Узнать меня поближе? Что не вы,

Бьюсь об заклад!

Мне это не по сану

И не по разуму.

Кому ж по сану,

По разуму такое любопытство?

Должно быть, патриарху. Он за вами

Меня послал вослед.

Сам патриарх?

Ему ль не знать, что значит белый плащ

И красный крест нагрудный?

Это знаю

И я не хуже.

Так к чему ж дознанье?

Я — рыцарь, взятый в плен, сказать точнее —

На крепостном валу под самым Тиром^{105},

Которым мы хотели завладеть,

Нарушив перемирье, чтоб затем,

Очистив путь, к Сидону^{106} двинуть рать.

Сказать точнее: взято было в плен

Нас двадцать человек. Лишь я один

Из них помилован был Саладином.

Вот все, с излишком даже, что узнать

Хотелось патриарху.

Но не больше,

Что без того он знает. Патриарху

Угодно знать причину милосердья

Нещадного султана к вам одним

Из двадцати.

Не знаю сам! Уже

Я, распластав свой плащ, стал на колени

И, шею обнажив, удара ждал,

Как вдруг султан встает, пытливым взором

Меня пронзает и… велит поднять!

Уже оковы сняты. Я свободен.

Благодарю. И вижу, он — в слезах!

Молчит. И я молчу. Султан уходит.

Я остаюсь. Что здесь произошло

И по какой причине, я не знаю.

Пусть патриарх гадает.

Заключил

Владыка патриарх, что для великих,

Зело великих дел вас бог упас.

Великих дел? Как-то: спасти еврейку

Из пламени? Сопровождать к Синаю^{107}

Паломников и прочее?

Терпенье!

А впрочем, и свершенное — не малость.

Великие ж дела — не за горами:

Вас патриарх на них благословит.

Вы полагаете? Иль он уже

Вам намекнуть успел?

Сказал намеком.

А мне велел сперва установить

Пригодность вашу…

Что ж, установите!

(Прелюбопытно, как он установит

Мою «пригодность»!)

Лучше напрямки

Мне рыцарю поведать, что угодно

Владыке.

Верно: лучше!

Вашу милость

Владыка порешил просить письмо

Одно вручить.

Меня? Я не посыльный,

И это — полагает патриарх —

Почетнее, чем из огня спасать

Еврейку?

Да, почетней… От письма

Того, сказал он, многое зависит

Для мира христианского. И тот,

Кто передаст его, в загробной жизни

Святого нимба удостоен будет

От господа. Никто, рек патриарх,

Награды этой не достоин больше,

Чем ваша милость.

Чем достоин я?

Да и едва ли кто, рек патриарх,

Способен заслужить награду эту

С таким умением, как он.

Как я?

Наш патриарх сказал о вас: он всюду

Гуляет безвозбранно, и к тому же

Он знает, как штурмуют города

И как их защищают. Он точней,

Чем кто-либо, — так он сказал, — сумеет

Поведать крестоносцам, чем силен

И в чем он слаб, воздвигнутый султаном

Второй заслон зубчатого кремля^{108}.

Достойный брат, хотел бы я подробней

Узнать, что говорится в письмеце.

Подробностей и я не знаю толком.

Но письмецо написано Филиппу^{109}.

Наш патриарх… всегда ему дивлюсь,

Как он, при святости своей, живя

Одним небесным, так подробно входит

В дела мирские. Горько, чай, ему

Сходить с высот небесных в мир юдольный.

И что же патриарх?

Он знает точно,

Куда, откуда и с какою силой

Ударит Саладин, когда война

Вновь разгорится.

Знает?

И намерен

Все сообщить Филиппу-королю,

Дабы король мог взвесить и решить,

Так ли грозна твердыня Саладина?

И надобно ль ему любой ценою

С султаном перемирие продлить,

Которое порвал ваш славный орден,

Горя отвагой и великой верой

В святое дело?

Что за патриарх!

Сей многоопытный, пречестный муж

Меня не как посланца шлет к Филиппу,

А как лазутчика! Скажите, брат,

Владыке патриарху, что, дознанью

Меня подвергнув, вы установили,

Что я для службы этой не гожусь.

Пока еще я пленник безоружный,

Храмовника ж призванье — быть бойцом,

А не лазутчиком.

Так я и знал!

И рыцарю сие в укор не ставлю.

Но сыщется для вас другая служба:

Владыка патриарх сумел проведать,

Что где-то на Ливане^{110} крепость есть,

И в ней хранит несметную казну

Рачительный родитель Саладина

Для нужд военных и в оплату войску…

Туда султан нередко наезжает

С охраной малочисленной — кружною

Дорогою, нисколько не страшась

Опасности. Смекнули?

Нет, ничуть!

Чего бы проще было б Саладина

В пути настигнуть и прикончить. Вижу,

Вы содрогнулись! Но уже нашлись

Два смельчака из секты маронитов^{111}.

Сыскался б лишь отважный человек

Возглавить их!

Угодно патриарху

Во мне найти такого человека

Отважного?

Он полагает, что

Король Филипп вам из Птолемаиды^{112}

Пошлет подмогу.

Мне? Мне, брат мой? Мне?

Ужели ж вы не слышали о том,

Сколь многим я обязан Саладину?

Ужель не слышали?

Слыхал.

И что же?

Наш патриарх сказал: пусть даже так,

Но орден и всевышний…

…не изменят

Здесь ничего! Благословить не могут

Меня на подлость эту.

О, конечно!

Но патриарх сказал, — пусть пред людьми

Сие есть подлость, но не перед богом.

Мне? Мне у Саладина жизнь отнять?

Тогда как он мне возвратил — мою?

Гм!.. Но, — так патриарх сказал, — султан

Врагом остался христианства — значит,

На вашу дружбу посягать не вправе.

Какая дружба? То, что не хочу

Я быть неблагодарным негодяем?

Вы правы!.. Но, заметил патриарх,

Все ваши счеты пред людьми и богом

Погашены, коль он все тот же враг

Христовой церкви. Патриарх проведал,

Что Саладин простил вас потому.

Что и лицом вы и осанкой схожи

С его любимым братом.

Даже это

Известно патриарху? О, когда б

То было истиной! О, Саладин!

Природа сходство сообщила мне

С погибшим принцем. Только ли с лицом,

Не с сердцем также ль? Этим сходством должен

Я пренебречь в угоду патриарху?

Природа так не может лгать! Творец

Не вступит в распрю с собственным созданьем!

Уйдите! Желчь вскипит во мне! Уйдите!

Я ухожу. И с меньшей скорбью в сердце,

Чем час назад. Простите! Мы, монахи,

Обязаны начальству послушаньем.

А послушник, видать, его оставил

Не в лучшем настроении. И все ж

Попробую!

Тьфу, пропасть! Нет, не лжет

Пословица, что «баба и монах,

Монах и баба — две ладони черта».

Сегодня бес бросает из одной

Меня в другую… Вот уж незадача!

Кого я вижу? Вы ли это, рыцарь?

Ну, слава богу! Где ж вы пропадали,

Все это время? Или вы болели,

Не дай-то бог?

Нет.

Значит, вы здоровы?

Вполне.

А мы тревожились за вас,

С ума сходили!

Да?

Чай, отлучались

На время вы куда-то?

Угадали.

А нынче снова прибыли?

Вчера.

Сегодня и отец ее вернулся.

Так можно ль ей надеяться?

На что?

На то, о чем не раз уже просила

Вас Рэха. И отец о том же просит:

К нам заглянуть. Усердно просит! Он

Из Вавилона в дом свой возвратился.

На двадцати навьюченных верблюдах —

Товаров тьма! Из Индии, Китая,

Из Персии, из Сирии! Тут ткани,

И кружево, и редкостные камин —

Ну просто…

Ничего не покупаю.

Его народ Натана чтит, как князя,

Зовет Натаном Мудрым. Но верней

Его Богатым звать. Всегда казалось

Мне, что верней.

Быть может, сей народ

Отождествляет с мудростью богатство.

А я его бы величала Добрым.

Себе представить трудно, как он добр!

Когда узнал он, что спасли вы Рэху,

Чем только в этот миг он не хотел

Вас одарить и наградить!

Ужель?

Придите убедиться!

Чтоб узнать,

Как быстро миг бесследно исчезает?

Неужто я, не будь он щедр, так долго

В их доме зажилась бы? Или я

Цены не знаю вере христианской?

Не пела же мне мать у колыбели,

Что я поеду с мужем в Палестину,

Чтоб нянчить там еврейское дитя?

Мой добрый муж, он был оруженосцем

В войсках у Барбароссы…

… по рожденью,

Швейцарцем, удостоившимся чести

С его величеством в одной реке

Водою захлебнуться^{113}… Сколько раз

Меня вы мучили рассказом этим!

Не стыдно вам преследовать меня?

Преследовать? О, боже!

Как же скажешь

Тут по-другому? Не хочу я больше

Ни видеть вас, ни слышать! Не хочу,

Чтоб вы напоминали мне всечасно

О подвиге, который совершая,

Я толком и подумать не успел;

А вспомню, сам кажусь себе загадкой…

Не сожалею я о том! Но если

Я вновь столкнусь с бедою, на себя

Пеняйте, коль не брошусь в дым и пламя,

 А стану спрашивать: кто он и чей он?

И человек сгорит…

Помилуй бог!

Так окажите милость: с сей поры

Со мной не знаться, не сводить меня

С ее отцом премудрым. Жид есть жид!

Я грубый шваб. Ее девичий образ

Покинул сердце — да и жил ли в нем

Когда-либо?

Но ваш в ней не померкнет.

К чему же это может привести?

Бывают люди часто не такими,

Какими кажутся.

Но редко — лучше.

Куда так спешно?

Женщина! Зачем

Хотите вы, чтоб я возненавидел

И тень от пальм, где я привык гулять?

Иди, медведь тевтонский! Ну а я

След зверя этого не потеряю.

О чем ты думаешь? Как ты играешь?

А разве плохо?

Для меня — ничуть.

(Или, напротив, — очень…) Но возьми

Свой ход назад.

А почему?

Твой конь

Не защищен.

Да! В самом деле. Так!

Тогда я вилку сделаю.

Что ж! Шах!

А толку чуть! Ты в том же положенье,

Когда я так пойду.

Мне из тисков

Твоих не вырваться без тяжкой жертвы.

Бери коня!

К чему мне конь? Иду

Вперед!

Сомнительный подарок! Видно,

Позиция тебе важней коня.

Пожалуй!

Без хозяина считала!

Ты не ждала такого? Что теперь

Сказать изволишь?

Где ж мне было ждать,

Что Саладин своею королевой

Пресытится так скоро!

Королевой?

Одно мне ясно: тысячу динаров^{114}

Я получу, но больше — ни назери^{115}.

Как так?

Ах, брось хитрить! Иль я не вижу,

Что ты задался целью проиграть

Во что бы то ни стало? Но в такой

Игре — что проку? Для меня она

Разор один. Проигрывать тебе —

Куда как прибыльней! Ты всякий раз

Выплачиваешь мне двойную ставку,

Лишь бы сестрица на тебя не дулась.

Ах так, плутовка! Значит, понарошку

Ты в шахматы проигрываешь мне?

Одно бесспорно: из-за твоего

Великодушья я не научилась

Играть как следует, любезный братец.

Мы отвлеклись. Не лучше ли кончать?

Ты хода не меняешь? Шах и шах!

Что делать, оплошал! Двойного шаха,

Благодаря которому и ферзь

Погибнуть должен, я и не приметил.

Посмотрим, не удастся ль королеву

Еще спасти?

Нет, забирай ее!

Мне с этим камнем что-то не везет.

Лишь с этим камнем?

Ну его совсем!

Невелика потеря! Видишь, так

Я снова защищен.

Но с королевой,

Как старший брат учил, не поступают

Так непочтительно.

Бери иль нет,

Я за собой ее уже не числю.

Брать? А зачем? Шах, шах и шах!

И — мат.

Мат? Нет еще… Еще конем ты можешь

Прикрыться. Или что-нибудь другое

Изобрести.

Да нет! Я проиграл.

Пусть кликнут Аль-Гафи с его мошною!

Ты не ошиблась, Зитта: я сегодня

Рассеян был. К тому ж и камни эти

Взамен фигур! Кто их подсунул нам?

Я ж не с имамом сел играть!^{116} А впрочем,

Все это отговорки. Нет, не камни

Меня сгубили, а твое уменье.

Твой зоркий глаз и выдержка.

Хоть этим

Ты хочешь жало притупить потери?..

Ты был расстроен. Более, чем я.

Чем ты? С чего бы?

Я свои тревоги

С твоими не равняю. Но скажи,

Мой милый брат, удастся ль нам когда

Играть с тобою в шахматы так часто?

Чем реже, тем прельстительней игра.

Ах, ты войны страшишься? Пусть начнут!

Не дрогнем. Но, по мне, мудрее было б

Продолжить перемирие, а для Зитты

Достойного супруга подыскать.

Мой выбор уже сделан: это — брат

Бесстрашного Ричарда^{117}.

Ты опять

Ричарда славишь!

Если бы к тому ж

Мелек^{118} в супруги взял сестру Ричарда,

Вот род возник бы истинно державный,

Из лучших лучший, первый среди первых!

В надежде, что друзей не посрамлю,

Я и себя не обхожу хвалою.

Ах, что за люди были б то!

Смеюсь я

Над взбалмошной твоей мечтой. Не знаешь

Ты христиан и знать о них не хочешь!

Спесивая их гордость: не людьми,

А христианами не быть, так слыть.

Ведь даже милосердие Христово,

Не заглушенное их суеверьем,

Не человечностью прельщает их,

А только тем, что так вещал учитель.

Их счастье, что он праведником был!

Их счастье, что Христову добродетель

Они на веру приняли! А впрочем,

На что им добродетель? Не ее,

А лишь Христово имя на земле

Распространить стремятся христиане,

Чтоб имена других людей достойных

Затмить и обесславить. Только имя

Его им надобно!

Ты полагаешь,

Что потому и требуют они,

Чтоб ты и брат к их вере приобщились

Пред тем, как вас любовь соединит?

А как же! Будто лишь у христиан

Царит любовь, которую всевышний

Вложил в сердца всех женщин и мужчин…

У христиан так много суеверий,

Что впору им и в эту чушь поверить!

Ты не права в одном: не христиане,

Храмовники лишают нас надежд

На славный мир. Им Аккой поступиться,

Которую Ричардова сестра

И приданое Мелеку принесла бы,

Невмоготу! Чтоб рыцарству ущерба

Не нанести, они в блажных монахов

Готовы обратиться, лишь бы мир

С противником Христовых ратоборцев

Стал невозможен. Дерзко уповая

 На легкую победу, орден их,

Пренебрегая сроком перемирья,

Возобновил кровавый натиск. Что ж!

Посмотрим. Продолжайте, господа!

Ваш пыл мне на руку! Лишь бы другие

Помехи не возникли…

Милый брат!

Какие новые тебя сомненья

Терзают и тревожат?

Да все те же,

Что издавна тревожили меня.

Я был в Ливане у отца. Заботы

Его вконец измучили.

О, боже!

Как быть ему? Покрыт один расход,

Другие набегают.

В чем тут дело?

Да в том, про что и говорить отвратно!

Что, коли есть они, я сбыть хочу,

А нет их, лишь о них и помышляю.

Где Аль-Гафи? Куда запропастился?

О, деньги подлые! Как хорошо,

Что ты пришел, Гафи!

Знать, из Египта

Казна к нам подоспела. Лишь бы только

В ней вдосталь было денег.

Эту новость

Ты слышал от кого?

Да нет еще!

От вас бы я хотел ее услышать.

Так выдай Зитте тысячу динаров.

Не получай, а выдай! Бесподобно!

Что выдавать? Частицу от нуля?

И снова проигрыш? И снова Зитте?

И снова в шахматы? Но вот доска,

Камней с нее не сняли…

Неужели

Мой выигрыш не радует тебя?

Ваш выигрыш? Частица от нуля?

Тсс, тсс, Гафи!

Мне вас поздравить не с чем

Тсс, Аль-Гафи!

Вы белыми играли?

И дали шах?

Он, к счастью, нас не слышит.

И ход теперь за ним?

Скажи погромче,

Что тысячу динаров мне вручишь.

Как в прошлый раз, назери не истратив.

Да ты с ума сошел!

Игра еще

Не кончена. Султан не проиграл.

(почти не слушая)

Да, да! Плати! Плати!

«Плати, плати!»

А ваша королева…

Нет ее!

Она — не в счет.

Ты понял? За деньгами

Могу ли я прислать к тебе?

Конечно!

Допустим, королевы нет. И все ж

Султан не проиграл.

А мне угодно

Считать, что проиграл.

Так по игре —

И выигрыш, по выигрышу — плата.

Что он сказал?

Ты знаешь Аль-Гафи.

Он несговорчив. И к тому ж — завистлив.

Но не к тебе же, не к сестре моей?

Как! Ты завистлив?

Кой на что: охотно

Я поменялся б с ней умом и сердцем.

До сей поры он мне платил исправно,

Заплатит и теперь. Оставь его!

Ступай, Гафи! Я нынче ж за деньгами

К тебе пошлю.

Нет, я в обмане этом

Участвовать не стану! Все равно

Он обо всем узнает.

Кто и что?

Так, Аль-Гафи, ты держишь свое слово,

Мне данное?

А мог ли я предвидеть,

Как далеко зайдет обман?

В чем дело?

Будь скромен, Аль-Гафи! Прошу тебя!

Не странно ли? О чем сестра могла бы

Просить так горячо и так смиренно

Дервиша, а не брата своего

Единокровного? Я жду ответа!

Так говори, дервиш! Я приказал.

Все эти дрязги мелочные, брат,

Едва ль достойны твоего вниманья.

Тебе известно, я не в первый раз

Выигрываю тысячу динаров.

А так как деньги не нужны мне вовсе,

К тому ж в подвалах Аль-Гафи порой

Не так уж много золота хранится,

Я их и не брала. Но будь спокоен,

Свой выигрыш я не хочу дарить

Тебе или казне домашней.

Если б

Одно лишь это!

И о прочем тоже

Не стоит говорить! Я не брала

Ряд месяцев тех денег, что так щедро

Мне были предназначены тобой

На мелкие расходы.

Нет! И это

Еще не все!

Не все? Так доскажи!

С тех пор как дани нам не шлет Египет,

Она…

Не слушай ты его!

…не только

Не получала денег…

…а сама

Давала мне взаймы? Ведь так?

Расходы

По содержанью стражи и двора

Лишь ею покрывались.

Друг ты мой!

Вот какова сестра моя!

А кто же

Дал мне возможность выручить тебя,

Кто столь богатой сделал, как не брат мой?

И вскоре сделает такой же нищей,

Как нищ он сам.

Я — нищ? Брат Зитты — нищ?

Когда я был бедней, когда богаче?

Кольчуга, меч и конь да бог на небе —

Все, что мне надобно^{119}, на это хватит.

И все ж, Гафи, как не корить тебя?

Корить? За что? О, как бы я хотела

Снять груз забот и с бедного отца!

Увы! Едва во мне взыграла радость

И тут же вновь поникла. У меня

Нет нужд и быть не может. Но его —

А с ним и нас! — снедают недостачи!

Как быть? Что делать? Из Египта дани

Не шлют по-прежнему. С чего бы это?

Бог весть! Пока в Египте все спокойно.

Себе во всем могу я отказать

Без ропота и жалоб. Но себе лишь,

А не другим! Чтоб я, а не другой

Терпел нужду! Но только впрок ли это?

Кольчуга, меч и конь, хотя б один,

Нужны и мне. А с бога взятки гладки:

Он сам обходится ничтожной данью —

Моим горячим сердцем. На избытки

Твоей казны я уповал, Гафи,

До этих пор.

Как? На избытки? Если б

Вам удалось в казне моей избыток,

То бишь утайку, обнаружить, вы же

Меня велели б на кол посадить

Иль удавить по меньшей мере!

Худо!

Так что ж нам делать? Неужели ты

Не мог занять потребную нам сумму

На стороне, а не у Зитты?

Разве

Я разрешила б первенство мое

Другому уступить, любезный братец?

Я и теперь на том стою. Еще я

Не вовсе на мели.

Недоставало,

Чтобы и ты нужды хлебнула! Слушай,

Дервиш! Займи, где можешь и как можешь!

Сули любую прибыль! Лишь у тех

Не занимай, кого обогатил я;

Для них «дай в долг» звучит как «возврати».

Иди к скупцам! Они всего охотней

Дадут взаймы султану. Им известно,

Как деньги в рост пойдут в моих руках.

Не знаю я таких.

Совсем забыла,

И вдруг припомнилось! Сказали мне,

Что друг твой возвратился?

Друг? Мой друг?

Какой такой?

Твой жид высокочтимый.

Как? Мною чтимый жид?

«Кого господь, —

Еще в ушах звучит твое реченье! —

Кого господь, — сказал ты, — наградил

Двумя благами мира: наименьшим

И наибольшим, несравнимо высшим

Из благ земных».

Что я имел в виду?

Под наименьшим — бренное богатство,

Под наивысшим — мудрость.

Как? Жида,

Неверного, я к мудрым сопричислил?

Ужель не помнишь, что ты о Натане

Мне говорил?

Ах вот что! О Натане!

Совсем забыл, совсем… Так он вернулся

Из долгих странствии наконец? Так-так!

Его дела, поди, теперь неплохи.

Народ прозвал его Натаном Мудрым,

Да и Богатым…

О его богатстве

Великом вся столица говорит.

Какие драгоценности, какие

Алмазы, ткани он привез!

Вернулся

Натан богатым, мудрость не утратив.

К нему б тебе наведаться, Гафи!

К нему? Уж не за займом ли? Нет, тут

Найдет коса на камень! В том и мудрость

Его, что не дает взаймы.

По прежним

Твоим рассказам судя, у меня

О нем другое мнение сложилось.

Он разве что взаймы дает товаром —

Куда ни шло! Но деньгами? Никак

И нипочем! На этот счет он жид,

Допустим, лучший. Он умен, не спорю,

Умеет жить и в шахматы играет,

Как мало кто. И в добром и в худом

Он — не чета другим жидам. И все же

Нам на него рассчитывать нельзя.

На бедных он дает… Как Саладин!

Не так, быть может, много, но охотно

И не справляясь, кто ты: иудей,

Христианин, парс^{120} или мусульманин.

Он всем дает!

И человек такой…

Не странно ли, что я о нем не знаю?

…не даст взаймы султану Саладину?

Тому, кто только о других печется,

Не о себе?

На этот счет он — жид,

И самый заурядный, уж поверьте!

На подаянья так-то он ревнив

И так завистлив, что «Воздай вам, боже!»,

Звучащее по всем концам земли,

Один хотел бы слышать; потому-то

И не дает взаймы, чтоб нищей братье

Побольше перепало. Их закон

Повелевает милосердным быть,

А не угодливым. Из милосердья

Он неуслужливейшим малым стал

В подлунном мире. Я с недавних пор

С ним не в ладах. Но это не мешает

Мне справедливым быть. Он добр, отзывчив

На все людские нужды, но на это

Он не отзывчив. Не пойти ль мне к мавру?..

Он и богат и скуп. Иду, иду!

Куда ты, Аль-Гафи?

А! Пусть бежит!

Не от меня ль ударился он в бегство?

Что это значит? Сам ли обманулся

В Натане он? Иль нас ввести в обман

Задумал?

И на твой вопрос ответить

Я должен, толком даже и не зная,

О ком ты говоришь? Ведь лишь сейчас

Услышать мне впервые довелось

Об этом мудреце.

Ужель не слышал

О человеке ты, о ком всеместно

Толкуют люди, будто он проник

К гробницам Соломона и Давида

И сокровенным словом с них сумел

Печати снять?^{121} Из тех гробниц священных

Уже не раз он изымал богатства —

Сокровища, которым равных нет.

Допустим даже, — из гробниц, но только

Навряд ли Соломона и Давида.

Ведь не заказано ж и дуракам

Лежать в гробницах?

А не то — злодеям!

Сказать по правде, не сыскать гробницы,

Вместившей бы сокровища Натана

Несметные.

Он, говорят, купец?

Его верблюды мешкотно шагают

По всем пустыням. Пристани такой

На свете нет, где не стояли б судна

Натановы. Так мне сказал Гафи,

Не уставая заверять, как щедро,

Как благородно друг его умеет

Расходовать, что он обрел трудом.

И к этому добавил: ум его

Не знает предрассудков, сердце только

К добру стремится и всегда в согласье

С присущею творенью красотой.

Так почему ж так холодно Гафи

О друге говорил?

Скорей — смущенно:

Боялся: то переложить похвал,

То, невзначай, превысить порицанье.

Выходит-де, и лучший из евреев

Изжить не может неприглядных черт

Своей народности. Вот Аль-Гафи

И силится стереть иные пятна,

Порочащие друга. Нам-то что?

Будь жид, как все жиды, иль их превыше,

Лишь был бы он богат! Все дело в том.

Неужто порешила ты насильем

Его принудить?

Что насильем звать?

Конечно, не огнем и не мечом,

А слабостью его же подобает

Бить слабого. Ну а теперь ко мне

Идем в гарем! Послушаем певицу,

Ту девочку, что я вчера купила.

Тем временем во мне созреет план.

Как провести Натана. Так идем же!

Как вы замешкались, отец! Пожалуй,

Теперь вам с ним не встретиться.

Ну что ж!

Не здесь, под пальмами, так мы в другом

Проулке встретимся, уж будь спокойна!

Смотри-ка, к нам не Дайя ли спешит?

Она. И, как всегда, ни с чем.

Как знать!

Добилась бы чего, быстрее шла бы.

Еще она не видит нас.

Но вот

Как будто и заметила…

И тотчас

Ускорила шаги. Но будь спокойна!

Как быть спокойной? Как не ждать вестей

О том, кто жизнь мне даровал вторично,

Лишь тем и драгоценную, что ею

Я вам обязана? В такую дочь,

Бесчувственную, мне не превратиться!

Я не хочу, чтоб ты была иной

И в час, когда в твоем сердечке чувство

Другое зашевелится.

Какое?

Ты спрашиваешь? У меня? Так робко?

Все, что свершается в твоей душе,

И свято и невинно. Будь спокойна!

Я за тебя нисколько не тревожусь.

Но обещай: когда сильнее сердце

В тебе заговорит, не делай тайн

Из чувств твоих.

Мне и подумать страшно

Хоть что-то утаить от вас, отец!

Вот и договорились. И — ни слова

Об этом больше! Дайя, ты? Ну, что?

Под пальмами — по-прежнему. Сейчас

Из-за угла появится! Глядите,

У той стены…

Он сам, видать, не знает,

Куда идти: палево ли, направо

Иль к нам, сюда.

Нет! Он обычно бродит

Вокруг монастыря, и нас ему

Не миновать!

Да, так и есть! Ты с ним

Уж говорила? Как он?

Как всегда.

Смотрите, чтоб он вас не увидал!

К стене прижмитесь! А еще надежней —

Ступайте в дом.

Одну минутку только!

Кустарник заслонил его.

Нет, нет!

Отец ваш прав. Он может нас заметить

И повернуть назад.

Злодей кустарник!

Лишь выйдет он из-за живой ограды

И сразу же увидит вас. Скорее

Ступайте в дом!

Бежим! Там есть окно,

Откуда нам все будет видно.

Правда?

Почти страшусь я этого чудилы,

Его суровой доблести. И надо ж,

Чтоб человека человек вогнал

В такую робость! Вот он! Ей-же-ей,

Хоть юноша, но муж уже. По нраву

Мне этот взор, и добрый и строптивый,

Осанка, поступь. Скорлупа тверда,

Ядро — едва ль. Кого он мне напомнил?

Простите, славный рыцарь!

Что?

Дозвольте…

Что, жид?

Дозвольте обратиться к вам,

Отважный франк?

Могу ль того избегнуть?

Но — в двух словах!

Зачем с таким презреньем

Хотите вы отвергнуть человека,

Вам верного до гробовой доски?

С чего бы? А! Догадываюсь! Верно…

Меня зовут Натаном. Я отец

Той девушки, что вы спасли от смерти.

Я вас пришел…

Благодарить? Избавьте!

Я столько претерпел уже похвал

За этот жалкий подвиг. Вы ничем

Мне не обязаны. Ведь я не ведал,

Что вашу дочь от гибели спасаю.

Наш долг, храмовников, — спешить на помощь

Всем страждущим и гибнущим, кому б

Беда ни угрожала. Жизнь была

И без того мне в тягость. Как охотно

За случай ухватился я: свою

Проставить жизнь, спасая жизнь другую,

Хотя бы и еврейки!

Благородно!

Да! Благородно и… мерзостно! И все ж —

Как не понять вас? Скромное величье

Спасается за мерзостным забралом

От суетных похвал. Но если вам

Так тягостна признательность людская,

Какую дань вы предпочли бы ей?

Не будь вы пленником и на чужбине,

Я не дерзнул бы, рыцарь, вас спросить,

Чем я могу служить вам?

Вы? Ничем.

Но я богат.

Богатый жид, по мне,

Не лучший жид.

Пусть даже так. Но это

Не помешает пользоваться вам

Одним из бренных благ — моим богатством.

Ну, что же! Из-за этого плаща

Я не отвергну вашу дань. Как только

Мой плащ уже совсем придет в негодность,

До ниток и на лоскуты порвется,

Я к вам явлюсь и попрошу взаймы

На новый — денег иль сукна. Не хмурьтесь!

Опасность вам покуда не грозит:

Взгляните, он еще вполне пристоен.

Лишь краешек один прожег огонь,

Когда я вашу дочь сквозь дым и пламя

Из дома выносил.

Не странно ль, рыцарь,

Что это безобразное пятно

Свидетельствует громче о герое,

Чем собственный язык его? Позвольте

Прильнуть к нему. Простите! Я невольно…

Что?

Оросил его слезой.

Не важно!

Он влаги не боится. (Этот жид

Сумел-таки пронять меня!)

Могли бы

Вы этот плащ, пожаром опаленный,

 Прислать и дочери моей?

Зачем?

Чтоб и ее уста к нему прильнули.

Мечта ее — припасть к коленам вашим,

Сдается мне, несбыточна.

Но, жид, —

Ведь вас зовут Натаном? Но, Натан,

Вы говорили так… умно, так метко…

Я с толку сбит!.. Конечно… Я бы мог…

Какой бы маской вы ни прикрывались,

Я понял все. Вам доброта, вам честь

Не разрешили поступать иначе:

Спасенная — полудитя, служанка —

Потворщица, отец — далече. Вы

О добром имени ее радели,

Бежали, чтоб не победить. За это

Я вам вдвойне обязан.

Признаюсь,

Вам ведомо, как мыслить надлежало б

Храмовникам.

Храмовникам одним?

И только «надлежало б», ибо так

Устав велит? Мне ведомо другое:

Как думать должен честный человек,

А много их живет в подлунном мире.

Но все-таки — различных?

О, конечно!

По платью, стати и по цвету кожи.

Но в той стране их больше, в этой меньше?

Различие не столь большой руки:

Великий муж нуждается в просторе;

Расти они погуще, так один

Другому ветви поломал бы. В нас же,

Не столь великих, недостачи нет.

Нам не пристало брезговать друг другом!

Чтоб шишка перед почкой не кичилась,

Верхушке не казалось, что она

Не вскормлена землей, как всё на свете!

Прекрасно! Но уж вам ли не знаком

Народ, что первый изо всех вот эту

Брезгливость в мир привнес, себя хвастливо

Провозгласивши избранным народом?

Натан! Я ненависти не питаю

К народу вашему, но не могу

Не презирать его гордыни, нами

Воспринятой и миром мусульманским^{122}:

«Лишь наш господь есть истый бог!»

Вам странно,

Что я, храмовник, это говорю?

Но где, когда слепое изуверство

С таким свирепым рвением решалось

За веру биться в «бога своего»,

Провозглашать его лишь истым богом,

Навязывать его другим народам?^{123}

Когда и где такое ослепленье

В столь черном облике себя являло,

Как не сейчас и здесь? Ужель повязка

Не упадет с прозревших глаз людских?

Но смотрят и не видят! Позабудьте,

Что я вам говорил… Прощайте!

Нет!

Теперь-то я и не оставлю вас.

О, будемте друзьями! Презирайте

Народ мой, сколь угодно. Мы себе

Его не выбирали. Я и вы —

Не наш народ еще. Народ — что значит?

Жид иль христианин не в той же ль мере

И человек? О, если б я нашел

В вас мужа, что довольствуется быть

Лишь человеком!

Вы нашли его.

Вот вам рука моя! Как я стыжусь,

Что вас, Натан, не опознал я сразу!

А я горжусь, напротив! Лишь в обычном

Нетрудно разобраться.

Лишь о редком

Нетрудно помнить вечно! Мы должны,

Должны, Натан, друзьями стать!

А разве

Мы не друзья? Как Рэха будет рада!

Какие дали дивные открылись

Моим глазам! Но повидайтесь с ней.

Сам не дождусь свиданья! Кто бежит

Из дома вашего? Не Дайя ль это?

Да… И в таком испуге!

С нашей Рэхой

Чего бы не стряслось?

Натан!

Ну, что?

Уж вы простите, благородный рыцарь,

Что я вам помешала.

Ну?

В чем дело?

Султан прислал за вами. Он желает

Вас видеть! Боже упаси!

Меня?

Султан? Он, верно, хочет посмотреть,

Что я привез. Скажи, товар-де прибыл,

Но я его еще не разгрузил.

Не о товарах речь! Он хочет с вами

Поговорить лицом к лицу, и тотчас!

Ступай! Скажи, что я к нему иду.

Не обессудьте, благородный рыцарь,

Но — видит бог! — мы в страхе и сомненьях.

Что вздумалось султану?

Вот узнаем.

Ступай себе, ступай!

Так, значит, с ним

Вы не встречались раньше?

С Саладином?

Я не искал и не бежал с ним встречи.

Молва о нем так хороша, что ей

Хотелось верить, а не дознаваться,

Верна ль она. Теперь — другое дело!

Кто б ни был он, но он вернул вам жизнь…

Вы правы! Жизнь, которой я живу, —

Его подарок.

Мне же Саладин

Две жизни, нет, три жизни подарил.

Все изменилось между ним и мною:

Он приковал нерасторжимой цепью

Меня к себе; как ревностный слуга,

Жду не дождусь я первого приказа

Из уст его. Всем жертвовать готовый,

Не откажусь признаться я и в том,

Что из-за вас я стал ему слугою.

Благодарить его я не успел,

Хоть часто на пути ему встречался.

Мгновенно чувство жалости ко мне

В нем вспыхнуло, чтоб тут же и погаснуть.

Как знать? Быть может, он забыл меня…

Но должен будет вспомнить хоть однажды

И обо мне, чтоб навсегда решить

Судьбу мою. Мне мало сознавать,

Что я живу по воле Саладина,

Мне хочется услышать от него,

Чьей воле я покорствовать обязан.

Вы правы. Но, простите, я иду,

И тем охотней, что, быть может, случай

Позволит мне за вас замолвить слово.

Так до свиданья! Вы когда хотели б

Нас посетить?

Назначьте день и час.

Мы рады вам всегда.

Еще сегодня.

Позвольте же узнать мне имя ваше?

Мое?.. Я — Курд… А звался Курд фон Штауфен.

Фон Штауфен?.. Штауфен?..

Чем же это имя

Так удивительно?

Его носило

Немало рыцарей…

О да! Немало

Их тлеет здесь, в земле обетованной,

Мой дядя… Мой отец, хотел сказать я…

Но отчего так пристально ваш взор

Ко мне прикован?

Ни с чего! Не в силах

Я наглядеться досыта на вас.

Не лучше ли мне первому уйти?

Пытливый взгляд нередко открывает

Нам больше, чем хотелось бы узнать.

И я… страшусь его! Пусть неприметно

Нас время сблизит, а не любопытство.

«Пытливый взгляд нередко открывает

Нам больше, чем хотелось бы узнать».

Как будто он в душе моей читал,

Как будто он проник в мою догадку!..

Не только стать, не только голос Вольфа,

Его осанка, поступь, так же гордо

И голову закидывает он,

И опирается на меч. Как Вольф,

Ладонью брови заслоняет, словно

Огонь скрывая взора своего…

Как образы былого, долго дремля

На дне души, нежданно оживают

От слова, вдруг прорезавшего мглу!

Фон Штауфен! Да, Фильнек и Штауфен! Точно.

Ну, а пока — к султану! Кто там в прятки

Со мной играет? Дайя, не таись!

Ну, что? Так ведь и знал: отнюдь не встреча

Моя с султаном, а совсем другое

Покою не дает вам.

Нас за это

И осудить нельзя. Едва он начал

Доверчивее с вами говорить,

Как скороход нагрянул, и пришлось

Нам от окна уйти.

Скажи ей только:

Пусть ждет его с минуты на минуту!

И это верно?

Дайя! На тебя

Могу я положиться? Будь разумна

И осмотрительна. Не подведи меня!

Ты в этом не раскаешься, поверь,

И с совестью своею примиришься.

Одно лишь: не нарушь моих расчетов

Да не вдавайся в лишние расспросы

И россказни!

Уж я не подведу,

Могли бы знать! Ступайте к Саладину!

Никак, второй гонец к вам от султана?

Дервиш, никто другой — ваш Аль-Гафи.

Ха! Ха! Ха! Ха! Опять я к вам явился!

Но что за спешка? И с чего меня

Он видеть хочет?

Кто?

Да Саладин.

Иду, иду!

К кому? К султану?

Разве

Не он тебя прислал?

Ей-богу, нет!

А был уж кто-то послан?

Был, конечно.

Так я и знал!

Что знаешь, расскажи!

Но я не виноват, клянусь пророком!

Что только я не врал о вас, что только

Им не наплел, чтоб отвратить беду!

Беду?

Ведь казначей-то вы отныне.

Как мне ни жаль вас, но глядеть на это

Мне невтерпеж! Нет, я уйду! Куда,

Вы слышали. Дорога вам известна.

Есть поручения ко мне? Скажите!

Исполню все. Одно лишь: почта ваша

Была б в подъем дервишу-голяку!

Но поскорей!

Опомнись, Аль-Гафи!

В уме ли ты? Я ничего не знаю.

О чем ты там бормочешь?

И кошель

С собой захватите?

Кошель?

А как же!

Да не пустой, а золотом набитый,

Чтоб дать взаймы и выручить султана?

И только-то?

А мне глядеть на то,

Как Саладин разденет и разует

Вас донага? Как этот вертопрах

Начнет тащить из тучных закромов

Добро, которым ваше милосердье

Злосчастных нищих прежде наделяло?

Тащить день изо дня, и все-то в долг,

Пока не сдохнут мыши с голодухи?

Иль вы воображаете, что тот,

Кто ваши деньги взял, к советам вашим

Прислушиваться будет? Не надейтесь!

Когда внимал советам Саладин?

Подумайте, Натан, что приключилось

Со мной всего лишь час назад.

А что?

Пришел я к Саладину. Он признал

Победу за сестрой — играет Зитта

Недурно в шахматы. А на доске

Игра, никем не тронута, стояла.

И вот я вижу, что она еще

Не кончена — султан не посрамлен,

Как он считал.

Вот для тебя находка!

Ему бы только пешкою прикрыться

В ответ на Зиттин «шах»! Дадите доску,

Так покажу…

Да я и так поверю.

А вслед за тем пойти ладьей — и Зитте

Была бы крышка! Я его зову,

Хочу все толком разъяснить. А он —

Подумайте!..

С тобой не согласился?

И слушать не хотел! Махнул рукой

И всю игру рассыпал.

Быть не может!

«Я, говорит, хочу, чтоб был мне мат!»

Ну, как, по-вашему? Игра ли это?

Нет! Разве лишь — игра в игру.

Играли

Они, чай, не на финики!

Что — деньги!

Не в деньгах суть! А в том, что он тебя

И слушать не хотел! В таком вопросе

Первейшей важности не посчитался

С твоим советом! И орлиным взглядом

Твоим не восхитился! Вот в чем суть!

Вот что взывает к грозному отмщенью!

А!.. Бог с ним! Я хотел лишь пояснить,

С какой башкой упрямой вы связались.

Нет, с ним якшаться мне невмоготу!

Таскайся день-деньской по грязным маврам

И вопрошай: «Дадите ль нам взаймы?»

И это — я, кто ввек не побирался,

Хожу и в долг прошу для Саладина!

А в долг просить, но мне, ничуть не лучше,

Чем побираться; как ничуть не лучше,

Чем воровать, с лихвой давать взаймы.

Нет я уйду! А там, в долине Ганга,

Всю эту скверну смою! И не буду

Для смрадных дел орудием покорным!

Там только встречусь я с людьми! А здесь

Лишь вы один у вод священных Ганга

Достойны жить. Пошли бы вы со мной!

Швырнули бы ему свои богатства!

Он все равно очистит вас дотла.

Не лучше ль сразу сбагрить этот хлам,

Чем день за днем? Я и далак^{124} дервиша

Вам раздобуду… Ну?

Сдается мне,

Все это не уйдет от нас. Дай срок

Обдумать только! Потерпи!

Обдумать?

Тут нечего обдумывать!

Дай только

Домой вернуться от султана!..

Кто

Обдумывает, тот предлога ищет

Не разрубить узла! Кто напролом

Не рвется к цели, раб других навеки!

Живите, как хотите! Будьте здравы!

Мой путь туда пролег, а ваш — сюда.

Гафи! Ведь ты и сам еще отчета

Султану не представил.

Ерунда!

В моей казне — хоть покати шаром.

А счеты вы заверите да Зитта.

Прощайте же!

Да, счеты я заверю,

Мой дикий, добрый — как еще назвать?

Лишь истый нищий в мире истый царь!

Как мой отец велел сказать? «Пусть ждет

Она его с минуты на минуту!»

Не правда ль, Дайя, это значит: скоро

Он будет здесь? А сколько их уже

С тех пор, минут постылых, набежало!

Но почему мне думать об ушедших?

Я буду каждой из грядущих жить!

В одну из них он все-таки придет!

А все злосчастный вызов к Саладину!

Не будь напасти этой, так Натан

Его давно привел бы.

А придет

Минута эта, сбудется мечта,

Исполнится заветное желанье, —

И что тогда? Потом-то что?

Потом?..

Потом, надеюсь, и мое желанье

Горячее исполнится.

А чем

Заполнить пропасть в опустевшем сердце,

Отвыкшем жить без брезжущей мечты,

Без тайного желания? Ничем!

Как страшно это!..

Пусть моя мечта

Тогда в твоем сердечке утвердится —

Мое желанье: знать, что ты живешь

В Европе, средь людей, тебя достойных.

Ну что ты говоришь? Твое желанье

Как может стать когда-либо моим?

Тебя к себе не родина ль зовет?

А мне пришлось бы с нею расставаться.

Ужели тени родичей твоих,

В душе едва клубящиеся зыбко,

Осилят тех, кого я вижу, слышу,

К кому рукой притронуться могу?

Подумай только!

Как ты ни упрямься,

А не уйдешь от божьего перста!

Что, если твой спаситель предназначен

Благоволеньем бога своего,

За коего он бился, возвратить

Тебя стране, тем людям, для которых

Ты рождена на свет!

Ах, Дайя, Дайя!

Опять ты за свое, родная Дайя?

Диковинны понятия твои!

Как ты сказала? «Бога своего,

За коего он бился»? Что за бог,

Который бы принадлежал кому-то

И за кого нам с кем-то биться надо?

Кто знает, для какого он клочка

Земли рожден, когда не для того,

Где он родился? Что отец сказал бы,

Услышавши тебя? В чем виноват

Он пред тобой, что ты сулишь мне счастье

Лишь от него вдали? Зачем зерно

Чистейшее отцовых поучений

Ты тщишься сорняками заглушить

Или цветами родины твоей?

О Дайя милая, отец не хочет,

Чтобы твои роскошные цветы

В моем произрастали вертограде.

Я и сама не раз уж замечала:

Как бы они ни красили мой сад,

Он чахнет, глохнет от твоих цветов.

Их запах кисло-сладкий! Он дурманит,

Он голову кружит мне… Твой-то мозг

Давно привык к нему, и за такую

Выносливость тебя я не корю.

Но мне он вреден. Вот хотя б твой ангел!

Из-за него я чуть не помешалась.

Я и сейчас перед отцом краснею

За глупость эту!

Глупость? Будто ум

У вас одних лишь дома? Глупость! Глупость!

Могла б я говорить!

А разве — нет?

Когда же я вся в слух не превращалась,

Лишь только начинала ты рассказ

О мучениках ваших; не дивилась

Их стойкости, подвижничеству их;

Без слез не слушала об их мученьях?

Не их вероученьем я пленилась,

Не в нем их подвиг видела великий,

Но тем охотней слышала о том,

Что близость к богу вовсе не зависит

От суемудрых вымыслов людских.

Все это и отец нам говорил.

И ты с ним соглашалась, помнишь, Дайя?

Зачем же ты теперь колеблешь зданье,

Что с ним же строила? Но, друг мой Дайя,

Уместно ли, скажи, такой беседой

Встречать нам гостя? Хоть не безразлично

Мне знать, как он об этом… Слышишь, Дайя?

Не он ли там, у двери нашей?.. Слышишь?

О, кабы он!

Теперь идите прямо!

Он! Мой спаситель!

Чтоб того избегнуть,

Так медлил я, и все же…

Я хочу

Пасть ниц пред гордым этим человеком,

Чтоб не его благодарить, а бога.

Спесивец в благодарности моей

Нуждается не больше, чем ведро

С водою, что так славно потрудилось

Тогда же, при тушении пожара:

Давало наполнять и выливать

Себя — кому-то там — попеременно.

Вот так и этот гордый муж! И он

Был брошен кем-то в пышущее пламя.

Тут я ему случайно подвернулась,

Случайно же ему попала в руки,

Как искорка на белый плащ его,

Покуда — уж не знаю что? — опять нас

Не выбросило из огня. За что ж тут

Благодарить? В Европе, говорят

Вино войска на приступ поднимает^{125}.

Храмовники должны-де всех спасать,

Как псы высокой выучки добычу

Брать из пруда, а надо — из огня.

О Дайя, Дайя! Если я в минуты

Отчаянья, уныния с тобой

Несдержан был, зачем же повторять

Любую глупость, что с моих гневливых

Срывалась губ? Как мстительна ты, Дайя!

Прошу тебя, сложи свой гнев на милость

И будь заступницей моей!

Мне, рыцарь,

Сдается, эти терния, что вы

Вонзали в сердце ей, вас не поранят,

Ее сочувствия вас не лишат.

Как, рыцарь? Вас отчаянье снедало?

Вам было легче жизнью поступиться,

Чем так страдать?

О доброе дитя!

О милая! Душа решить не может:

Глядеть на вас иль слушать? Нет! Такою

Та девушка, что спас я, не была.

Иначе каждый бросился бы в пламя,

Меня не дожидаясь!.. Но испуг

Лицо любое может исказить…

Вы ж для меня всегда такой, кем были…

Скажите, рыцарь, где вы пропадали

Все эти дни? И я прибавлю: где вы

Теперь витаете?

Наверно, там,

Где мне не быть бы лучше…

Ну — а раньше?

И раньше — там, где лучше б вам не быть?

Нехорошо!

Где раньше был я? Раньше —

На… как его? Синае.

На Синае?

Вот чудно! Есть теперь кого спросить,

А верно ли…

…что сохранилось место,

Где Моисей, как говорят, стоял Пред ликом господа?

Я не о том!

Где б он ни встал, стоял он перед богом^{126},

Об этом я наслышана. Но верно ль —

Вот я о чем хотела вас спросить, —

Что на Синай подняться многим легче,

Чем вновь с него спускаться? Мне всегда, —

А я в горах не раз уже бывала, —

Казалось, что совсем наоборот.

Так как же? Что ж вы, рыцарь, отвернулись?

Смотреть наскучило?

Чтоб лучше слушать.

Сказали б прямо, чтобы скрыть насмешку

Над простотой моей, над тем, что я

Умней чего придумать не могла

Для разговора о горе священной,

Горе всех гор! Не так ли?

Нет, не так!

Уж я-то буду вам в глаза смотреть,

Но вам их — в свой черед — пришлось потупить.

Вы улыбнулись мне! И тем ясней

Признались в том, что я хотел бы слышать

Из ваших уст. Но вы теперь умолкли…

О Рэха, Рэха! Как же был он прав,

Сказав тогда: «Лишь повстречайтесь с ней!»

Кто? И кому?

«Лишь повстречайтесь с нею!»  —

Мне ваш отец сказал.

А я того же

Не говорила вам?

Но где же он,

Где ваш отец? Неужто у султана?

С тех самых пор?

Наверно.

Быть не может!

Как я забывчив! Нет, едва ли он

У Саладина… Верно, ждет меня

У монастырских врат… Конечно, ждет!

Мы так с ним и условились. Простите!

Сейчас я с ним вернусь.

Останьтесь, рыцарь!

Зачем вам беспокоиться? Сыщу!

Да нет же, нет! Меня он ждет, не вас.

К тому же он легко — что не бывает? —

Мог и в беду попасть!.. Султана вы

Не знаете… Глядишь, и не потрафишь!

Поверьте мне, ему грозит опасность!

Нет, медлить мне никак нельзя!

Опасность?

Да, да! Ему, и мне, и вам — коль скоро,

Не тотчас я уйду!

Подумать только!

Пришел и вдруг — сбежал! Что это значит?

Ума не приложу!

Уж вы поверьте —

Отличная примета!

Ты о чем?

Вскипело сердце, вот он и боится,

Что пена через край перебежит.

Теперь — черед за вами,

Что такое?

И ты загадки задаешь?

Приспела

Пора воздать ему за все мученья.

Пусть он теперь помучится, глупец!

Но мой совет: не будьте слишком строги!

В толк не возьму, о чем ты говоришь.

Неужто вы уже совсем спокойны?

Спокойна? Да, спокойна.

Хоть признайтесь,

Что любы вам страдания его,

Что в них-то вы свое и почерпнули

Спокойствие?

Опять не понимаю!

Все, в чем тебе могла б признаться я,

Так разве в том, что даже странно мне,

Как после стольких бурь внезапно в сердце

Такая тишь могла восстановиться…

Вся стать его, его повадки, речь

Меня…

Насытили?

Я б не сказала!

Насытиться я ими не могла…

Но первый голод все же утолили?

Да, если хочешь…

Вовсе не хочу!

Он будет вечно дорог мне! Дороже

Всего на свете! Но теперь — увы! —

При имени его не участится

Биенье сердца, не отхлынет кровь

От щек, когда я вспомню ненароком

О рыцаре. Но что ж я разболталась?

Пойдем-ка лучше, милая, к окну,

Где мы тогда стояли.

Значит, все же

Сердечный голод так и не утих?

Теперь я и на пальмы погляжу,

Не только на него.

Сердечный холод,

Быть может, жар сердечный предвещает?

Нет! Я не холодна. Но трезвым взором

Смотреть на мир не менее отрадно.

Как только жид придет, ввести сюда!

Он, видимо, не склонен торопиться.

Гонец Натана дома не застал.

Не горячись!

Сестра! Сестра!

Ты прямо —

Как перед боем!

И притом с оружьем,

Которым я сражаться не обучен.

Я должен притворяться, страх внушать,

Рыть волчьи ямы и ловушки ставить.

Пристало ль это мне? Где и когда

Я этому учился? И во имя

Чего все это? Чтоб побольше денег

Нам выжать из сробевшего жида.

И ради этой мелочной победы

Пускаться мне на мелочные плутни!

Но если мелочь мелочью считать,

Она отмстит сторицей!

Да, к несчастью!

Но если этот жид и впрямь тот самый

Достойный, мудрый муж, каким дервиш

Его изображал когда-то?

Что же!

Беды я в том не вижу. Ведь петлю

Готовишь ты лукавому, скупому,

Трусливому жиду — не мудрецу,

Не праведнику божью. Этот другом

Нам будет и без западни. Послушать,

Как поведет он речь, — прелюбопытно!

Одним ли сокрушительным ударом

Расставленные сети он порвет

Иль обойдет ловушку стороною —

Все будет интересно! Все тебя

Порадует! Не так ли?

Это верно.

Надеюсь, так и будет.

А тогда,

Чего же нам смущаться? Если ж он —

Один из дюжинных умов и только

Жид средь других жидов, пред ним, мой братец,

Стыдиться нечего предстать таким,

Какими всех считает он. Напротив,

Кто добродетелен, того болваном

И дурнем он сочтет.

Выходит, значит,

Нам нужно дурно поступать, чтоб дурно

Дурной о нас не думал?

Что дурным

Считать? Ужель сноровку: каждой вещи

Сыскать достойнейшее примененье?

Таков ваш женский ум! Что ни измыслит,

Он тут же приукрасит.

Приукрасит?

Боюсь я только, как бы не сломалась

В моей ладони хрупкая вещица.

Задуманное столь хитро и тонко

С не меньшей ловкостью исполнить надо.

Но будь что будет! Спляшем, как умеем!

По мне, чем хуже, тем оно и лучше,

Не обессудь!

Не скромничай, мой друг!

Я за тебя готова поручиться.

Всегда вояки храбрые хотят

Уверить нас, что лишь мечом одним

Они вершин достигли бранной славы.

Конечно, льву травить лисиц зазорно,

Но он не хитрости — лисы стыдится.

Всегда-то бабам любо низвести

Мужчину до себя! Ступай отсюда!

Я вызубрил урок свой наизусть.

Как? Мне уйти?

Ты думала остаться?

Нет, не остаться, а… сюда поближе…

Пристроиться.

Чтобы подслушать нас?

Нет, нет, сестра! Не то я оробею!

Прочь, прочь! Уж занавес шуршит!.. Он — здесь!

И уходи подальше! Я проверю.

Поближе, жид! Нет, ближе! Вот сюда!

Не бойся!

Пусть враги тебя страшатся!

Тебя зовут Натаном?

Да.

И Мудрым?

Нет.

Сам не скажешь так. А твой народ?

Возможно.

Ты меня не заподозришь

В презрении к людской молве: давно уж

Надеялся я повстречаться с тем,

Кого народ счел мудрым.

Не в насмешку ль?

В народе «мудрый» все равно что «умный»,

А умный — тот, кто выгоды свои

Блюдет усердней, чем другие люди.

Те выгоды — в твоих глазах — презренны?

По их воззреньям, всех умнее тот,

Кто всех корыстней. Тут и ум и мудрость —

Что в лоб, что по лбу.

Ты лишь подтверждаешь,

Что хочешь опровергнуть. Пусть народ

Не знает высшей выгоды своей,

Но ты-то знаешь иль узнать стремишься

По меньшей мере. Много дум продумал,

А этого достаточно, чтоб мудрым

Тебя считать.

Кто из людей премудрым

Не мнит себя?

Нет! Побоку смиренье!

Довольно сладких слов! Где трезвый разум

К ответу призван, их навал мне гадок!

Но обратимся к сути! Только, жид,

Будь откровенен! Не виляй!

Султан,

Я услужу тебе! И так усердно,

Что ты других поставщиков забудешь.

Услужишь? Чем?

Ты лучшее, поверь,

Изо всего, чем я богат, получишь

По самым сходным ценам.

Ты о чем?

О тряпках? Так иди к сестре-мотовке!

(Подслушиваешь? Вот и получила!)

А я с купцами не имею дел.

Так ты, наверное, услышать хочешь,

Что я в пути-дороге разузнал

О происках врага, а он опять

Зашевелился… Если без утайки…

И к этой цели я отнюдь с тобой

Плыть не намерен. Я о том наслышан

Достаточно…

Приказывай, султан!

Я в наставлении твоем нуждаюсь

Совсем другом. Ты — по всему — мудрец.

Так уж поведай мне: какая вера,

Какой закон тебя своею правдой

Всех более пленил?

Султан, ты знаешь,

Я — иудей.

А я — так мусульманин,

А тот — христианин. Из этих трех

Вероучений может лишь одно

Быть истинным. Разумный человек

Стоять не будет там, куда случайность

Рождения закинула его.

А если будет, то по убежденью,

На прочном основанье. Так скажи

Мне — на каком? Дай в доводы проникнуть,

Которые я взвесить не успел

За недосугом. Дай мне выбор твой

Без соглядатаев проверить толком,

Чтоб я пришел к тому же. Ты смущен?

Ты смотришь с недоверием? Пожалуй,

Я первый из султанов, кем причуда

Такая овладела, хоть она

С достоинством султана не в разладе.

Не так ли? Почему же ты молчишь?

Иль дать тебе минуту на раздумья?

Даю! (Хотел бы я узнать, довольна ль

Моею речью Зитта?) Поразмысли!

Но — побыстрей! И я вернуться тоже

Потороплюсь

Гм, гм! Разодолжил!

Сумел задачку выбрать! Я-то думал,

О займе речь пойдет, ан нет — о правде!

Подай ее наличными, по счету!

Как будто правда — горсточка монет.

И хоть бы древних, весовых — все легче!

Нет, новеньких, какие на базаре

Берешь по выбитой на них цене.

А кто определит, что стоит правда?

Как золотом мешок, так правдой череп

Хотел бы он набить. Кто жид из нас?

Я или он? А если… если правду

Взаправду он не ищет, а ее

В ловушку обратил? Как мелок я

В моем предположенье боязливом!

А впрочем, что не мелко для великих?

Я чую, сердцем чую: он ворвался

Как тать в мой дом! Друг так не поступает:

Он постучится, прежде чем войти.

Будь начеку! На страже будь! Но — как?

Столпом быть иудейства — здесь не к месту,

Вероотступником — еще опасней!

Вот тут-то он и спросит: «Коль не жид,

Зачем не мусульманин?» Что ответишь?

Нашел решенье! Не одних детей

Мы кормим сказками. Теперь пусть входит!

(Так! Поле чисто!) Или слишком скоро

Я возвратился? Все ли ты обдумал?

Ну что ж, начни! Никто нас не услышит —

Лишь ты да я.

По мне, хоть целый мир —

Мне все равно.

Так в правоте своей.

Уверен ты? Похвально! Вот что значит —

Быть мудрецом! И жизнь и достоянье,

И кровь и кров, как то и быть должно,

Готов ты правде в жертву принести.

Да, ради вящей пользы, если надо.

Отныне, значит, я носить по праву

Свой титул буду «Устроитель мира

И ратоборец правды»?^{127}

Славный титул!

Но прежде, чем довериться тебе,

Дозволь, султан, развлечь тебя мудреным

Одним рассказом?

Почему бы нет?

Всегда охотно я внимал рассказам

В искусном исполненье.

Не такой уж

Искусник я рассказывать.

Довольно

Смиренно-гордых слов! Так начинай!

В седую старину жил человек.

Был перстень у него с бесценным камнем —

Дар женщины, им некогда любимой.

Опал, мерцавший пестрыми лучами,

Таинственною силой обладал:

Кто с верою носил его, всегда

Угоден был и господу и людям.

Так диво ли, что человек с Востока

Ни днем, ни ночью с ним не расставался

И завещал заветное кольцо

Хранить из века в век своим потомкам?

В предчувствии конца он отказал

Свое кольцо любимейшему сыну

И повелел, чтобы оно и впредь

К любимейшему сыну отходило

И обладатель перстня, невзирая

На право первородства^{128}, был главой

И властелином княжеского рода.

Султан, ты понял?

Да. Но продолжай!

Итак, от сына к правнукам кольцо,

Из века в век переходя, досталось

Отцу трех сыновей. Они все трое

Ему покорны были в равной мере

И в равной мере были им любимы,

Как он ни проверял себя. Порой

Случалось, правда, что ему казался

То старший сын, то средний, то меньшой,

Ну, словом, тот, с кем был он с глазу на глаз,

Достойней прочих; почему он всем

По слабости кольцо и обещал.

Но время шло, грозя секирой смерти,

А любящий отец все не решался

Двух сыновей достойных оскорбить

Отменой обещанья. Что ж тут делать?

Он мастера велел тайком позвать

И поручил ему по образцу

Заветного кольца два изготовить

Таких же в точности, как то, на них

Ни денег не жалея, ни усилий.

Искуснику работа удалась

На славу! Их не мог и сам заказчик

Хоть в чем-то друг от друга отличить.

Вот радость-то! Старик позвал поврозь

Трех сыновей, и каждому кольцо

Вручил такое же. Вручил и умер.

Ты слушаешь, султан?

Да, да! Однако

Кончай-ка сказку!

Я ее окончил.

Что было дальше, ясно. Лишь отец

Закрыл глаза, как каждый кольценосец

Провозгласил себя главою рода.

Тут вспыхнула вражда: пошли попреки,

Проклятья, обвиненья! Доказать,

Чей перстень настоящий, было тщетно…

Почти столь тщетно, как установить,

Где истинная вера.

Это все,

Что мне должно служить ответом?

Нет,

Лишь — в извинение тому, что этих

Я трех колец не в силах различить.

Они отцом и были для того

Заказаны, чтоб их не различали.

Что — кольца! Не шути со мной! Те три

Религии, что я тебе назвал,

Сдается, даже очень различимы,

Вплоть до питья, и пищи, и обрядов.

Но только не по их обоснованью!

Основа их преданием крепка,

Где устным, где, напротив, летописным.

Приходится принять его на веру

С благоговеньем детским. Разве — нет?

Кому ж мы верим на слово охотней,

Чем прочим всем? Не родичам ли нашим,

Чья кровь течет и в нас, кто с детских лет

Нас осенял любовью и заботой

И никогда нас не вводил в обман

Иль разве лишь для нашего же блага?

Могу ль я праотцам моим не верить,

Как ты — своим? Иль требовать, напротив,

Чтоб предков ты изобличал во лжи

Моим в угоду иль в угоду предкам

Христианина? Мыслимо ли это?

(Он прав! Он прав! Живым клянуся богом!

Я должен смолкнуть.)

Но дозволь вернуться

Нам к нашим кольцам. Сыновья пред креслом

Судьи предстали. Каждый поклялся,

Что непосредственно из рук отцовых

Приял кольцо. Да так оно и было!

Давно уже отец-де обещал

Ему кольцо и связанные с оным

Великие права. И это было

Не в меньшей мере правдой! Де не мог

Отец его обманывать, — так каждый

Не уставал твердить. Скорее близких

Он в плутнях заподозрит, хоть и в братьях

Он прежде никогда не замечал

Коварства иль измены; он-де хочет

Изменника сыскать и покарать.

Ну а судья? Хотелось бы услышать,

Что ты судью заставишь говорить.

Судья сказал: когда не приведете

Вы тотчас же отца, покиньте тут же

Судилище. Иль думаете вы,

Что я разгадчиком сюда поставлен?

Иль ждете, что кольцо заговорит?

Но, стойте! Слышал я, кольцо имеет

Таинственную силу привлекать

Благоволенье господа и смертных

К владельцу своему. Вот в чем разгадка!

Ведь силы этой нет в поддельных кольцах.

Так кто ж из вас всех более любим

Двумя другими братьями? Ответьте!

Молчите? Значит, кольца-то вовне

Не действуют, сердец не привлекают?

И каждый, знать, себя всех больше любит?

Обманутый обманщик всяк из вас!

Все три кольца поддельны. А кольцо

Заветное, должно быть, потерялось,

И потому-то ваш отец велел

Три изготовить новых.

Бесподобно!

Итак, сказал судья, коль вам не мой

Совет, а только приговор угоден,

Ступайте! А совет мой: отнестись

К событию, как должно. И поскольку

Все сыновья из рук отца прияли

Кольцо, пусть верит каждый, что оно

Заветное. Возможно, что родитель

Не пожелал терпеть в своем роду

Засилие кольца, и достоверно,

Что он вас всех любил без исключенья —

Не захотел двух сыновей своих

Обидеть ради третьего. Так пусть же

Все, как один, отважатся любить

Друг друга бескорыстно и свободно!

И каждый пусть старается волшбу

Кольца заветного сам приумножить

И кротостью, и праведною жизнью,

И благодетельной ко всем любовью

В сознании служенья божеству.

И если через тысячу годин

Себя таинственная сила камня

Не перестанет проявлять, так я

Вас приглашу на суд. На кресле этом

Воссядет судия меня достойней.

Так рек судья.

О, боже!

Саладин!

Когда себя ты сознаешь мудрейшим

Таким судьей…

Я — жалкий прах, песчинка?

О, боже!

Что с тобой?

Натан, мой милый!

Те тысячи годин не истекли.

На кресле мудрого судьи не мне

Сидеть! Ступай! Ступай! Но будь мне другом.

И больше ничего ты мне не скажешь?

Нет, ничего.

Ни слова?

Что сказать мне?

Есть просьба у меня… Я бы хотел

При случае, когда-нибудь…

Да разве

Для просьбы нужен случай? Говори!

Я, странствуя по городам и весям,

Взимал долги. Боюсь, не много ль слишком

Наличных денег у меня? А время

Тревожное, как видно, настает…

Не знаю, как мне быть, где их пристроить?

Вот и подумал: может, и тебе —

Война расходов требует немалых! —

Потребуются денежки?

Не буду

Я спрашивать тебя, не повстречался ль

Тебе Гафи. Не буду дознаваться,

Не заподозрив ли меня в коварстве,

Ты вызвался мне дать взаймы…

В коварстве?

Я подозренье это заслужил.

Прости меня! Но я скрывать не стану,

Что посягал…

Не на мои ли деньги?

Да.

Значит, мы сойдемся! Но не думай,

Что всю наличность я тебе отдам.

Тому виной храмовник — ты его,

Конечно, знаешь? Долг ему немалый

Обязан я вернуть.

Храмовник? Гм!

Надеюсь, ты поддерживать не вздумал

Моих врагов заклятых?

Об одном лишь

Храмовнике я речь веду, кого

Помиловал ты.

Вовремя ты вспомнил

Об этом юноше! Ведь я совсем

Забыл о нем… Что сталось с ним и где он?

Ты не слыхал, чем я ему обязан

По милости твоей? Избегнув смерти,

Рискнул он тут же жизнью поплатиться,

Из пламени спасая дочь мою.

Он спас ее? Как на него похоже!

Так бы и брат мой поступил, с которым

Он схож во всем! Но где же он? Веди

Его сюда! Как часто я о брате,

Ей незнакомом, Зитте говорил,

Сестре моей! Хочу ей показать

Подобие возлюбленного брата!

Сходи за ним! Как много добрых дел

Из одного, случайного, быть может,

Рожденного былой моей любовью,

Могло произрасти! Иди за ним,

Иди!

Сейчас! А начатую сделку

Мы позже заключим…

Зачем сестре я

Не дал подслушать нас? Скорее к ней!

Удастся ль мне ей все пересказать?

Здесь, жертвенная тварь, угомонись.

Довольно! Не стремлюсь и не желаю

Знать, что во мне творится, что стрясется

Со мною впредь. Напрасно я, напрасно

Хотел бежать! Но что мне оставалось,

Как не спасаться бегством? Будь что будет!

Удар был слишком скор, чтоб отшатнуться,

Как ни хотел избегнуть я его.

Ту, о которой и мечтать не смел,

Увидел я. Вмиг вспыхнуло решенье

Не потерять ее! Решенье? Так ли?

Решение — поступок, взлет! А я?

Я лишь страдал… Проснувшееся чувство

Меня связало с ней, в нее вплело,

С ней воссоединило. Без нее

Не мыслю жизни; даже после смерти,

Где мы не жизни, вечности причастны,

И там не мыслю! Такова любовь.

И так храмовник, так христианин,

Беспамятствуя, любит дщерь Сиона^{129}?..

Как быть мне? Здесь, в стране обетованной,

Обетованной для меня вдвойне,

Попрал я предрассудки и обеты.

Что — орден мне? Во мне храмовник умер,

Почил и не воскреснет никогда

Со дня, как стал я пленником султана.

Иль пощаженная им голова —

Все та же? Нет! Она почти не помнит,

Чем начинить ее они старались

И одурманить. Разум обострился

Под сводом неба отчего, окреп —

Я это чувствую. Ведь только здесь

Я начал думать, как отец мой думал

Иль думать должен был, когда не сказку

О нем мне нашептали. Сказку? Пусть,

Но столь правдоподобную, которой

Все больше верю в час, когда и мне

Грозит беда споткнуться, пасть… Он пал?

Пасть средь мужчин отрадней, чем стоять

С детьми. Его пример тому порукой,

Что он меня одобрит. В чьем еще

Нуждаюсь одобрении? Натана?

Уж в нем-то я ничуть не сомневаюсь!

Он даст согласье. Что за человек!

А все старается жидом казаться.

Вот он! Лицо сияет, как у всех,

Кто прбывал у Саладина. Эй!

Натан! Эй, эй!

А! Это вы.

Однако

И долго ж вы у Саладина были!

Не так уж долго. Я позадержался

Еще со сборами. Ну, милый Курд,

И человек же он! Мирская слава —

Лишь тень его. Об этой встрече — позже.

Пока же сообщу вам…

Что?

Он хочет

Вас видеть, и сейчас же! Проводите

Меня домой! Мне надо для султана

Распорядиться кое-чем. Лишь справлюсь,

Пойдем к нему.

Натан, я не войду

В ваш дом вторично, если только…

Значит,

Вы там уж побывали? Повстречались,

Поговорили с ней? Ну что? Скажите,

Как Рэха вам понравилась?

Безмерно!

Но видеться с ней снова — ни за что!

Нет, нет! Иль разве лишь, когда вы тут же

Согласие дадите: видеть мне

Ее всегда, всегда!

Как мне понять

Вас, рыцарь?

Мой отец!

Мой юный друг!

Не сын? Натан! Молю вас, заклинаю

Во имя первых уз благой природы,

Они ж священнее всех прочих уз,

Довольствуйтесь быть только человеком!

Не отвергайте…

Милый друг!

А сын?

Я вам не сын? Хотя бы в сердце Рэхи

Признательность в любовь пресуществилась

Ко мне, спасителю ее, и мы

Ждем лишь согласья вашего, чтоб с ней

Соединиться, стать единой плотью?

Но вы молчите…

Я опешил, рыцарь.

Опешили? Как? Я ошеломил вас

Словами, вами ж сказанными мне?

В моих устах вы их не узнаете?

Опешили?

Мне бы узнать хотелось,

Который же из Штауфенов отцом Вам доводился?

Что это, Натан?

В такую-то минуту вас снедает

Пустое любопытство?

Дело в том,

Что одного из Штауфенов я знал.

Он звался Конрадом.

А коли так же

Отец мой звался?

В самом деле? Правда?

Ведь и меня назвали в честь отца:

Курд — тот же Конрад.

Значит, этот Конрад

Не мог отцом быть вашим. Ибо он

Был, как и вы, храмовником бездетным^{130}.

И только-то?

Как?

Вопреки обету,

Он мог бы быть им.

Шутите?

А вы

Не слишком ли уж строги? Если б даже

И так! Бастард, то бишь внебрачный сын, —

И этот сорт людей не наихудший!

Что вам до моего происхожденья?

Я в свой черед о вашем не спрошу.

Хоть в нем я, боже упаси, нисколько

Не смею сомневаться, видит бог!

Вы родословную до Авраама

Свою возводите^{131}, и даже — выше!

Я сам могу ее удостоверить.

Вы злитесь? А напрасно. Разве я

Вам отказал? Я просто не хочу

Ловить вас на слове, и только.

Правда,

Что «только-то»? Тогда прошу прощенья,

Не обессудьте.

Так идем ко мне!

К вам? Нет! Ваш дом объят пожаром! В нем

И я сгорю! Я подожду вас здесь.

Идите! (Если суждено увидеть

Ее, так нагляжусь! А нет — довольно

С меня, довольно!)

Я потороплюсь.

Довольно с меня! И слишком даже! Мозг

Вмещает много, но, бывает, вдруг

И переполнится от малой капли,

И не годится больше ни на что,

Чем ни был бы наполнен он. Терпенье!

Душа способна этот перегной

Исторгнуть, погасить. И вновь порядок,

Простор и свет вернутся. Разве я

Люблю впервые? Или то, что я

Любовью звал, ей не было? И только

Вот это есть любовь?

Тсс! Рыцарь! Рыцарь!

Я прошмыгнула мимо. Но и здесь

Натану мы видны. Ко мне поближе —

За ствол, вот этот, пальмы вековой!

Что так таинственно? В чем дело, Дайя?

И вправду тайна привела меня

К вам, рыцарь, и притом двойная тайна.

Одна известна мне, другая — вам,

Не лучше ли нам обменяться ими?

Доверьте мне свою, а я мою

Доверю.

С удовольствием! Но только,

Что вы зовете тайною моей?

Но это я из вашей усмотрю…

Так начинайте!

И хитры вы, рыцарь!

Нет, вы сперва, а я потом. Поверьте,

Моя вам тайна и не пригодится,

Когда вы не откроете своей.

Не мешкайте! Что я сама раскрою,

То в счет нейдет, — какое ж тут доверье?

Я при своей останусь, вы ж своей

Лишаетесь. Ах, горемыка-рыцарь!

Когда и где мужчине удавалось

От женщины скрыть тайну?

О которой

Он часто сам не знает.

Да, частенько!

Что ж остается, как не мне, старухе,

Начать по старой дружбе к вам? Скажите,

Зачем вы ни с того и ни с сего

Вдруг убежали, нас оставив в дурах?

Почто с Натаном вы не возвратились,

Как обещали? Слишком мало Рэха

Понравилась вам или чересчур?

Что, научите, это трепыханье

Приклеившейся к ветке бедной пташки

Могло бы значить? Словом, признавайтесь,

Что вы глупейшим образом в нее

Влюбились.

Что до глупости, так вам

И книги в руки!

Лишь в любви признайтесь!

А глупость — кто поставит вам в укор?

Да бог с ней!

Верно! Глупость очевидна:

Храмовник иудейку полюбил.

Да, глупость явная! Но иногда

И в явной глупости есть толк немалый,

Какой и умному-то невдогад.

Иль так уж невозможно, что господь

Наш Иисус Христос кружной дорогой

К себе, в святой овин, решил пригнать

Овечку неразумную?

Зачем вы —

Все так торжественно? (А впрочем, если

Заместо распятого — провиденье

Поставить, не права ль она?) Признаться,

Вам удалось во мне растормошить

Людское любопытство.

Мы живем

В стране чудес!^{132}

Уж так-таки чудес!

Не потому ли это, что весь мир

Прикочевал сюда? Считайте, Дайя,

Что я уж исповедовался вам:

Да, я люблю ее, не в силах мыслить

Жизнь без нее! Весь мир мне опостылет,

Коль скоро я один останусь, без…

И это точно? Так клянусь вам, рыцарь,

Что Рэха будет вашей. Вы спасете

Ее здесь, на земле, для жизни вечной.

Но как? Могу ли я поклясться в том,

В чем я не властен?

В вашей, в вашей власти

Все это! Докажу единым словом,

Что — в вашей!

Так, что и отец не сможет

Не согласиться?

Все отец, отец!

Он должен дать согласье…

Должен, Дайя?

Он не в гнездо разбойников попал,

Так как же должен?

Он согласье даст,

И преохотно!

Преохотно! Должен!

Ах, Дайя, Дайя! Что, когда скажу,

Что он-то и препятствует помолвке,

Хоть наотрез не отказал?

Возможно ль?

Он говорил со мной так отчужденно,

Что оскорбил меня.

Поверить трудно!

Как? Вы ему прозрачно намекнули,

Что вознамерились на ней жениться,

А он от радости и не подпрыгнул,

Что дело слажено, и стал холодным,

Мертвящим голосом вам выставлять

Какие-то резоны?

В этом роде.

И все-таки колеблетесь?

Но он

Всегда так добр! И я ему столь многим

Обязана. Что за упрямец! Видит

Христос, как принуждать его мне трудно…

Прошу вас, Дайя! Помогите мне

Покончить с неизвестностью. Но если

Покончить с ней не можете: что б вы

Ни порешили — доброе, худое ль,

Молчите лучше! Я же постараюсь

Забыть о вашей тайне.

Это значит,

Не удержать, а подстегнуть! Так знайте ж:

Не иудейка, христианка Рэха.

Что ж, на здоровье! Трудно ли далось

Вам обращенье это? Не смущайтесь,

А продолжайте небо заселять,

Раз землю уж не можете!

Что, рыцарь?

Вы над известием моим глумитесь?

И вам, храмовнику, христианину,

К тому ж влюбленному в нее, — не в радость,

Что Рэха — христианка?

И к тому ж

Из христианок вашего изделья.

Ах, так меня вы поняли? Хотела б

Сыскать того, кто обратит ее!

Но, к счастию, она — уже давно,

Кем ей препятствовали быть.

Туманно!

Она и по рожденью христианка,

Крещеная…

Натаном?

Нет! Натан —

Ей не отец.

Натан? Вы сознаете,

В чем вы признались?

В правде. Сколько слез

Из-за нее, кровавых, я пролила!

Нет, не отец он ей!

А взял в свой дом

Дитя крещеное и приютил

И… воспитал в законе иудейском?

Не так ли?

Так.

Не ведала, не знала

Она про то? Отец же никогда

Не говорил ей, что не иудейка

Она, а христианка?

Никогда.

Он в ослеплении своем не только

Дитя воспитывал, он в нем оставил

И девушку?

К прискорбью, так.

Натан?!

Сей добрый, мудрый человек дерзнул

Так исказить и заглушить природы

Свободный голос? Излиянье сердца

В русло направить, где оно едва ли

Текло б по доброй воле? Дайя, вы

Мне в самом деле сообщили тайну

Первейшей важности, больших последствий.

Я с толку сбит! Я сам не рассужу,

Что делать мне? Терпение! Ступайте!

Ведь он придет сюда! Он может нас

Здесь обнаружить!

Я умру на месте!

С ним говорить теперь — я не хочу.

Нет мочи! Если встретитесь вы с ним,

Скажите: у султана Саладина

Мы оба свидимся.

Но вы ему

И виду не подайте! То, что я

Сказала вам, попридержите впрок,

Чтоб в крайнем случае к тому прибегнуть

И Рэху отстоять! Когда ж вы с ней

В Европу поплывете, так возьмите

Меня с собой!

Столкуемся! Ступайте!

Он прав, всецело прав, наш патриарх!

Мне, что и говорить, не удавались

Все выполнявшиеся мной заданья.

В толк не возьму, зачем он возлагает

Их на меня? Не тонкий я делец,

Не вкрадчив я и убеждать не мастер.

Я не горазд повсюду нос совать

И руку запускать, куда прикажут.

Не для того я бросил бренный мир

И для себя искал уединенья,

Чтоб в суете погрязнуть.

Милый брат!

Вот и набрел на вас! А как хотелось

Вас повидать!

Меня?

Не узнаете?

Нет, нет! Но все считал я, что едва ли

На жизненной стезе вас повстречаю

Когда-либо. Об этом я просил

И всеблагого. Господу известно:

Не по сердцу мне было порученье,

С которым я явился к вам! Он помнит,

Как я молил, чтобы слова мои

Не встретили податливого уха,

Он знает, милосердный, как в душе

Я был доволен, что вы наотрез

Отвергли все призывы к злодеяньям,

Несовместимым с рыцарскою честью.

И вот вы здесь… Поддались уговорам!

Вам ведомо, зачем я здесь? А я

И сам не знаю толком.

Все обдумав,

Нашли вы, что владыка патриарх

Не так уж и не прав; что честь и деньги

К вам потекут на службе патриаршей;

Что враг есть враг, будь ангелом он трижды,

Сличи его с друзьями. Взвесив все,

Вплоть до крупинки плоти, капли крови,

Пришли вы предложить себя. О, боже!

Мой добрый, честный брат, не огорчайтесь!

Не для того я здесь, не для того

Решил я повстречаться с патриархом.

Своим воззреньям я не изменил.

Мне хочется во что бы то ни стало

Былое уваженье сохранить

В глазах столь праведного человека!

Пришел же я к владыке патриарху,

Чтоб посоветоваться с ним по делу,

Мне важному.

Как? Вы — и с патриархом?

Вы, рыцарь, — и с попом?

Да дело это

Зело поповское…

А станет поп

Советоваться с рыцарем по делу,

Сугубо рыцарскому?

Ошибаться —

Его прерогатива, на нее же

Ему мы не завидуем. Конечно,

Когда бы я один судьею был,

Поставлен был один уладить дело, —

На что мне патриарх? Но этот случай

Я лучше плохо по поповской воле,

Чем по своей отменно разрешу.

Религия, как я успел постичь,

Есть та же партия; и как бы ты

Ни мнил себя вне партии стоящим,

Ты, сам того не сознавая, ей

Оплотом служишь. А коль это так,

Пусть так оно и будет!

Промолчу.

Я вашу мысль не уловил.

И все же…

(Чего я добиваюсь: приговора

Или совета? Мудрого совета

Иль богословского?) Спасибо, брат,

За ваш урок. На что мне патриарх?

Вы будьте патриархом! В патриархе

Христианин мне нужен, а ничуть

Не патриарх в христианине. Дело ж

Мое…

Ни слова больше, рыцарь! Я —

Всего лишь послушник. Кто много знает,

О многом и печется. Я же только

Обет повиновения блюду.

Вот — кстати! Гляньте-ка: се патриарх

Грядет. Останьтесь здесь! Он вас заметил.

Не лучше ль улизнуть? Он мне отвратен.

Самодовольный, ражий, жирный поп!

А что за блеск!

Увидели б его,

Как ко двору поедет! А теперь

Пришел он от больного.

Саладин,

Чай, от стыда сгорит!

Эй, подойди!

Уж не храмовник ли? Скажи мне вкратце,

Что надобно ему…

Не знаю.

Рыцарь!

Рад видеть вас, такого молодца!

Почти что мальчик! С помощью господней

Немалого достигнете.

Едва ль

Чего-то большего, скорее даже,

Что меньшего.

Что до меня, желаю,

Чтобы такой благочестивый рыцарь —

Во славу господу и христианству —

И рос, и цвел, и силы набирался!

Все это так и будет, если младость

Отважная последует советам

Разумной старости! А чем еще

Я мог бы рыцарю служить?

Да тем лишь,

Что младости недостает, — советом.

Охотно! Но… Чтобы совет был принят!

Вслепую, что ль?

Кто ж это говорит?

На то господь и даровал нам разум,

Чтоб мы руководились им, где надо.

Но всюду ли, всегда ль он применим?

О нет! К примеру: возвещает бог —

Устами ангела, слуги господня,

Блюстителя Завета, богослова —

Нам средство, что спасти и укрепить

Весь христианский мир и матерь нашу,

Святую церковь, было бы способно

Таинственным воздействием, — кто ж, дерзкий,

Посмел бы прилагать к нему понятья

Земного разуменья, подчинять

Привычным правилам спесивой чести

Закон извечный бытия — во всем

Его великолепье и красе

Неувядающей? Об этом хватит!

Что побудило вас, отважный рыцарь,

Искать совета нашего?

Честной

Отец! Предположите, что живет

Какой-то жид с единственным ребенком,

Допустим, девочкой, что он ее

Учил добру и полюбил всем сердцем,

Да и она его любовью детской

В ответ любила. Вдруг мы узнаем,

Что девочка ему отнюдь не дочь,

Что он ее младенцем подобрал,

Купил, украл, как вам угодно, что

Она и по рожденью христианка,

Крещеная; а жид ее в жидовстве

Растил и за жидовку выдает,

За дочь свою. Честной отец, скажите:

Как поступить, как разобраться в этом

Вопросе?

Мерзостно! Но пусть сперва

Сказать изволит рыцарь: это — факт,

Имевший место, иль предположенье?

Игра фантазии иль вправду это

Свершилось и свершается еще?

Не все ль равно? Я мнение его

Святейшества хотел бы лишь услышать.

Что? Все равно? Как разум человека

В делах духовных может ошибаться!

Отнюдь не «все равно»! Одно — лишь повод

Для диспута, логистики пустой;

Тогда разумнее пойти в театр^{133},

Где вот такие pro и contra с бурным

Успехом и под рев и свист галерки

Разыгрывать умеют. Если ж рыцарь

Меня не представлением забавит

И то сбылось в епархии моей,

Имело место в Иерусалиме

Благословеннейшем, тогда…

Ну что?

Тогда тому жиду грозит расправа,

Незамедлительно и беспощадно,

Что правом каноническим^{134} и светским

Положена за смертный грех.

Какая?

Какая? По помянутым законам,

Жид, богомерзостно христианина

От православной веры отвративший,

Костра достоин.

Да?

Тем паче жид,

Крещеного ребенка самовольно

Лишивший благодати приобщенья

К Христовой церкви. Все насилье, что

Свершают над детьми, за исключеньем,

Что церковь совершает.

А коль скоро

Дитя, когда бы жид его не спас,

Погибло бы в нужде неотвратимой?

Пусть даже так, жид должен быть сожжен.

Ребенку лучше с голоду погибнуть,

Чем вечного спасения лишиться

Такой ценою. Не жиду пристало

Опережать соизволенье божье:

Захочет бог — и без жида спасет.

И вопреки жиду, я полагаю.

Пусть даже так, жид должен быть сожжен.

Мне горько это слышать. Особливо,

Признаться, горько, ибо этот жид

Воспитывал не в иудейской вере

Ее, а ни в какой. О боге ж ей

Он говорил, что говорит наш разум.

Не вижу в этом разницы. Пусть даже

И так, жид должен быть сожжен! За это

Деяние он заслужил и трижды

Сожженным быть! Растить дитя в безверье?

Наш долг — пред вездесущим преклоняться —

Дитяти не внушать? Я удивляюсь

Вам, рыцарь!

В этом, отче патриарх,

Признаюсь лишь на исповеди.

Как?

Уйти, мне не сказавши ничего,

Жида-злодея не назвав, ко мне

Его под стражей не доставив? Нет!

Я своего добьюсь! Пойду к султану!

И Саладин, согласно договору,

Которому он присягнул, нас должен.

Да, должен защитить, не посягая

На предоставленные нам права^{135}:

Радеть о благоденствии святейшей

Христовой церкви! Было так и будет!

И — слава богу! — подлинник у нас

За подписью монаршей и печатью.

К тому ж я объясню султану, как

Безверие опасно для державы.

Да, да! Здесь все гражданские устои

Внезапно рухнут, сгинут, если впредь

Злосчастный человек лишится веры.

Изыди, скверна!

Очень, очень жаль,

Что не удастся мне дослушать вашу

Блистательную проповедь. Что делать!

Я позван Саладином.

Да… Конечно…

Незамедлительно я возвещу

О вашего святейшества приходе.

Я знаю, что вы милостью султана

Высокой взысканы! Прошу вас, рыцарь,

В его глазах меня не очернить.

Я слишком ревностно служу, быть может,

Всевышнему и церкви. Только это

Вы обо мне султану доложите.

А то, что вы сказали о жиде,

Не правда ли, problema? Так и будем

Считать.

О да! Problema.

Я поглубже

С ней ознакомлюсь, с этою проблемой!

И снова порученье возложу

На брата Бонафидеса. Эй, сын мой!

Поистине, им несть числа! И много

Таких мешков?

Да столько же, пожалуй.

Остатнее доставить Зитте. Где

Наш Аль-Гафи? Не мешкая, все это

Пусть забирает. Нет! Быть может, лучше

Все сдать отцу? Ведь все равно динары

Меж пальцев утекут. Конечно, сердце

С годами леденеет: лишь ловкач

Большой руки меня платить заставит!

Пока Египет дани не пришлет,

Пусть голытьба сама о пропитанье

Своем заботится. Но подаяний

У гроба Распятого как не дать?

Как христиан-паломников обидеть?

Когда бы…

Что такое? И на что

Мне столько денег?

Вычти долг. Излишек

На черный день припрячь.

А где Натан

С храмовником твоим?

Должно быть, ищет

Его повсюду.

Посмотри на что,

Свои перерывая ожерелья,

Я натолкнулась!

Брат! Как есть мой брат!

Каким он был, увы! Мой храбрый мальчик!

Как рано я тебя утратил, милый!

Остался б ты при мне, чего бы только

С тобой мы не свершили! Дай мне, Зитта,

Его портрет. Он некогда его

Сестре, покойной Лалле, подарил.

Она его в объятья заключила

Свои и не хотела отпускать

В отъезд его последний. Я же брату

Позволил без охраны ускакать

Надежной! Никогда мне не простила

Его кончины Лалла! Никогда

Не перестала упрекать за это!

И умерла от горя. Мальчик мой

К нам не вернулся.

Бедный брат!

Что пользы

Оплакивать его! Мы все — в свой срок —

Уйдем. Кто знает? Может, и не смерть

Одна уводит юношу такого

С прямой дороги? У таких — врагов

Опасных тьма, грозящих им бедою!

Что б ни стряслось с ним, дай сличить портрет

С храмовником отважным! Я хочу

Проверить: не ввело ль меня в обман

Воображенье?

Потому-то я

И принесла портрет. Но я хотела б

Сама сличить обоих: женский глаз

Приметливее вашего.

Чу! Кто

Пришел? Храмовник? Он!

Я, братец, чтобы

Не помешать вам, не смутить героя, Поодаль сяду.

Хорошо! (А голос

Его каков? Такой, как у Ассада?

Еще звучит он в памяти моей!)

Я, пленник твой, султан!..

Мой пленник? Разве

Тому, кому я жизнь вернул, тем самым

Не возвратил я также и свободы?

Что ты почел за благо порешить,

То мне предвосхищать не подобает.

Великое спасибо, государь,

За дар бесценный жизни! Но — мне мало

Тебя лишь восхвалять, вся жизнь моя

К твоим услугам.

Лишь не примени

Ее во вред мне! Лишних две руки

Мне в стане вражьем не страшны, но сердце

Им уступить такое — нестерпимо!

В тебе я не ошибся: ты душой

И телом мой Ассад. Чуть не спросил я

Тебя: где пропадал ты, мой любимый.

Все это время? Спал в какой пещере?^{137}

В каком ты джинистане^{138}, милый брат,

Волшбою доброй дивы сохранил

Во всей красе, и свежести, и силе

Цвет юности своей? Чуть не напомнил,

Что мы с тобой плечом к плечу когда-то

Успели совершить. Чуть не затеял

С тобою ссоры: «Что ж ты не позвал

Меня на смелый подвиг? Как ты мог

Уйти и унести с собою тайну,

Не поделившись ею?» Это все

Я бы сказал тебе, когда тебя лишь,

А не себя, я видел. Но и так

Хвала аллаху! Сны пресуществились

В живую явь: на склоне дней моих

Ассад опять со мною! Ты доволен

Таким признаньем, рыцарь?

Все, что ты

Ни вздумал бы сказать мне, уж давно

На дне души таилось!..

Так давай же

Попробуем! Останься ты при мне

Как мусульманин иль христианин,

В плаще иль ягмурлуке^{139} — все равно,

В тюрбане или в войлочном шлыке.

Я вовсе не хочу, чтоб покрывались

Одной корой деревья.

Ты иначе

Слугою б не был в божьем вертограде.

Ну, если так меня ты понимаешь,

С тобой мы сговоримся.

О, вполне!

За словом…

… дело! Ты получишь больше,

Чем мог бы взять. Я — твой душой и телом!

Для одного лишь дня — чрезмерно счастья!

Но где же он?

Кто он?

Натан.

Нет, я

Пришел один.

Какой отважный подвиг!

Видна в нем мудрость божья: ты его

Для мужа славного свершил!

Да, да!

Так холодно? Нет, юный друг, когда

Бог через нас добро осуществляет,

Тут холод неуместен, если даже

Он скромностью навеян.

На земле

Любая вещь, как видно, многогранна,

И грани эти не всегда друг с другом

Живут в согласье должном.

Так держись

Хорошего и славь деянья божьи!

Он знает связь вещей. Но раз тобой

Такая мнительность подчас владеет,

То я и сам опасливым в общенье

С тобою буду. На беду свою,

И я, как все земное, многогранен,

И грани у меня нередко — в распре.

Мне больно слышать это. Подозреньям

Не так уж я подвержен.

Так признайся,

В ком усомнился ты? Ужель в Натане?

В Натане? Ты? Откройся мне! Впервые

Доверие свое мне покажи.

Не на него, а на себя сержусь

За глупость явную.

Какую глупость?

За то, что мне пригрезилось, что может

Жид разучиться быть жидом. И в этот

Сон наяву поверил я.

О дочери Натана ты слыхал,

Конечно? То, что для нее я сделал,

Я сделал, ибо сделать так хотел.

Чрезмерно горд, чтоб пожинать награду

За то, чего не сеял, день за днем

Я избегал ее. Отец в отъезде;

Но вот вернулся, все узнал, сыскал

Меня; благодарил, сказал, что хочет,

Чтоб дочь пришлась мне по сердцу; болтал

О лучезарных далях, о надеждах…

И я развесил уши. Я пришел.

Увидел девушку… Султан, мне стыдно…

Как? Стыдно? Но, надеюсь, не того,

Что иудейка так тебя пронзила?

Нет! Но — того, что сердце, болтовней

Отца смягченное, зажглось желаньем.

Глупец, я снова кинулся в огонь!

Просил руки ее и был отвергнут.

Отвергнут?

Нет. Ее родитель мудрый

Мне наотрез не отказал. Но он, мол,

Еще подумать должен, разузнать

Как следует… Добро! А я-то? Я-то

Раздумывал, справлялся ль, кто да чья,

Когда она от ужаса кричала

В огне и дыме? Как оно прекрасно

Столь мудрым и разумным быть!

Ну, ну!

Уважить все же надо старика!

Не так уж долго он сопротивляться

Помолвке будет. Чай, он не захочет,

Чтоб иудеем стал и ты?

Кто знает?

Кто знает? Тот, кто суть постиг Натана.

Но суеверье, что впиталось в нас,

Хоть и осознанное, не теряет

Над нами власти. И не всяк свободен,

Кто над цепями ржавыми глумится.

Неплохо сказано. Но не Натан же…

Из темных предрассудков наихудший

Свой собственный простительным считать.

Ты прав. Но не Натан же…

Вверьте только

Слепое человечество такому

До срока общего прозренья, он

Покажет вам…

При чем же здесь Натан?

Он этим не грешит.

И я так думал!

Но что, когда сей цоколь новой эры

Вдруг оказался пакостным жидом,

Ворующим младенцев христианских,

Чтоб их растить жидами? Что тогда?

Кто это говорит?

Ведь и она,

Та девушка, какою он меня

Прельщал и обнадежил дать в уплату

За то, что я «не мог же сделать даром»,

И эта девушка не дочь его,

А христианка родом!

И ее

Он все-таки тебе отдать не хочет?

А!.. Хочет иль не хочет — он опознан,

Раскрыт, веротерпимый краснобай!

Но я спущу на волка в философской

Овечьей шкуре разъяренных псов!

Пускай изрядно серого потреплют!

Христианин, спокойней!

А зачем?

И жид и мусульманин за свое

Вероученье держатся. Иль только

Для христиан закон не писан?

Тише,

Христианин!

Я чувствую сполна

Всю тяжесть осужденья, Саладин,

Которую ты втиснул в это слово!

Но как бы вел себя Ассад, попавши

В такую же беду?

Едва ль мудрее,

Чем ты, пожалуй! Но кто научил

Тебя, как мой Ассад, единым словом

Мой гнев рассеять? Если это правда,

В Натане я и сам не разберусь.

Но он — мой друг, и я не потерплю

Вражды среди друзей моих. Позволь же

Тебя наставить, мальчик! Не спеши

Отдать его на лютый суд толпы,

Свирепой черни буйных изуверов!

Не упреждай, что духовенство ваше

Захочет добиваться от меня!

Не будь, под стать жидам и мусульманам,

Тупым христианином!

Так и было б:

Слепой, кровавой злобы патриарха

Я чуть не стал пособником.

Так ты

Уж побывал у патриарха? Прежде

Чем отыскать меня?

Обуреваем

Безумной страстью, я пошел к нему.

Прости! Во мне Ассада ты теперь,

Боюсь, не видишь больше?

Так и было б,

Когда б не страх твой детский! Мне ль не знать,

Что добродетель из пороков наших

Произрастает? Будь ей только верен,

Пороки позабудутся. Иди!

Сыщи и приведи ко мне Натана!

Я должен помирить вас наконец

Во что бы то ни стало. А девица

Твоею будет, вопреки всему.

Я и Натана мудрого приструню

За то, что христианского ребенка

Не на свинине он растил.

Как странно!

Не правда ль, Зитта, наш Ассад прелестным

И буйным юношей когда-то был?

Когда Ассад, а не храмовник твой

Перед художником сидел. Но как же

Ты позабыл спросить его, кто были

Родители его, отец и мать.

Да мать особенно. Уж не была ль

Она случайно в Иерусалиме

В былые дни?

Вот ты куда метнул!

Не так уж это вздорно! Наш Ассад

Был полубогом христианских дам

И сам до них охотником. Недаром

О нем молва пошла… Но нам об этом

Судачить не пристало… Для меня

Довольно, что он вновь со мной — со всеми

Причудами податливого сердца!

Ассад со мной! Не правда ли, Натан

Ему уступит девочку?

Уступит?

Верней — оставит.

Верно! Раз Натан

Ей не отец, какое же он право

Имеет отказать? Кто спас ей жизнь,

Один имеет право на нее,

Никто другой!

А что, мой Саладин,

Когда к себе ты девочку возьмешь

Из рук неправомочного владельца?

Возьми ее!

А в этом есть нужда?

Не думаю. Одно лишь любопытство

Меня склонило дать такой совет.

Всегда хотелось знать мне про таких

Мужчин красы прельстительной, какая

Из девушек им по сердцу.

Ну, что ж!

Пошли гонца за Рэхой.

Значит, можно?

Но пощади Натана! Не давай

Ему увидеть в этом принужденье,

Попытку разлучить их.

Будь спокоен.

Все расчудесно, и не сыщешь лучше!

Так только вы умеете дарить.

Где выткана сребристая парча,

Вся в гроздьях золотых? И много ль стоит?

В таком наряде под венцом стоять

Под стать царевне!

Под венцом? С чего бы?

Конечно, вы не думали о том,

К товарам приценяясь. Но, поверьте,

К венцу лишь в этом, не в другом наряде

Пойти пристало: фон из серебра —

Символ невинности, а изобилье

Разводов золотых сулит богатство.

Что ты несешь? Про чей наряд венчальный

Толкуешь так учено? За кого

Ты замуж выйти хочешь?

Я?

А кто же?

Я? Грех да смех!

Тогда о чьем наряде

Ты говоришь? Ведь это все — твое!

Как? Все — мое? Я думала, что Рэхи.

Что для нее привез я, то лежит

В другом тюке. Бери свои пожитки

И уноси в свой ларь!

Нет, искуситель!

Хоть дайте мне алмазы полумира,

Не прикоснусь к ним, коль не поклянетесь

Мне божьим именем не упустить

Такого случая, что вам вторично,

Поверьте, не подарят небеса!

Как?.. Случая не упустить?.. Какого?..

Натан, не притворяйтесь! Я о Рэхе

И юном крестоносце говорю.

Соедините их! Тогда греху,

Который впредь я прикрывать не стану,

Придет конец. И Рэха снова будет,

Чем надлежало быть ей, — христианкой.

А вы, Натан, благодеяньем вашим —

О, мы его вовеки не забудем! —

Не навлечете на свою главу

Пылающие уголья.

Все та же

Погудка, только с новым перебором,

Фальшивящим не в лад!

Как вас понять?

Уж ты поверь, храмовник мне по нраву.

Я мужа лучшего ей не желаю.

Но надо потерпеть.

Все потерпеть!

Все потерпеть! Уж это ль не погудка

На старый лад?

Всего лишь два-три дня!..

Смотри! Кто там пришел? Монах какой-то.

Спроси, чего он хочет?

Денег, верно.

Так дай ему! Не заставляй просить!

(Как успокоить рыцаря, не выдав

Причины столь тревожных опасений?

А посвятить его, и вдруг отца

Припутаешь совсем некстати.) Кто там?

Он хочет с вами говорить.

Пусть входит,

А ты ступай!

(Отцом остаться Рэхи

Так хочется! Да я им и останусь,

Хотя б считаться им и перестал…

Она и впредь так будет звать меня

За то, что так хотел им быть!) Оставь нас!

Чем я могу служить вам, добрый брат?

Не слишком многим. Радуюсь я, сударь,

Вас видеть в добром здравье.

Мы знавались?

Кто ж вас не знает! Я уже не раз

Монеты клал в протянутые руки

Во имя ваше. Сам был вам обязан…

Я освежу дары свои.

Спасибо.

Подайте тем их, кто меня бедней.

Дозвольте же и мне поосвежить

Воспоминанья ваши обо мне.

Я мог бы похвалиться, что и я

Вам в руки положил один залог

Немалой ценности.

Залог? Не помню.

Но я готов вернуть вам в семикратном

Размере давний долг.

Признаться, мне

Напомнили о давнем том залоге

Совсем недавно.

О забытом мною?

Отшельником я жил который год

На Карантане^{140} близ Иерихона,

Как вдруг разбойников арабских шайка

Нагрянула, порушила наш скит,

Часовенку и келью, увели

Меня с собой. Но я, не будь дурак,

Дал тягу и предстал пред патриархом,

Чтоб выпросить себе другой приют,

Где мог бы я в тиши молиться богу

И до успенья моего дожить.

Я как на угольях, мой брат! Нельзя ли

Чуть покороче? Что же мой залог?

Сейчас скажу. Наш патриарх, конечно,

Мне келейку пообещал в Фаворе^{141},

Как только кто преставится из старцев;

Ну, а пока благословил остаться

Мне послушником в лавре при себе.

Так и живу я, сударь, днем и ночью

Молясь, скорей бы мне попасть в Фавор!

Ведь патриарх меня все приставляет

К таким делам, что боже упаси!

К примеру…

Ближе к сути!

Вот до сути

До самой мы и подошли. Шепнули

Владыке патриарху, будто жид

Какой-то здесь крещеного ребенка

Как дочь растит.

Что?