Я не буду рассказывать вам о горе, причиненном мне и мачехе моей этим уроном. По прошествии первых ударов, вся природа моя устремилась против вас, милорд; я не надеялся избавиться от тоски моей, не принеся вас в жертву примирения тени моего родителя. Бесполезно мачеха моя старалась отвратить меня от этого намерения, приводя подробности предшествующих случаев, и стараясь из того вывести подозрения, которые могли бы оправдать, или извинить вас в моих мыслях; я искал вас повсюду, но вы уже оставили державу Сегимера. Досада и мщение во мне умножались: я погнался за вами, стараясь найти ваши следы. Два года провел я в странствовании по разным государствам и, утомившись поисками, возвратился в свое отечество. Мачеха моя приняла меня как родного сына, и уведомила о таком происшествии в доме нашем, которого я не ожидал, и которое всякому покажется странным. Она по кончине моего родителя осталась беременною, и в отсутствие мое родила мне сестру. Но этот единственный плод любви её с моим родителем был неведомо кем похищен после двух месяцев. Никого не могли обвинять в этом: кормилица была увезена с ребенком; о чем, возвратившись, объявила приставленная в надзирательницы к ней старушка, которую хищники также увезли, и удалившись на несколько миль, оставили свободной. Я был всем этим огорчен до крайности, и не понимал, к чему и кому приписать столь бесчеловечный поступок. Кроме вас, я не считал никого себе неприятелем, заранее подогретые ненавистью к вам, мысли мои заключили, что, кроме вас, некому произвести и это насилие. Всё это вновь воспалило меня мщением; и я решился вновь начать мои поиски.

Порамир, слушая это, довольно заметно улыбнулся; но Клоранд, не ожидая, что эта улыбка могла бы значить кроме того, что он осуждает его за неправильное о нем мнение, не обратил на это внимания и продолжал:

– Мачеха моя, не имея надежды увидеть когда-либо дочь свою, и любя меня с моею сестрою, рожденной от первого брака её супруга прямо с родительскою горячностью, усыновила нас, и закрепила за нами свое обширное имение. Убежденный такой милостью, приносил я ей клятвы, что она никогда не отличит во мне пасынка от сына, и что почтение моё заменит ей урон, ею претерпенный. Она увещевала меня вновь оставив противное небесам мое противу вас, Милорд, мщение; но безрассудный жар молодости поджигал меня, и сие одно было, в чем не мог я ей повиноваться. Вруча ей все мое имение, простился я вновь с моим отечеством, котораго уже не видал с того времени.

Я объездил почти всю Европу, не получая ни малейшего известия о моем мнимом неприятеле, и наскучив напоследок неудачливостью моего покушения, оставил мщение во власти небес. Двор марсингского[108] государя удержал меня при себе: Дагоберт, владетельный князь тамошней земли, настолько прославился правосудием своим и храбростью, что я пожелал посвятить ему свои услуги. Счастье мое приобрело мне особую любовь Катумера, сына его и наследника. Война, которую соединенные алеманы производили против римлян, подала мне случай утвердить мнение о моей неустрашимости, и избавление Катумера в опаснейшем для его жизни нападении, где я не щадил себя, укрепило ко мне милость его и его родителя. Я был пожалован в чин начальника телохранителей, и вступил в Марсингское подданство. Я писал к мачехе моей о своем благополучии, и убедил её оставить отечество, обратить всё недвижимое имение в наличные деньги, и разделить со мною выгоды моего счастья в новом моем отечестве. Она согласилась на это, и вскоре увидела и себя в объятиях моего семейства. Дом наш считался из богатейших в той стране; и если бы сестра моя не была малолетней, то многие знатные марсингцы поставили бы за честь искать с нами союза. Что до моей мачехи, она, не взирая на свои еще неувядшие годы, заключила сохранить верность праху моего родителя; мысль огорчить меня новым браком была далека от неё, и я равнозначно опасался навлечь её неудовольствие женою, которая, может быть, не захотела бы признать ее, так как я, вместо своей родительницы. Я наслаждался истинным спокойствием, и не думал ни о чём другом, кроме оказания услуг Государям, являвшим мне отеческие щедроты. Но неожиданное происшествие привело в ужас весь тот край, в коем рассчитывал я окончить дни мои, и принудило оставить его навсегда.

Во время войны Катумер познакомился с княжной Адельмундой, дочерью кауцского[109] князя Ганаша; и знакомство это имело своим следствием между ими жесточайшую любовь. Политические выгоды побудили Дагоберта одобрить эту страсть сына своего, и вскоре брак этот был сговорен. Уже приближалось время к совершению этого, как некоторый двор, тайно преданный римлянам, предвидя укрепление стороны соединенных алеманов от этого союза, употребил все меры к уничтожению его. Поскольку у алеманов бесплодие считается величайшим несовершенством, а особенно в особах государей, как в народе, где престол бывает наследственный, то заключено было Адельмунду через отравы сделать неспособною к беременности, обнаружить и подтвердить это, а тем самым уничтожить брак, готовый совершиться. К произведению этого плана в действие была подкуплена одна гречанка, находившаяся в особливой милости у княжны Адельмунды, а чтобы скрыть истинную злодейскую сторону, подосланному для подкупа гречанки Батавцу велено было вручить ей письмо о том от имени своего герцога Кариовальда. Все было подготовлено; но гречанка не осмелилась произвести такое злодейство, и чтоб не выдать своей неблагодарности за полученные ею великие подарки от мнимого Кариовальда, отписала к нему, что желание его исполнено, и что княжна Кауцская уже больше не в состоянии будет умножить род Маргсингских государей. Начальник всего этого умысла князь Адганастер, имеющий некоторое право на Маргсингский престол, тайно преданный вышесказанному злодействующему Двору, и находившийся от него в особе посла при дворе Дагоберта, так возгордился успехом этого намерения, что сам с собою советовал, получив от гречанки это письмо: полезнее ли допустить Катумера жениться на бесплодной супруге, и чрез то иметь надежду со временем стать его наследником; или через обнаружение этого несовершенства в Адельмунде, разбить брак их, и тем разрушить союз между Марсингцами и Кауцами? Целую ночь он был занят этими размышлениями, и напоследок заключил, что последнее принесет ему больше выгоды, чем сомнительное и издали представляющееся наследство. На этот конец переговорил он с первым вельможей князя Дагоберта, открыв ему, что союзник римлян, сильный король Маровей Маркоманский, предлагает чрез него Катумеру дочь свою и единственную наследницу в супружество. Вельможа возражал против этого, полагая, что эта вещь уже невозможная; ибо Катумер сговорен на Адельмунде, и день брака их уже назначен; но Адганастер дал ему знать, что ведает об Адельмунде некое таинство, но что никому его не откроет, кроме самому его Государю, и просил доставить себе для этого аудиенцию.

Вельможа, приведенный в сомнение, не осмелился прямо с тем предстать своему Государю, но счел за лучшее объявить о том, родительнице Катумера, княгине Гертруде. Та, будучи возбуждена любопытством узнать о столь важном таинстве, призвала Адганастера, который без дальних околичностей показал ей письмо, писанное гречанкой к батавскому герцогу. Княгина настолько этим огорчилась, что не могла ничего отвечать Адганастеру, и вне себя бросилась в комнаты своего супруга. Дагоберт, прочтя письмо, был настолько поражен этим открытым злодейством, что стал недвижим, и долго не мог выговорить ни одного слова. Напоследок вздохнув, произнес:

– Возможно ли, чтобы небо попускало существовать толь злобным, самой природе насилие наносящим душам? И какой адский дух открыл людям столь вредные таинства?… Что начнем мы теперь? Слово ли наше нарушим, или, сдержав его, пресечем колено нашего рода?

Княгиня, супруга его, не могла ничего ему советовать; но и другое казалось для нее выгодно. Он заперся в своем кабинете, и предался сражению своих рассуждений. Сперва ему казалось невозможным поверить в преступление гречанки, которая с его стороны видела многие благодеяния; он подозревал Адганастера в вымысле этой лжи. Но довольно знакомый ему почерк руки гречанки разсеял сии мысли. Он не смел в точности приписать этого злаго умысла Кариовальду; но вспомнив о признаках любви его к Адельмунде, от ревности и зависти ожидал всего ужасного. И в таковых заключениях призвал он первого своего вельможу, и по совету с ним послал он нарочного к Князю Ганашу, чтоб уведомить его о произошедшем, подвергнуть гречанку пытке, и удостовериться в истине, или в обмане.

Между тем князь Катумер проведал стороною, что есть нечто способное разорвать брак его с Адельмундой. Подозрения его умножились, когда его не допустили в совет, который родители его имели при отправлении нарочнаго к князю Кауцскому. Он возлагал всё бремя печали своей на моё усердие, и ожидал только достоверных известий, чтоб решится на все крайности для удовлетворения своей любви.

Посланный предстал князю Ганашу, донес ему повеленное, и поверг тем его в горе и несказанный гнев. Гречанка была допрошена, пытана, и запираясь во всем, посреди пытки умерла. Все это было отнесено только к злодейскому её упрямству; все были убеждены в истинности письма её руки, что Адельмунда точно отравами испорчена, и было решено этот брак уничтожить.

В это время в Марсингии государственный вельможа по повелению Дагоберта вошел в комнату его сына. Едва тот появился в дверях, как Катумер сказал ему:

– Не преступление ли ты идешь объявить мне, за которое я исключен из тайного совета, в котором ты предпочтен мне, наследнику престола?

Вельможа с должным подобострастием ответствовал:

– В том была воля вашего родителя; при чем осторожность его больше нежели неудовольствие; ибо он опасался открыть вам вдруг ту печальную новость, которая, яко до вас лежащая, более вас и тронуть должна. – Тогда открыл он ему причины, побуждающие уничтожить его брак с Адельмундой. Катумер был настолько поражен, удостоверясь в своем несчастье, что не ответив ни одного слова вельможе, удалился от него во внутренние покои. Я призван к нему немедленно, и нашел его снедаема тоскою, так что он долго меня не приметил.

– За чем желают быть владетелями, – вскричал он, наконец вздохнув, – когда им не дозволено следовать тем чувствам, которыми может утешать себя последний подданный?… Нет! Бесплодно будут стараться они погасить зажженный судьбою в сердце моем к Адельмунде пламень; и не милосердие есть то, чтоб принуждать меня к тому, без чего я не могу жить. Непонятно, чтоб праведное небо могло попустить злому человеку столь вредительствовать людям добродетельным… Все это препятствие основано только на догадках, которые сама гречанка до последнего своего издыхания отвергала; а в самом действии нет тут ничего, как только явный умысел враждебной стороны… Но что бы ни было, меня с моею возлюбленной разлучить они не смогут. – После этого он увидел меня, открыл мне своё несчастье, и потребовал моего совета, чем бы можно опровергнуть заключенное уничтожение его брака с Адельмундой?

– Государь, – отвечал я ему: – должность монарха и его престолопреемников есть та, чтоб терпеть все болезни, которые полезны их государству.

– Оставь должности и взирай только на человека; взирай на состояние моего сердца, Клоранд, – сказал он мне… – Но что распространяться? Я уже принял решение. Скажи, маркиз: имеешь ли ты столько любви ко мне, чтоб презрев все опасности, явить мне опыт твоей дружбы вручением письма моего Адельмунде? – Он обнял меня произнося это, и я не мог отговориться от поручения государя, милостями которого я пользовался. Письмо было написано, я уехал тайно с несколькими верными мне из телохранителей, прибыл ко Кауцскому двору и, переодевшись, нашел средство вручить послание княжне.

По отъезде моем из Марсингии Катумер, одолеваемый своею страстью, не мог долее вытерпеть со стороны своего отца убеждений, несогласующихся с его сердцем. Он счел правильнее успеть в своем бракосочетании со своею возлюбленной и предупредить своим приездом к Кауцскому двору готовившемуся к возвещению разрыва. На этот случай он взял с собою 400 отборных всадников, и с ними скрытно пустился вслед за мною. Приближась к границам Кауцским, оставил он большую часть в засаде, и в малом числе прибыл почти в тот же час ко двору князя Ганаша, когда я вручил его письмо Адельмунде.

Не успел он обмолвиться несколькими словами с князем Кауцским, как того прибежали уведомить, что дочь его впала в опасный обморок. Все встревожились, и можно догадаться, что всех больше Катумер; вбежали в спальню к Адельмунде, постарались привести её в чувство, а напоследок она пришла в себя. На вопрос о причине её болезни, подала княжна своему отцу письмо, которое она держала, сжав крепко в руке своей; Ганаш прочел вслух следующее: «Не мысли, Адельмунда, что злая гречанка такому божеству, как ты, могла причинить вред. Впрочем верь мне, что ни клевета, ни государственная пользы, ни вся человеческая власть не в состоянии удержать постоянного твоего Катумера от совершения с тобою брака, составляющего единственное счастье моей жизни, хотя бы через то весь род мой истребился. Для того сто крат лучше с честью уничтожиться, нежели со стыдом приобрести счастье.»

Катумер понял, что это письмо его было причиной огорчения его возлюбленной, ибо она догадалась, что двор Марсингский старается, или решил уже уничтожить её бракосочетание с Катумером. Этот знак нежнейшего чувства настолько тронул князя Марсинскаго, что он в восхищении повергся к ногам Адельмунды, и целуя ей руки, вскричал: «Верь мне, моя любимая, что это намерение не одной только этой утверждено бумагой, но неизгладимо начертано в душе моей, и что Катумера навечно не разлучат с тобою». Адельмунда отвечала на эти слова поцелуем. Князь Ганаш, видя свою дочь вне опасности, вышел вон, желая переговорить наедине с Катумером. Письмо его, слова и вид, утвердили князя Кауцского в подозрении, что Дагоберт не только не намерен утвердить брак своего сына, но что и самого его принуждает истребить свою склонность. Он не мог найти причины этого разрыва, кроме слуха о повреждении здоровья его дочери через отраву. Ему невероятным казалось, чтоб Кариовальд, как государь, известный своими качествами, мог решиться на столь низменное намерение. Он хотел удостовериться в том из его уст, для чего и послал просить его о личном свидании. Катумер со своей стороны прилагал всевозможные старания, чтобы не взирая на все препятствия заключить брак с Адельмундой, но раздраженный несправедливостью отца его, князь Ганаш ему в том отказал и принудил выехать из своих владений. Несчастный Катумер не имел и того утешения, чтобы проститься со своей возлюбленной. Он поклялся или погибнуть, или против всех препятствий соединиться с любимой своей Адельмундою. Мы выехали, и, скрываясь в тайных местах, ожидали способа, чтоб похитить княжну Кауцскую.

Между тем, герцог Кариовальд, проведав о произошедшем его оклеветании, сам приехал ко двору князя Ганаша, и через посланника своего велел ему объявить, что он ужаснулся услышав возлагаемое на него клеветой преступление, что честь его принуждает смыть с себя пятно это, хотя бы с пролитием многой крови. Но поскольку он не может иметь лучшего судьи, как сам князь Ганаш, который есть притом и оскорбленный, то он без опасения предаёт себя в его руки, что невинности его не трудно выйти наружу. Ибо он никогда не мог помыслить о столь ужасном злодеянии, лишая на весь свой век непреодолимую любовь к Адельмунде и, что она будет защитницей и свидетельницей его невиновности. Всегда желал он соединить судьбу свою с прекрасною этой княжной и укрепить тем древний союз между обоих держав, но что наследник Марсингский лишил его к тому надежды; ныне ж она его оживляет и с оправданием своим надеется он стать счастливейшим человеком через заключение брака, к которому князь Ганаш некогда сам прилагал старание. Однако что всё это оправдание теперь состоит только на словах, а лично он может удостоверить государя Кауцскаго на самом деле. Поскольку князь Ганаш уже был огорчен двором Марсиганским, то посланный без труда выпросил у него герцогу Кариовальду аудиенцию. При этом сумел он защищать себя с такою ревностью, что Ганаш признал его невинным, а особенно когда по довольном рассмотрении письма, которое отдано подосланным к подкупу гречанки для отравления Адельмунды, якобы от имени Кариовальда, найдено, что подпись руки его была вырезана из другого письма и весьма хитро подклеена в подложное письмо. Герцог Батавский был принят с великим почётом, но уверял, что не успокоится прежде, чем откроет и накажет инициатора сего умысла.

В это время князь Адганастер не упускал ничего, способствующего его намерениям. Он довел князя Марсиганскаго обещаниями к тому, что союз его сына с дочерью короля Маркоманскаго был сговорен. Тот бы не замедлился и совершением, ежели бы тайный отъезд князя Катумера не поверг его родителя в жестокое смятение. Адганастер не меньше поражен был этой нечаяностью. Он не сомневался, чтоб Катумер удалился в другое место кроме как ко двору князя Кауцскаго, и там старается о ниспровержении всех его намерений. На этот случай отправился он в поспешно в землю Кауцов и, прибыв к Ганешу, сумев его настолько обольстить, что гнев его на Марсингцов достиг высочайшей степени. Пользуясь этим, предложил он посредство двора, от коего он представляет особу посла. Выгоды, происходящие от сочетания Адельмунды и с герцогом Кариовальдом и от этого брака он сумел отобразить столь живо перед князем Ганашем, что тот не мог отказать ему в своем слове. Заключено было учинить это бракосочетание в Еренсбергском капище. Было решено отправиться туда с легким прикрытием и не медля совершить брак, а потом принять меры для отмщения Марсинганцам за нанесенную ими столь позорным отказом обиду. Вследствие чего герцог Кариовальд и княжна Адельмунда были призваны пред лицо князя Кауцкого, который объявил им о своем намерении и о том, что на следующее утро им обоим надлежит отъехать в Еренсберг. Трудно изобразить с какими противоположными чувствами Кариовальд и Адельмунда узнали о судьбе сей. Для первого этот звон был радостнейший на свете, он пал к ногам князя Кауцкого и объятиями их выражал безмерную свою благодарность. Для княжны же смертный приговор был бы милее, она не в силах произнести ни одного слова, упала в обморок и была отнесена в свои чертоги.

Князю Катумеру пришлось довольно потрудиться, чтобы скрыть себя со своими воинами отчасти в землях Кауцских и на их границах. Между тем тайно посылаемые от нас гонцы привозили известия о происходящем при дворе князя Ганаша. И напоследок узнали мы о несчастном случае, что Адельмунда обручена с герцогом Кариовальдом и обо всём прочем. Я не могу изобразить, как поразило это князя Катумера. Он заклялся отмстить Ганашу и Кариовальду. Но полезнее для его сердца было воспрепятствовать этому браку и, одумавшись, приказал он мне с большей частью воинов проследовать к Сасенбергскому замку, находящемуся в верстах десяти от Еренсберского капища, мимо которого Ганешу с прочими надлежало проезжать для совершения бракосочетания. Мне повелено было захватить важнейшие места на этой дороге, примечать следы шествующих и о том, что я примечу, немедленно дать известие в замок Сасенбург, где князь Катумер с своими Марсинганцами ожидал этого.

По дороге Катумер получил подтверждение, что Ганаш остановился в одном из своих замков, чтоб дождаться новолуния, имеющего воспоследовать через пять дней, как дня, назначенного к бракосочетанию своей дочери. Катумер был обрадован этим известием, потому что оно подавало ему надежду, что он может освободить свою возлюбленную из рук ненавистного соперника. Он прибыл в Сансенбург, отдал приказ всем, способным владеть оружием, быть в готовности к сражению, и для пущей предосторожности, чтобы слух о его тут присутствии и вооружениях не распространился, приказал никого не выпускать из замка. В ночь перед новолунием выступил он со своими вооруженными к горе, на которой находилось Еренсбергское капище. Заняв выгодное местоположение, оставил он всадников своих и с несколькими пешими взошел на гору до священного источника, чтоб божеству его принести моление о счастливом успехе своего намерения. Тут же нашел он двоих людей в белых одеяниях, черпающих из источника воду. На вопрос Катумера они отвечали, что они, дескать, жрецы Еренсберского святилища и берут воду для великого празднества и жертвы. Это побудило Катумера спросить у них: к какому празднеству потребна им вода. Жрец отвечал, что в следующую ночь при рождении нового месяца Кариовальд, Герцог Батавский, будет сочетан браком с дочерью Кауцскаго князя. «Следовательно, я вам очень обязан, – подхватил Катумер, – ибо я и есть тот самый жених несравненной княжны Адельмунды и пришел совершить моление о счастливом окончании брака моего. Он просил жреца предстательствовать за него к бессмертным богам с таким умилением, что жрец, восхищенный токой честью, выхватил из-за пояса кропило, омочил его в священном источнике и, окропив Катумира, возгласил: «О редкая кротость в Государе! О если бы все подражали сему благоговению! о храбрый герой, разумный монарх и счастливый жених! Подобные тебе воображают, что когда они на земле почитаются за богов, то уже непристойно им кажется смириться пред бессмертными. Но ты блажен, ибо вижу я тебя не тако помышляюша, и потому небеса да благославят твои желания».

Катумер поблагодарил старца сего за приветствие и сделав ему подарок, расспросил обо о всех подробностях, касающихся капища и обрядов, бывающих в нём при бракосочетании. Жрец поведал ему:

– Нна вершине этой высокой горы есть плоскость, где стоит Еренсбергское святилище, называемая по настоящему званию гора Герментова. Но впоследствии было испорчено имя это и превращено в Еренсберг, или Герменсберг. Римляне несправедливо сказывают, будто бы находящийся здесь каменный, в броню одетый истукан храброго Гермиона и есть их обожаемый Марс. Но на самом деле статуя эта, держащая в правой руке военное знамя розового цвета, а в левой – весы и щит с изображением льва, а на груди медведя, есть памятник, воздвигнутый приходившему в эту страну египетскому Царю Озирису от сына его Гермеса. А как около этого места в разные времена года введено в обычай производить рыцарские игры и подвиги, то суеверные предки взяли случай обратить его в святыню. Со временем оно стало славнейшим местом моления, и пронесся слух, будто алеманы эту Гермесову гору обожают. Особливо должно об этой горе сказать, что совершаемые здесь браки считаются самыми твердыми и неразлучными. На этот случай посвящена находящаяся здесь обширная пещера, в которой сочетающиеся приносят свои клятвы и возжигают свои жертвы после того как совершат омовение – женщины в реке Димель, а мужчины – в источнике, орошающем полуденную сторону горы. Через эти воды никто не смеет переходить кроме новобрачных и жрецов, при том присутствующих.

Катумер, принеся благодарение за это известие, просил жреца чтоб в следующую ночь, в случа, если он ошибется дорогою, оказать ему в том помощь и при том принести за него молитвы. Поскольку он думает, что в земных действиях предстательство святых людей более способствует, чем собственная молитва и потому необходимо надлежит иметь друзьями и заступниками особ, благоприятных бессмертным. Жрец обещал послужить ему по своей возможности и поскольку обстоятельства не дозволяли им долее медлить, то они расстались. Жрец со священною водою возвратился в капище, а Катумерру он указал дорогу, которою мог он выехать на путь, каким шествовала его невеста из Кауцской области. На рассвете дня прибыл он в лес, где я с моими подчиненными ожидал шествующих князя Ганаша с прочими. Большую часть воинов оставил он при себе и занял лес по обеим сторонам дороги. С прочими приказал он мне следовать к самой Гермесовой горе на тот конец, что когда он повстречается с Кариовальдом, то там бы он попался мне в руки. Находясь в этом расположении, Катумер послал по дороге разведку, переодев нескольких воинов в крестьянское платье. К полудню возвратился один из посланных и уведомил, что Ганеш с дочерью своею еще поутру прибыл в местечко Родень. Через три часа возвратился еще другой и донес, что через час или два герцог Кариовальд с двумястами всадников прибудет в этот лес. Почему Катумер приготовился к сражению, разделив воинов своих на четыре части, чтоб со всех сторон учинить неожиданное нападение. Всем было дано строжайшее повеление, чтоб Кариовальд уйти не мог. Катумеру время это казалось годом, но последний из посланных лазутчиков уведомил его, что неприятель уже не более как в версте. Тот шествовал без всякого опасения от нападения и Кариовальд был посредине толпы своих спутников. Катумер дождался нападения от поставленных на дороге навстречу, вскоре услышал шум от того произошедший, но Кариовальд не представлял, чтоб это было неприятельский отряд, пока не увидел первых своих воинов, гонимых в великом смятении. В то же мгновение Марсингцы напали с оставшихся трех сторон так, что Кауцы и Батавцы почти не имели времени взяться за оружие. Кариовальд пустил коня своего вперед, полагая, что оттуда происходит нападение, чтобы подкрепить своих воинов. Но некоторые дворяне его, узнав Марсингцев по одежде и волосам кричали ему, что это измена и что лучше спасаться бегством, чем в столь малом числе подвергнуться очевидной погибели. Кариовальд поворотился было назад, но увидел, что они со всех сторон окружены и крайность принудила его к обороне. Безнадёжность и любовь суть два главные оселка к оттачиванию оружия. Кариовальд понял, что на него нападает его соперник Катумер, почему и началось отчаянное сражение.

Катумер, поставив по всем сторонам засады, чтоб никто не мог уйти и подать известия шествующему позади Ганешу, обратил все старания, чтобы самому сразиться с Кариовальдом и увидя его, заричал ему, что он – Катумер и это – судьбою избранное место для решения, кто из них есть достойнейший жених Адельмунды. Вызов его воспалил Кариовальда к храбрости. Почему очистил он себе место, приблизился к Катумеру и поскольку лес препятствовал им сразиться на копьях, употребили они к тому мечи. Удары их заслуживали того, чтобы целый свет был свидетелем их неустрашимости. После продолжительной битвы у Кариовальда переломился меч и Катумер легко бы мог убить его в наказание за похищение своей невесты. Но Катумер был столько же великодушен как и храбр, он запретил своим марсингнцам приближаться к Кариовальду и остановившись, сам сказал ему, чтобы он взял иное оружие, и он стыдится победы над обезоруженным неприятелем. Кариовальд был устыжен тем, что оскорбил человека, столь великодушного, но жестокость любви его препятствовала ему отказаться от права своего на Адельмунду. Но поскольку в совете любви и гнева нет участника, кроме производителя в действо своего желания, то схватил он подаваемый ему Батавцом меч и сказал Катумеру: «Я признаюсь, что ты в счастье и в великодушии меня превосходишь, но я до смерти буду защищать мое преимущество и любовь к Адельмунде».

С этими словами он вновь напал, как лев, на своего противника. Однако был он и вторично несчастлив тем, что удар Катумера, скользнув, поранил коня его в шею, от чего оный тот взвился на дыбы и сбросил с себя своего всадника, который, упав на пень срубленного дерева, вывихнул свою правую руку. Лошадь, опрокинувшись, придавила его и Катумер приказал двоим своим оруженосцам его освободить и, отведя в безопасное место, вправить ему руку.

Между тем, сражение было жарко. Половина кауцев и батавов пала на месте, а прочие были окружены и сдались, они были отведены военнопленными в гущу леса. Поскольку ни один человек из них не сбежал к Ганешу, то Катумер для скрытия произошедшего приказал тела с дороги постаскать, и пятидесяти Марсиганцам одеться в платье побитых кауцев и батавов, дабы князь Ганаш без всякого подозрения привез дочь свою в капище Гермесовой горы, и отправился туда со своими переодетыми воинами. Уже смеркалось, когда он прибыл к горе. Я едва не ошибся и не учинил на него нападение, но, узнав о произошедшем, получил повеление отвести воинов в закрытое место, чтоб оставить свободный путь Ганашу и не подать ему подозрения, если бы увидел он вооруженных марсиганцев.

Катумер с переодетыми повстречался с двумя жрецами, высланными ему навстречу от первосвященника, был ими сочтен за Кориовальда, и препровожден в священную пещеру. Там он был принят с великими почестями и проводил время в разговорах, тем временем как возжением многих огней на вершине горы был подан знак о явлении нового месяца. Тогда жрецы раздели его и покрыв наготу одним только полотном повели в источник для омовения. По троекратном погружении жрецы обтерли его, одели в белые одежды и повели босого обратно в пещеру посреди воззженных свеч. С нетерпением ожидали прибытия Адельмунды, а особенно когда оно слишком замедлилось и от посланных к ней на встречу жрецов не было никакого известия. Верховный жрец послал осведомиться о причине такой медлительности, ибо знали, что Адельмунда уже прибыла на берег реки Димеля. Посланный уведомил, что княжна едва не утопилась, если бы жрецы не спасли её и не вытащили из реки силою. Но что она, отдохнув, противится идти добровольно в святилище и лучше желает умереть, чем достаться в руки Кариовальду. Верховный жрец с прискорбием открылся мнимому герцогу Батавскому, что законы святилища не могут делать ни малейшаго в этом принуждения. Катумер ответствовал, что его расположения весьма согласны с уставами сего божественного места, ибо он лучше даст клятву никогда не вступать в супружество, чем жениться насилием. Для того, что не есть уже чистосердечная любовь, кто требует от своей возлюбленной того, что ей противно. Он просил первосвященника, чтоб тот только уговорил Адельмунду прийти во святилище с тем обещанием, что ей не окажут ни малейшего принуждения, когда она перед алтарём отречётся от сего брака. Согласная с такими клятвенными уверениями, чрезмерно обрадованная Адельмунда пришла в священную пещеру, освященную горящим на жертвеннике огнем. Катумер вышел к ней с другой стороны против лица, дабы она могла лучше его рассмотреть, взял её за руку и, подведя к жертвеннику, сказал: «Прекраснейшая Адельмунда! В самом ли деле оказываете вы такое отвращение к тому, в сердце которого пылает к вам пламень более жаркий, чем этот священный огонь? Если ты сомневаешься в этом, то рассмотри лицо мое. Глаза мои удобнее слов выразят тебе тайны души моей». Печальная Адельмунда стояла потупив свой взор, но голос и последние слова Катумера принудили её бросить на него взгляд и найти в нем сходство с её возлюбленным. Однако не способная постигнуть, каким образом Катумер мог бы заступить место Кариовальда, не верила она глазам своим и сочла это за сон. Почему Катумер продолжал говорить: «Не сомневайся, любимая, в том, что ты видишь. Кому уже можешь ты поверить, когда ты собственным глазам своим таковое имеешь подозрение? Воспротивишься ли ты судьбе, определившей ночь эту на утверждение благополучия предыдущих дней наших? Если путь, которым я достиг сюда, кажется тебе чудным, не испытывай его и верь, что это святилище предназначено нам самим небом познать друг друга совершеннее, рукою этого достойного жреца разрешить все узлы препятствий и через благословение его уничтожить молву о твоём бесплодии. Княжна Кауцкая не спускала глаз с говорившего таковым образом Катумера и не могла решиться, чтоб был он то сам, пока сам князь Марсингский не простер левую руку и не показал имеющуюся на ней шерстяную перевязку, которую Адельмунда некогда сама ему подарила. Тогда вся печаль её и недоверчивость обратились в несказанную радость и язык, получивший свое действие произнес следующее: «Я с глубочайшим благоговением признаю великое чудо сего святилища, я надеялась, что в божественных водах его вместе с моею жизнью погашу я ненавистную любовь ко мне Кариовальда, но теперь чувствую себя воспламененной к нему чистейшим огнем. Почему подвергаю себя законам сочетания и воле жениха моего».

Катумер был приведен её словами в такое восхищение, что не мог произнести ничего, кроме как осыпал поцелуями руку своей возлюбленной. Утешенный чудною этой переменой, первосвященник возопил: «Познайте же из сего, смертные, что Бог – есть правитель сердец ваших и не медлите воздать ему должное за любовь вашу!» После чего жрецы подвели к Катумеру обмытого барана, а к Адельмунде – белого агнца, которые, подняв их, возложили на жертвенный стол. Первосвященник заклал жертвы и окропил сочетающихся их кровью, потом вскрыл внутренние органы и, вынув желчь, поверг за алтарь, в знак того, что супружеству должно быть без огорчений. Рассмотрев внутренности, предвестил он о благополучии новобрачным и в то время, как жертвенныяе части горели на алтаре, Катумер и Адельмунда, стоящие на коленях, приносили молитвы. После чего первосвященник связал их сложенные одна в одну руки священным поясом и повелел им принести клятвы о вечной верности. По разрешении пояса, он в божественном восторге сказал: «Да цветет род ваш дотоле, пока будет стоять на месте своем сия гора! Да будет потомство ваше столько же неисчислимо, как искры в сем священном огне и как капли воды в реке Димель».

Тогда жрецы подали знак, что все окончилось и время уже шествовать из пещеры. Другие жрецы, поставленные наверху горы, по данному знаку воспламенением факелов возвестили, что сочетание благополучно совершилось. Стоящие близ горы марсиганцы и на другой стороне кауцы с своим князем разразились радостными кликами. Ганаш, находившийся в огорчении от сопротивления своей дочери браку с Кариовальдом, пришел в веселье. Четверо жрецов освящали новобрачным сход с горы и хотя они уведомили Катумера, что тесть его в честь торжества брака приготовил на берегу реки великолепные шатры, но Катумер прошествовал к своим марсиганцам, отвечая жрецам, что по обычаям его отечества торжеству надлежит проходить в доме жениха. После чего, одарив жрецов, сел со своей супругой на коней, приказал послать вестника к своим, оставшимся в лесу с повелением, чтоб они, освободив Кариовальда с прочими батавами и кауцами, проследовали за ним в замок Сасенберг. Провожавших же жрецов он попросил объявить князю Ганашу, что Адельмунда по особому промыслу судьбы соединилась не с Кариовальдом, но с законным и первым своим женихом Катумером, наследником Марсиганским.

Жрецы принесли весть эту князю Кауцкому, который вышел из себя от досады. Через такое уничтожение своих намерений он не мог понять, куда делся Кариовальд и как Катумер столь искусно совершил свой обман. Но гнев его не дал места рассуждениям: он повелел всем своим сесть на коней и следовать за собою для отбития из рук Катумера своей дочери, ибо он в разсуждении ошибки и якобы без согласия родительского совершившийся брак этот считал недействительным. Однако ж поиск его не был успешен, поскольку Катумер поспешил удалиться и ночная темнота препятствовала погоне. На дороге князя Ганеша встретил посол Катумера, который донес ему от своего государя, что тот не из робости удалился от лица своего тестя, но из почтения к священным местам горы Гермеса, дабы не учинить её местом несправедливого его гонения. Что справедливость всего дела столь чиста, что он пред целым светом в том отчет дать может и если князь Ганаш позволит ему принести свое оправдание, то зять его не побоится предстать к нему с тем. – Князь Кауцский, не ожидая, чтобы Катумер был снабжен довольными силами, пришел еще в большую досаду и отвечал Послу, что он прежде всего надеется увидеть похитителя своей дочери и отомстит ему за подлый разбой.

Посол по знакомой дороге еще до рассвета возвратился к своему Государю и в то же самое время прибыли оставшиеся для караула пленных Кариовальда с людьми его. Катумер узнав о погоне за собою своего тестя поставил воинов своих в боевой строй и дожидался нападения. На рассвете дня увидел он не одного князя Ганаша, но и Кариовальда соединившегося с ним с остатками своих воинов. И хотя князь Кауцский усмотрел перед собою отборных Марсиганцов, готовых его встретить и притом в превосходящем пред его силами числе, но ослепляемый своим мщением не раздумал бы напасть на них если бы Кариовальд, испытавший уже храбрость своего противника, ему не отсоветовал, представив, что лучше постараться прикрыть благоразумием совершенную ошибку. Почему подъехали они под видом желания выслушать оправдания Катумера. Ганаш требовал, чтобы для этого было выбрано место на том же поле, которое и было назначено на берегу речки, за которою находился князь Кауцкий. И так через речку начали они разговор. Князь Ганаш не мог удержаться, чтобы в речах своих не назвать Катумера похитителем своей дочери, осквернителем святилища и потребовать выдачи Адельмунды, как презрительницы родительской воли. Катумер, со своей стороны, помня, что говорит с отцом своей возлюбленной, отвечал ему с великим почтением: что сам князь Ганаш признается в том, что дочь его от него самого и по доброй его воле обручена с ним прежде чем с Кариовальдом. Что хотя родитель его князь Дагоберт, усомнился было совершить брак сей, но что сомнение его было не без основания и со всем тем не мог удержать своего сына от освобождения от несправедливого обвинения своей возлюбленной Адельмунды. Сверх того хотя бы можно обвинять в чем-нибудь его родителя, но он в том не был причиною и никогда слову и желанию своему не изменял. Почему ни ему в вину, ни Адельмунде в преступление сего считать не должно, ибо они вступили в брак дозволенный своими родителями. Князь возражал на это согласием данным от Дагоберта на брак сына своего с дочерью Маркоманского короля, чем прежнее обязательство уничтожено, что Катумер, будучи под властью отца своего, не мог решиться без его воли. Потом укорял употребленной при бракосочетании хитростью, на которую Адельмунда без пренебрежения чести своей никак бы согласиться не должна была. Адельмунда старалась оправдать себя тем, что ей как послушной дочери, хотя и ничем перед родителем своим извинять себя не можно, ибо все её слова должны оскорбить отца раздраженного, но не оправдает ли её родительское сердце, что она вступила в брак с человеком к коему сам он позволил питать ей любовь и что любовь настолько ей овладела, что ей невозможно было противиться судьбе своей. Катумер не щадил ничего, чем бы умилостивить тестя, но тот перебил слова его вскричав: «Оправдание злых есть хуже преступления. Первое может случиться от слабости, а последнее происходит по намерению. Ведайте, что примирение мое с вами сделало бы меня сообщником вашего порока. Я не перестану мстить вам до самой моей смерти!». С этими словами он неприметно натянул лук свой он и поразил дочь свою в руку. Сердце Катумера почувствовало удар этот более, чем его возлюбленная. Он не знал, с чего начать, отмстить ли Ганашу за скорбь эту, или подать помощь Адельмунде. Но любовь восприняла верх. Он бросился на помощь, извлек стрелу и затянул рану платком пока не подоспел врач. Между тем, видевшие это марсиганцы не могли удержаться чтоб не отомстить за свою государыню и с великою яростью напали на кауцов. Кариовальд, видя опасность и не имея возможности владеть оружием своей вывихнутой рукой, а при том уже лишившись надежды соединиться с Адельмундою, счел за лучшее удалиться со своими воинами. Князь Ганаш хотя вступил в сражение и оборонялся как лев, но что бы он смог против множества отважных Марсингев, если бы Адельмунда, увидев эту кровопролитную битву, не прибегла ему на помощь своими убеждениями и слезами? Катумер не мог этому противиться и оставив свою дражайшую супругу под охраной своих телохранителей, поскакал для прекращения сражения. На дороге с ним встретился посланный от меня вестовойс донесением, что кауцы притеснены со всех сторон, но упорствуют положить оружие только за тем, что не хотят оставить на месте сражения тело своего государя. Катумер оцепенел от этой вести, усугубил поспешность коня своего, и приближась, закричал, чтоб ни один марсингец под страхом смертною казни не нападал на Кауцев, и удалился бы от места сражения на выстрел лука. Это воспоследовало без всякой опасности, потому что Кауцы находились уже в крайнем бессилии. Катумер и я бросились искать князя Кауцскаго и вытащили его из-под кучи мертвых тел; он был изранен, но еще жив. Катумер оправдал себя тем, что сражение началось без его воли, и повелел всем оказать всевозможную помощь и услуги раненым кауцам. Между тем призванный от Адельмунды врач нашел раны Ганаша неопасными, и перевязал их.

В это мгновение Адельмунда, до которой дошел слух о смерти её родителя, в ужасном состоянии поспела к месту, где он лежал, бросилась к коленам его, сорвала перевязку со своей раны, и проливая слезы, хотела умереть вместе со своим родителем. Отчаяние её однако не помешало ей заметить, что он ещё жив. Все утешения, которые старались подавать ей Катумер и подданные её отца, лишь усугубляли её скорбь. Но жалостное её состояние тронуло Кауцского князя; он, убежденный состраданием и отчаянием своей дочери, почувствовал родительскую горячность, потушил свою ненависть, простил её преступление, и примиряясь с своим зятем, осыпал обоих поцелуями и благословениями. Катумер с своею супругой проводили его, несомого на носилках, в ближайший замок, где он вскоре исцелился, и присутствовал на брачном торжестве. Таковым образом были прекращены опаснейшие несогласия, и уничтожены происки враждующего Двора и хитрости Адганастера.

После всего случившегося я был отправлен Катумером в Марсингию с повелением донести, во-первых, его родительнице о чудном случае, каковым достиг он своего счастья; а потом под руководством её и его родителю, и тем исходатайствовать прощение в тайной его отлучке, и дозволение к возвращению со своею супругою. Я прибыл к Марсингскому двору, и доложил княгине, матери Катумера, обо всём случившемся. Государыня эта, весьма сопротивлявшаяся проискам Адганастера, чрезвычайно обрадовалась неожиданному совершению этого брака; но зная, насколько стремился супруг её, князь Дагоберт, к союзу, предлагаемому через Адганастера с королем Маркоманским, не советовала мне появляться к моему государю, и приказала мне жить тайно, пока не изберет она случай открыть ему о том, и привести его своими стараниями к полезнейшему для Катумера расположению. Я последовал этому повелению, и постарался скрыть мой приезд. Но князь Дагоберт в тот же день узнал о женитьбе своего сына чрез письмо Адганастера, и преисполнился великим гневом. Он проведал через моих тайных неприятелей, что я возвратился, и был спутником и соучастником в делах его сына. Почему он немедленно приказал взять меня под стражу, и заключить в темницу. Ни родительница Катумера и никто другой не смели в первых движениях гнева Дагобертова за меня заступиться; и я едва успел сказать одному дворянину, чтоб он уведомил Катумера о произшедшем со мною, как был отведен и заперт в крепкую башню.

Гнев Дагоберта не ослаб со временем; он отдал приказ своим советникам расследовать наистрожайше, ведал ли я о намерении Катумера. Княгиня, супруга его, напрасно старалась отвратить этот суд, опасныя последствия которого для меня предвидела; раздражение Дагоберта против Катумера подвергало меня его мщению; он пребыл неумолим, и я в назначенный день должен был предстать перед судом. Меня спрашивали, присутствовал ли я при бракосочетании Катумерта; ведал ли я о намерении его жениться на Адельмунде, и помогал ли к произведению того в действо. Я чистосердечно признался в том, приводя в свое оправдание, что этот брак я считал не только должностью Катумера, но и взирал на это, как на благополучие государства Марсингцев. Почему советовал и всячески помогал Катумеру в совершению его брака с Адельмундой. Небо вспомоществовало в том свыше моего ожидания; почему я не только о том не раскаиваюсь, но и считаю дело это благороднейшим в числе услуг моему государю.

Судии ужаснулись от такого моего признания; ибо предвидели, что князь Дагоберт сочтет его за дерзкое пренебрежение, и повелит казнить меня. Хотя они предстательствовали за меня под руководством княгини, супруги Дагоберта, вменяя проступок мой в единое усердие; но не могли умягчить его сердца, ни воспрепятствовать, чтоб через несколько дней не подписал он определения об отсечении мне головы. Возвестили мне смерть мою с всеобщим сожалением дворянства и народа. Ибо известно, что он служителей, невинно гонимых своим Государем, признает за ближних своих родственников.

В тот же самый день от Катумера пришло письмо к его родителю, коим он в чувствительных выражениях извинял брак свой, и утверждал, что любовь есть сила, сильнее всех должностей, и что браки суть больше действие судьбы, нежели свободной воли; следовательно погрешности в них – дело необходимости. В доказательство чему узнает он важные причины от его родительницы. Напоследок прилагал он убедительнейшие просьбы за меня в рассуждении того, что я получил от него повеление к отъезду, не ведая о его намерениях. Князь Дагоберт получил письмо это в присутствии своей супруги, которой притом подано было таковое же от Адельмунды; и между тем, как она это читала, Дагоберт сказал:

– Безумно на судьбу возлагать свои погрешности; и еще глупее, когда преступник свидетельством своим и предстательством ищет испросить прощение своему сообщнику.

Между тем Княгиня при чтении письма Адельмунды не могла скрыть свою радость, которая оказывалась в лице ея, прежде чем нежели произнесла она следующие слова:

– Благодарение Всевышнему, заградившему уста всем клеветам, разрушившему печаль нашу, и всем марсингцам день этот учинившему торжественным и радостным.

Дагоберт не понимал, почему бы это приключение обещало нечто хорошее, и что находившейся дотоле в печали супруге его доставило такую радость. Но княгиня вывела его из сомнения, показав ему письмо от своей невестки следующего содержания: «Как вам известна уже удивления достойная повесть произшедшаго со мною и с сыном вашим, то не думаю, чтоб кто усумнился, чтоб действие сие не управлялось промыслом Всевышнего, который исторг меня из челюстей смерти, и как бы насильно предал в объятия моего супруга. Небо оказывает очевидное одобрение сему браку, когда я против всех клеветаний нахожусь беременна, и потому избрана к размножению светлейшего Марсингского дома.» Дагоберт был настолько тронут этой радостной вестью, что не мог удержаться от слез. Княгиня, супруга его, сумела воспользоваться этим обстоятельством, и довела Дагоберта до того, что он обнародовал весть о браке сына своего с княжной Кауцской, и возвратил ему всю прежнюю горячность. Княгиня ожидала, что и мне при сем случае будет возвращена прежняя милость и вольность; но на другой день она проведала, что Дагоберт всё же повелел совершить мою казнь. Хотя она не щадила просьб, но князь был неумолим, отвечая ей, что доброе следствие худого дела ни мало не оправдывает преступления подданного. Заступничества вельмож также не успевали, может быть, потому, что Дагоберт таковым прощением рисковал навлечь на себя молву, что он поторопился с приговором, или что неустрашимость мою посчитал оскорблением своего величества. В назначенный день я был выведен на место казни, которое для предупреждения начинавшагося уже народого мятежа окружено было всеми его телохранителями. Во всем множестве зрителей не было ни одного, которой бы не проливал слез, и не проклинал Адганастера, как зочинщика казни невинному. Многие не устрашились выхвалять мое геройство, и дело, за которое я умирал, называть полезнейшим для отечества. Почему вопили, что причина моей казни приведена под ложным видом, и что государь имеет какую-нибудь застарелую ко мне ненависть, за которую мстит теперь. Удивляюсь я и тогдашнему моему равнодушию: невинность моя и вера подкрепили меня взирать на жизнь человеческую, как на цепь беспокойств, и смерть считать за врата, коими войду я в царство покоя и благоденствия; почему старался я успокоить негодующий народ, и укорял его за несправедливость предрассуждения о моем приговоре. «Не должно, – говорил я, – справедливость Божиих судеб измерять по видимым наружностям. Ибо суд небес, хотя оный человеческому разуму непостижим, пребывает всегда истинен, и не должен отчетом, за что ниспосылает он на человеков казни. Столько ж не прилично подданным присваивать себе осуждение на приговоры своих Государей; то, что оные изрекают, есть всегда справедливо, понеже оные суть источники законов. То, что служит к всеобщему спокойствию, к укреплению государства, долженствует и невинный терпеть с радостию, и вменять за честь себе, когда будет жертвою примирения между престола и народа. Сию приношу я в себе в пользу храброго Князя Катумера и всех Марсингцев. Сверх того, что о судьбе моей нет причины столько соболезновать, в которой нет ничего, кроме самого обыкновенного в жизни человеческой. Род кончины моей не приключил бы никакого смятения, если бы пользовался я менее милостью моего Государя. Я уверен со стороны моей, что подданный за отечество и Государя во всякую минуту должен отдавать жизнь свою; я неоднократно подвергал её риску в войне с римлянами; то от счастия лишь зависело, на поле ли во время сражения, или по воле Государя моего на взрубе суждено окончить мне дни мои. Не род смерти, но ужас, или бодрость вкусить оную, делают различие стыда и чести. Я утешаю себя тем, что мог удостовериться, что честный человек из развалин смерти своей возносит добрую свою славу, как феникс из пепла своего новое бытие».

Выговорив это, лег я на плаху, и палач приготовился уже совершить свою должность, как Катумер, узнав о моей опасности, поспешая, прибыл в столицу Марсингскую, и протеснившись до взруба, вскричал к палачу: «Ты потеряешь голову свою, ежели совершишь удар; ибо важные причины его останавливают». Палач, узнав в грозящем ему обнаженным мечем князя Катумера, остановился. Начальник стражи, на коего возложено было исполнение казни, ведая, сколь ревностно государь его Дагоберт этого желает, и опасаясь за несовершение казни себе гнева, закричал палачу, чтобы он окончил повеленное князем Дагобертом. Катумер, услышав это, устремился на коне своем на начальника стражи, и пронзил его мечом своим, Если бы близ стоящий офицер не подхватил удара щитом своим, и не посоветовал казнь отложить, пока не будет получено от Государя новое повеление. Катумер сказал начальнику стражи, чтобы тот донес его родителю, что он вознамерился или доказать Клорандову невинность, или умереть вместе с ним. Тот хотя и рассказал Дагоберту про отчаяние его сына и мятеж народа, стекшегося на зрелище казни, от чего легко может начаться бунт, коль скоро чернь увидит себе предводителя; но Дагоберт, ничего не уважая, пришел в великий гнев, и повелел не только казнь мою совершить, но и сына своего взять под стражу. Возвратившись на место казни, тот увидел князя Катумера, стоящаго на эшафоте и держащаго меня в своих объятиях. Он объявил повеление князя Дагоберта, но Катумер отвечал ему, что коль скоро объявлено будет Клоранду прощение, то он себя и меч свой положит к ногам своего родителя; но до тех пор кто осмелится коснуться Клоранда, того он растерзает собственными руками. С этими словами он бросил на палача столь страшный взгляд, что тот бежал с места казни и скрылся.

Сострадание Катумера настолько меня тронуло, что я не жалел моей жизни, чтоб только могла она способствовать примирению его с родителем. Я повергся к ногам его, и заклинал, чтоб он ради меня не навлекал на себя гнева своего отца. Но Катумер вменял в бесчестие себе допустить умереть меня, ради того, что я был к нему усерден. Во время этой распри приспел другой посланный от князя Дагоберта с несколькими вооруженными всадниками, и возвестил Катумеру, что он по повелению его родителя должен взять меч его, и отвести под стражу. За этим следовал палач и приблизился ко мне. Катумер тотчас обнажил меч свой, и вскричал:

– Этот меч получил я от моей природы, и хотя должен положить оный к ногам отца моего, но никогда не отдам в руки моего подданного, пока останется во мне жизнь моя!

Прибывшие с Катумером Кауцы взялись за оружие, теснились к нему на помощь, стража их не допускала, и начала с ними сражение. Множество из зрителей также обнажило мечи, а чернь начала вырывать из мостовой камни. Дошло бы до великого кровопролития, если бы в это самое время не вскочил на эшафот некий батав, который, бросившись на колени, просил Катумера и присланного от Дагоберта вельможу, чтобы они не вступали в сражение и ничего не предпринимали, пока не объявит он князю Дагоберту важную тайну, могущую учинить конец всем этим смятениям. Присланный от князя с самым строгим видом спросил у него, кто он, и какую важность объявить имеет? Тот отвечал, что он батав, и имеет открыть самому князю Дагоберту прежде казни Кларанда тайну, на которой утверждается благоденствие Марсингского двора.

Присланный и начальник телохранителей согласились свести меня с места казни, и заключить опять в темницу, а батава представить к Дагоберту. Тот был недоволен отсрочкой моей казни; однако повелел впустить пред собой батава.

– Если таинство твое, – сказал он ему, – не будет такой важности, как ты объявляешь, то дерзость твоя будет наказана смертью.

– Светлейший Государь, – отвечал тот ему: – Если бы я не вознамерился, как виновный, умереть вместо невинного, я не появился бы, и не признал себя преступником, достойным казни.

После чего открыл он весь заговор, который имел Адганастер с двором, преданным стороне римлян; чтобы чрез расстройство брака Катумера с Адельмундой произвести вражду в союзных Алеманских государях; что король Маркоманский предлагал чрез Адганастера дочь свою в супружество Катумеру не с иным намерением, как только под видом, чтоб марсингцев отвлечь от Алеманского союза, обратить их к стороне римлян, и тем сделать их врагами своему отечеству; что у короля Маркоманскаго и дочери никогда не бывало, и что он, батав, подкуплен был Адганастером для отравления через гречанку княжны Кауцской, чего однако не воспоследовало; словом, он открыл всё, что уже объяснилось выше в этой повести, и подтвердил слова свои многими письмами, как Адганастера, так и Маровея и римских сенаторов, кои писаны были, как к нему, так и были вверены ему для пересылки, но у него остались.

Дагоберт ужаснулся, узнав про столь злодейское предприятие, задействованное от такого человека, к коему имел совершенную доверенность. Он не знал, осудить ли ему батава, яко орудие, послужившее к причинению стольких расстройств, или уважить великодушный его поступок за то, что он принес жизнь свою в жертву избавления невинного человека от казни. Однако, представив чистосердечное и добровольное его признание, простил его, и только велел содержать под присмотром до того времени, когда удастся ему, поймав Адганастера, отдать под суд полководцу соединенных алеманов. Он послал ко всем союзным дворам объявить об этом открытом злом умысле, а к князю Кауцскому с извинением и с утверждением брака сына своего и верной дружбе. Через герольда была обнародована моя невинность, и я при князе Катумере был препровожден во дворец с великою честью.

Князь Дагоберт извинялся предо мною в учиненной мне жестокости, и приписывал всё это необходимости обстоятельств, в кои запутан был своими злодеями. Послали торжественную встречу к супруге Катумера; она прибыла при всеобщем рукоплескании марсингцев, и продолжительные пиры и празднества были окончанием происшествия, угрожавшего многим алеманским дворам погибелью.

Я не мог участвовать в этих радостях; случай мой поверг меня в уныние, которое представило мне предлог к различным размышлениям. Дагоберт, казалось, оказывал мне милость только притворную, а в внутри него примечал я кроющуюся ненависть. Это представляло мне придворную жизнь опасным местом, где невозможно быть уверенным о своей целости. Я отпросился в деревню, где в тогдашнее летнее время жили мачеха и сестра моя. Слух о моем несчастье поверг их в неописуемое горе, и я нашел их подобных теням. Приезд мой прекратил их сетования, но смущение мое в недрах моего семейства не прекратилось. Мне опостылела страна, в которой я со всеми моими заслугами едва избег позорной смерти, и надеялся, что, оставив её навсегда, найду я утраченное спокойствие моего духа. Мачеха моя об утратах не сетовала, и поскольку имение мое состояло по большей части в движимых вещах, то я продал пожалованную мне от Князя вотчину, и попросил моего увольнения со службы. Князь Катумер не щадил ничего, чтобы меня удержать при себе; но, исследовав причины, побуждающие меня оставить Марсингию, более не препятствовал; он щедро одарил меня, и я получил увольнительную грамоту.

Слава о добродетелях и мудрых законах русского великого князя привлекла меня в его державу; и я стал его подданным. Имея отвращение к придворной жизни, и чтоб лучше узнать обычай страны, которыя учинился и соотчичем, вступил я в военную службу. На наличные деньги купил деревни, и в это же время познакомился я с другом моим Любимиром.

По разлуке с тобою, продолжал Кларанд к Любимиру, не случилось со мною ничего важнаго, кроме что я, скучив оборотами моей жизни, пошел в отставку, и наслаждаюсь совершенным удовольствием свободной жизни. Единое мое несчастие, случившееся здесь со мною, есть уход моей мачехи, которая два года назад скончалась. Пред концом своим впала она в глубокую задумчивость, твердила беспрестанно имя своей дочери, ей представлялось, что она жива, и, может быть, находится в состоянии, неприличном её происхождению. Скорбь эта навлекла на неё горячку, прекратившую дни её. Я потерял в ней вторично свою родительницу; ибо она меня и сестру мою любила с материнской горячностью, и единственно ради меня оставила свое отечество.