– Я и правда устал, – со вздохом сознался Люк Уинтерли, словно стыдился своей слабости.

– Вы всего лишь человек, милорд, как бы вы ни пытались доказать обратное. Вам нужно хорошенько выспаться после тяжелой дороги, ночного бдения и всего, что пришлось пережить сегодня, – ответила Хлоя.

– Да с тех пор, как я увидел вас, мне ни разу не удавалось спокойно спать под этой крышей, – раздраженно выпалил он, как будто только полный идиот мог предполагать, что он способен сделать это теперь.

Она предложила ему все, что могла, не поступясь своей честью, – тепло и понимание, а он швырнул их ей назад, словно они только разозлили его. Невозможный человек. Такой непохожий на всех остальных людей.

– Я должна вернуться к своим обязанностям, – сказала Хлоя, как от ожога отдернув руку, которую машинально протянула ему.

– Клянусь богом, если я пожму вашу руку, вы не обрадуетесь, – проскрежетал Люк сквозь стиснутые зубы.

– Потому что я сохраняю хладнокровие и говорю разумные вещи? Если так, вы просто глупец.

– Так давайте посмотрим, до какой степени доходит моя глупость. Тогда, может, в следующий раз вы будете осторожней в выражениях, – грубо бросил он таким хриплым голосом, что губы Хлои невольно изогнулись в дрожащей улыбке.

Это был милорд Фарензе в своем самом медвежьем обличье, и ни один другой мужчина не мог бы вызвать в ней эту бурю чувств. Ее руки кололо от желания дотронуться до его атлетического тела, погладить его лицо, запустить пальцы в длинную гриву цвета воронова крыла, прижать к себе и слиться с ним в поцелуе, чтобы заново увидеть, как он отзовется на ее прикосновение, на ее чувства.

Искушение сделалось таким сильным, что все ее ощущения обострились в блаженном предвкушении этой близости. Как знаком, соблазнителен и опасен он был. Желание стать с ним одним целым захватило Хлою с непреодолимой силой, все тело вспыхнуло, как от удара молнии. Она наклонилась к нему…

Нет! Тело чуть не подвело ее, как десять лет назад. Тогда Хлое мучительно хотелось быть любимой. Неудивительно, что полный горечи и сдержанной силы, красивый лорд Фарензе пробудил в ней самые безумные мечты, с которыми она должна была покончить. Он смог сделать это и теперь, одним своим присутствием показав, что ее мир никогда не будет застрахован от любви. Но у нее есть дочь, которая важнее и его, и ее самой, и всего остального.

Все, что могло испортить репутацию Хлои в глазах общества, ударило бы по Верити. И все же с каждым разом ей все труднее становилось одерживать победу в этой битве. Как будто этот дорогой ей человек так глубоко проник в ее чувства, что ей никогда не освободить-с я от магии взгляда, прикосновения и легкого аромата мужского одеколона Люка Уинтерли. Его мрачность и сдержанность, нежность и резкость – все в нем западало в самое сердце с такой неотвратимостью, что один его запах говорил ей о том, что он – ее любовь до самой смерти.

Нет, она должна выиграть это сражение, и тогда навсегда освободится от соблазна. От мысли, что она больше никогда его не увидит, глаза Хлои наполнились слезами. Разве не станет она жалеть себя все годы, что ждут впереди? Голос шептал: отдайся тому, что так нужно вам обоим, и тебе не будет так больно. Но голос лгал.

Отбросить осторожность и поддаться невероятному наслаждению одной ночи любви и больше никогда не увидеть его, не почувствовать, не ощутить, как его тело отвечает ей? Одной мысли о Верити хватило Хлое, чтобы отшатнуться, сказать «нет» и стоять на своем. Потому что она знала, одной ночи никогда не будет достаточно.

– Нет, милорд, из нас могла бы выйти отличная парочка глупцов, но я приложила слишком много усилий, чтобы стать той респектабельной женщиной, какая я сейчас, вопреки всем сплетням и недоверию, с которым вы и многие другие отнеслись ко мне, когда я приехала сюда с ребенком на руках. Я не могу поддаться недостойным посулам такого джентльмена, как вы, и пустить все по ветру, – сказала она с безрассудной улыбкой, призванной разрядить напряжение.

– Неужели вы считаете меня подлецом, способным взять то, что не дается по доброй воле? – возмутился Люк, отказываясь вместе с ней улыбнуться тому, что на самом деле было совсем не смешно. – Я никогда не преследовал горничных и не пытался вырвать поцелуй у бедной гувернантки, которая не могла дать мне отпор. И никогда этого не сделаю, – выпалил он и отошел от нее к тлеющему очагу, как будто больше не мог выносить их близости.

– Я не сомневаюсь в вашем благородстве, но именно вы всегда утверждали, что, оставаясь здесь, я даю повод для пересудов.

– Вы не служанка, – отрезал он.

– Попробуйте сказать это своим гостям или хотя бы другим слугам.

– Мы оба знаем, что вы лишь изображали из себя компаньонку, а затем экономку, чтобы заморочить другим голову. Если бы вы действительно родились, чтобы быть прислугой, я никогда не относился к вам иначе, чем хозяин. Но вы сами открыли для меня сезон охоты на правду, и вам придется взглянуть ей в лицо. Нет, постойте и выслушайте меня. Я должен узнать, кто вы на самом деле, прежде чем это выяснит кто-нибудь другой, и тогда нам придется пожениться, чтобы спасти ваше доброе имя.

– Я никогда не требовала от вас такой жертвы, и довольно копаться в моей жизни. Или экономка не может просить у своего господина так много?

Презирая себя за дрожь в голосе, Хлоя почувствовала, как страшная усталость придавила ее к земле. Но она решила сопротивляться до последнего, пока не сядет в наемную карету со всем своим багажом.

– Мне кажется, вам лучше присесть, пока вы не свалились с ног! – рявкнул Люк, стремительно подойдя к Хлое, чтобы подхватить ее на руки, потому что ей грозило именно то, о чем он говорил.

После прошлой ночи она знала, как соблазнительно ощущение чьей-то заботы. Что значит почувствовать нежное прикосновение к своему лбу, прислониться к сильному мужскому телу, чтобы черпать в нем силы после изнурительной тяжести последних дней перед смертью Виржинии. Ей так хотелось позволить себе это, дать Люку удержать ее мир на самом краю.

– Со мной все хорошо, – прошептала Хлоя, стараясь отогнать дурноту, делавшую ее такой слабой рядом с мужчиной, перед которым ей никак нельзя было проявить слабость.

– Конечно, так хорошо, что вы предпочитаете спать урывками по полчаса и пребывать на грани обморока, вместо того чтобы довериться мне. Я вижу, какая вы крепкая, миссис Уитен. Ваше пепельно-серое лицо так и пышет здоровьем, а под глазами лежат черные тени. Неужели вы не видите, что мне необходимо помочь вам? – продолжил Люк так, словно ему было больно признавать это. – Неважно, кем мы могли бы или не могли бы стать друг для друга, я не могу позволить вам уехать отсюда и остаться одной в большом мире, как будто мне нет дела до того, что с вами будет, когда вы покинете этот дом.

– Я не буду одна, – возразила Хлоя в ответ на его мрачную откровенность по поводу ее решения.

– Виржиния говорила мне, что отложила некоторую сумму, достаточную для оплаты обучения вашей дочери, к тому же Верити идет небольшой доход, которым она сможет воспользоваться при необходимости. Так что теперь вам не нужно зарабатывать на содержание своей дочери, и вы можете вернуться к своим родным.

– Мне не к кому возвращаться, – призналась Хлоя.

– У вас нет никаких родственников?

– Никого, кого бы заботило, что станет со мной или с Верити, – устало сказала Хлоя.

– Однако кто-то проявляет в отношении вашей дочери дьявольское любопытство. Бир кин полагает, что по дороге из Бата за каретой следили, – пояснил Люк.

– Моя семья не стала бы интересоваться нами, даже если бы они знали, что мы здесь, – ответила она.

– Скажите мне, кто они, и я заставлю их это сделать, – произнес Люк с такой надменной решимостью, что Хлоя едва сдержалась, чтобы не потянуться и не поцеловать его.

– Они для меня умерли, как и я для них. – Хлоя поняла, что больше не может просто так сидеть и позволять ему вытягивать из нее секреты. Позабыв про дурноту, она принялась ходить по комнате. – Я никогда не поеду туда, где мою дочь не ждут, – сказала она Люку, когда они снова оказались рядом.

– Значит, она действительно дитя любви? – спросил он с неожиданной нежностью и без малейшего осуждения в голосе, когда, остановив Хлою, встал перед ней, не давая ей двинуться вперед, иначе как упершись в его могучее тело.

Хлое до боли хотелось избежать ответа на этот вопрос, но мысль о Верити не позволила. Вместо этого она, словно защищаясь, собралась с силами, обхватила себя руками, не понимая, будет ли для нее обидным или болезненным сказать «нет».

– Я не знаю, – невольно произнесла Хлоя, так разволновавшись, что правда невольно выскользнула наружу. – Нет, не верно. Конечно, я знаю. Я знаю это слишком хорошо, – преувеличенно громко произнесла она.

– Она не ваша дочь, верно? – спросил Люк, яростно сверкая глазами, в которых отражалось все, что он чувствовал. – Верно? – резко потребовал он ответа, как будто солгать ему было куда большим грехом, чем родить Верити вне брака, в чем он подозревал Хлою.

– Нет, – настаивала она, и в этом была своя правда. – Верити моя дочь.

– А я архиепископ Кентерберийский, – насмешливо возразил он.

Хлоя пожала плечами и устремила невидящий взгляд в окно, глядя из мрака в еще большую темноту, как будто пыталась не обращать внимания на присутствие этого разгневанного мужчины у себя за спиной. Вместо чересчур реального Люциуса Уинтерли она увидела перед собой в блестящем оконном стекле его смутный образ.

Даже слабый свет в комнате резко контрастировал с чернотой за окном, и их отражение представило ей обыкновенную маленькую и очень бледную женщину и могучего мужчину, который мог бы принадлежать ей, если бы самым главным в жизни Хлои не был ребенок. Мужчина был задумчив, сосредоточен и совершенно незабываем. Никому, кто хоть раз сталкивался с лордом Фарензе, не пришлось бы напрягать память, чтобы вспомнить, кто он такой. Его невозможно было забыть, даже если захотеть.

– Мне все равно, кто вы такой. Верити – моя дочь, – солгала она.

– Я понимаю, что она ваша дочь точно так же, как Ив фактически дочь Брэн, – сказал Люк с какой-то новой нежностью в голосе. – Независимо от причины, заставившей вас это сделать, признав Верити своей, вы сделали даже больше, чем Брэн.

– У меня не было выбора. Она мой ребенок.

– Хватит делать из меня дурака. Я был им целых десять лет, стараясь держаться от вас подальше ради ее и вашего блага. Теперь я понимаю, почему ваши глаза полыхнули таким гневом, когда десять лет назад вы велели мне убираться к черту с моими бесчестными намерениями. В вас говорила стальная решимость любой ценой обеспечить безопасность себе и своему ребенку. Полагаю, что вернуться домой для вас равносильно признанию в своем падении.

– Да. Для меня нет никакой дороги назад. Стоило Верити попасть к ним в руки, и в какую-нибудь несчастную ночь, вроде этой, она оказалась бы брошенной на пороге ближайшего приюта. Если бы мне вдруг захотелось вернуться домой, они нашли бы способ избавиться от нее в первый же момент, когда я отвернусь, – бросила ему Хлоя. В ее охрипшем голосе звучали обида и печаль, которые она чувствовала, узнав страшную правду о том, как родные приняли известие, что Верити не умерла при тяжелых родах.

– Не думаю, что они смогли бы осуществить такой бесчеловечный план, чем бы ни угрожали в пылу гнева, – возразил Люк.

– Бросать нежеланных детей на произвол судьбы, дав им крохотный шанс быть найденными и выращенными из милости, – это каждодневный грех, совершающийся в мире, в котором презирают детей за грехи их родителей, – с горечью сказала Хлоя. – Да, они отвергли ее так же холодно, как если бы это был ненужный котенок, – закончила она, отказываясь делиться с Люком страшными подробностями появления Верити на свет, навсегда отпечатавшимися в ее памяти.

– А почему ее мать спокойно смотрела, как вы забираете ее ребенка? – спросил он с такой деликатностью, что правда сорвалась с губ Хлои, прежде чем ее разум успел воспротивиться тому, чтобы позволить Люку узнать о них так много.

– Ее мать была моей сестрой-близнецом, она умерла при родах, – пояснила Хлоя, и это горе такой тяжестью сдавило ей сердце, как будто все произошло вчера.

Люк понял, что она не хотела, чтобы кто-нибудь узнал об этом, по крайней мере до того, как Верити станет достаточно взрослой, чтобы услышать правду. Хлоя думала, что, если этот день когда-нибудь наступит, он принесет девочке только печаль, потому что, даже умирая, Дафна отказалась назвать имя отца своего ребенка.

– Ваша вторая половинка, – сказал Люк, как будто знал, что привязанность близнецов друг к другу гораздо сильнее той, что связывает обычных братьев и сестер.

– Мы были совсем не похожи, – с дрожащей улыбкой ответила Хлоя, вспоминая, как сильно отличались они с Дафной, несмотря на общий день рождения. – Я не могу вам передать, каково было всеобщее потрясение, когда выяснилось, что именно Дафна угрожала опорочить честь семьи, а не другая сестра, которой всегда предрекали плохой конец. Иногда мы ругались и дрались между собой как кошка с собакой, временами она позволяла мне отвечать за наши общие грехи, потому что я казалась для этого более подходящей. Одну из нас вполне могли наказать за двоих.

– И вы делили ответственность за грехи поровну?

– Более или менее, – осторожно призналась она.

– Вы считались паршивой овцой и расплачивались за это, верно? – спросил Люк, как будто знал, что тумаки и проклятия сыпались на Хлою чаще за сестру, чем за нее саму, потому что она нуждалась в одобрении окружающих гораздо меньше, чем ее сестра.

– Что, если и так? Мы были вдвоем и редко удостаивались чужого внимания, наша няня умерла следом за нашей матерью. Дафна старалась мне помочь, принося еду и книги, когда мне запрещалось их давать, или придумывала какое-нибудь новое развлечение, чтобы повеселиться после моего очередного наказания. Я не была святой, мы обе были безрассудны и непослушны. Думаю, тетушки имели право говорить, что мы для них тяжкое бремя. Наши братья были гораздо старше. Они винили нас в смерти матушки, хотя мама умерла, когда нам исполнилось пять, и это все равно что винить Верити во всех грехах, совершенных Дафной. И не смотрите на меня так, я была не настолько наивна, чтобы не знать, что у нее был любовник, но я никогда не ловила ее на месте преступления, не видела любовных писем, не слышала тайных признаний, что позволило бы мне узнать, кто он.

Поняв, что рассказала слишком много, Хлоя заставила себя вернуться в настоящее и бросила на Люка возмущенный взгляд за то, что он вернул ее в прошлое, о котором ей до сих пор тяжело было вспоминать.

– А ваш отец? – спокойно спросил Люк, как будто они вели светскую беседу, а не разговор о том, как, даже не начавшись, закончилась ее юность. – Что он? – снова спросил Люк, задумавшись о том, как могла сложиться жизнь Хлои и Дафны, если бы отец дал им хотя бы половину той любви, с какой Люк относился к своей дочери. – Где он был?

– Его не было. Он всегда заявлял, что не может нас видеть, потому что мы слишком болезненно напоминаем ему о нашей матери, но позже я узнала, что ее тело еще не успело остыть, как он поселил в своем городском доме любовницу. Так или иначе, но он проводил все время в Лондоне, Брайтоне или в своем главном поместье в Нортамптоншире, куда нам приезжать не разрешалось. Многие годы мы видели отца очень редко до тех пор, пока не доставили ему такую неприятность, на которую даже он не мог не обратить внимания.

– И что он сделал, когда вспомнил о том, что у него есть дочери, которых он бросил на произвол судьбы?

– Он вернулся назад. – Хлоя невольно вздрогнула. Обхватила себя еще крепче, вспоминая страшный день его возвращения.

Люк усмехнулся:

– Полагаю, ему пришлось это сделать, раз ваша сестра носила ребенка.

Хлоя повернулась к Люку, взбешенная его настойчивостью. Однако еще до того, как гневные слова сорвались с ее губ, он смутил ее, сняв нагретый его горячим телом сюртук и обернув им ее плечи.

– Вы замерзнете, – попробовала возразить она и, утопая в тепле и соблазнительной мягкости шелковой подкладки, с наслаждением вдохнула неповторимый запах чистого мужского тела, лимонной воды и сандалового дерева.

– Не забывайте, я крепкий северянин, – сказал он с кривой усмешкой.

Как она могла не хотеть его, когда Люк стоял перед ней, такой мужественный и притворно циничный, заставляя ее сердце биться от страсти к нему? Теперь, когда он остался в жилетке без рукавов, невозможно было не заметить ширину его плеч и силу стройного зрелого тела. Хлоя представила его двадцатилетним молодым мужем глупой маленькой дебютантки, которой не хватило ума понять, за какого красивого мужчину она вышла, и невольно задумалась, что было бы, если бы они встретились и поженились, когда сама она была юной, импульсивной и глупой.

Невозможно, Хлоя, он почти на девять лет старше тебя и стал отцом и овдовел, когда ты еще сидела на школьной скамье, одернула она себя. И все же ей никак не удавалось выкинуть из головы мысль о том, что, если бы он дождался, пока она вырастет, сейчас все могло быть по-другому. В свои двадцать шесть и ее семнадцать его твердость могла бы стать надежной опорой, когда одиночество и жажда любви Дафны разрушили жизнь сестер-близнецов Тиссели. Несбыточная мечта. Хлоя отмахнулась от этой фантазии о любви и браке с Люком и попробовала посмотреть на нее глазами других людей. Она снова вздрогнула, представив себе усмешки и издевки, с которыми ей пришлось бы столкнуться, если бы их застали в этой комнате.

– Подойдите ближе к огню, – мягко сказал Люк, заметив, что Хлоя по-прежнему дрожит как осиновый лист.

Он не мог знать, что она дрожала от страсти к нему и не могла найти чем занять руки, тянувшиеся к нему. В своей девственно чистой белой рубашке и простой элегантной жилетке из черного шелка, так явно подчеркивавшей его узкую талию, в мягком свете огня, который он разжег для нее, Люк Уинтерли был живым воплощением соблазна.

Как же ей хотелось обхватить его руками и стоять, прижавшись к нему, пока не пройдут боль и печаль. Хлоя сказала себе, что это нежное выражение его лица всего лишь сочувствие, которое он испытывал бы к любой другой девушке, оказавшейся такой одинокой. У него была юная дочь, и он понимал, какие обязательства Хлоя взяла на себя, когда ей пришлось выбирать между своей прежней жизнью и жизнью Верити.

Почти наверняка Люк решил бы спасти Дафну, если бы встретил их в тот роковой час. Внезапно Хлоя ощутила приступ ревности, когда она подумала, в какое восхищение его привела бы ангельская красота ее светловолосой улыбчивой сестры.

Хлоя почувствовала стыд за то, что Люк Уинтерли стал значить для нее больше, чем когда-то значила сестра. До тех пор, пока она впервые не взглянула в глаза Верити и, вопреки фактам, не стала матерью, этот человек мог сделаться для нее более важным, чем любой другой для девушки с такой непростой наследственностью.