Он возвратился в Англию девятого августа, оставив континент в огне. В Лондоне было тепло, слышался запах срезанной травы, но война явно приближалась. Почти каждая пивная была полна солдатами, улицы засыпаны листовками и конфетти. Вдоль Стрэнда висели предупреждающие плакаты о шпионах.

Он нашёл комнату в скромном отеле, горячая вода отсутствовала, холодная шла тонкой струйкой. Первую ночь он прогулял, вглядываясь в пыльные окна магазинов, только сейчас поняв, как долго он отсутствовал. К рассвету он встретил проститутку, желтовато-бледную девушку с глазами, как у Зелле. Что, конечно, было чепухой. Он потряс головой, будто пытаясь изгнать её видение, и ушёл прочь.

На второй день в вестибюле гостиницы он встретился с Саузерлендом, в мундире, с коротко остриженными волосами. Сначала он дал ему выговориться, извиниться за то, что произошло в Берлине.

   — ...И что касается денег, которые, как я понимаю, были частью исходного соглашения...

   — Мне они не нужны.

   — Это почти пять тысяч фунтов, Ники.

   — Забудьте об этом.

Из вестибюля они прошли в комнату Грея за сигаретами и джином.

   — Я слышал о том, что произошло с вами, — сказал Саузерленд.

   — Что произошло со мной?

   — Как с вами ужасно обращались... Вы виделись с доктором?

   — Нет необходимости.

   — Мне сказали, что всё было очень скверно. Видите ли, я могу понять, если вы...

   — Вы не можете понять. — Затем, взяв второй стакан джина: — А где, чёрт подери, Данбар?

Уже стемнело, и Саузерленд включил лампу. Колонна грузовиков, военный караван, двигалась внизу по улицам. Горстка детей приветствовала их с пешеходного мостика.

   — Я могу, если захотите, дать вам заключение.

   — Заключение?

   — Шпанглер повёл нас по очень грязной дорожке. Отчасти ответственность лежит на Чарльзе. Отчасти на мне. Однако могло быть и хуже.

   — Скажите это своему Сайксу.

   — Я говорю с точки зрения тактики, Ники. Конечно, мы все сожалеем о том, что случилось с Сайксом. И всё же важен факт, что ничего реально значимого не подверглось опасности. Конечно, вы находились не в таком положении, чтобы ничего им не сказать...

   — А Данбар находился?

   — Ну... да.

Грей прикончил джин и вернулся к окну. Караван прошёл, дети исчезли, но война подошла на шаг ближе к этой комнате в отеле.

   — Почему вас там не было в последнюю ночь?

Саузерленд начал пощипывать древнюю салфеточку, кусочек кружева, который развалился в его руках.

   — Я был занят.

   — Это не ответ.

   — Хорошо. У меня были определённые предварительные договорённости.

   — Что означает, что вы, так же как и я, знали или по крайней мере подозревали, что вся затея, возможно, с самого начала — подставка...

   — Что означает, что у меня были предварительные договорённости, к тому же существовали также определённые преимущества, из которых можно было извлечь пользу. Видите ли, если вы хотите обвинить кого-то, Ники, тогда обвиняйте Шпанглера. Кроме прочего, враг — он, а не мы.

Саузерленд поднялся со стула, налил себе ещё стакан джина и поставил его на подоконник всего в нескольких дюймах от руки Грея.

   — Существует мнение — не обязательно моё, но тем не менее всё же вероятная версия: за это отчасти несёт ответственность и женщина.

Грей потянулся к стакану, но, казалось, не смог поднять его.

   — Боже мой, не прекратить ли вам это? Нет?

   — Теперь, согласно данной версии, она работает на Шпанглера и, таким образом, больше участвует в деле, чем мы думали. Следовательно, когда вы только подошли...

   — О, пожалуйста, заткнитесь.

Саузерленд посмотрел на наручные часы. Показалось, время замерло, заставляя оглядеться и задуматься: цветочный ситец, фарфоровая ваза, сигарета на каминной полке и двое мужчин в ожидании войны.

   — Что вы собираетесь делать? — наконец произнёс Саузерленд.

Грей прикурил сигарету и опустился в кресло.

   — Делать?

   — Речь идёт о войне. Вы знаете, она здесь.

Они смотрели друг на друга в треснувшее тусклое зеркало.

   — Нет, — сказал Грей, — я не думал об этом.

   — Я хочу сделать предложение, Ники. Я бы хотел, чтобы вы поразмыслили о работе у нас. В департаменте, — быстро добавил он. — Я не говорю о прикладной работе. Я имею в виду стол, стол на Четвёртом этаже в Ричмонде. Что вы скажете?

   — Я говорю оставьте меня в покое.

   — Послушайте, война изменила все условия игры. Я думаю, вы найдёте её...

   — Уходите.

   — Эта война, Ники, будет много ужаснее, чем вы можете предположить, ужаснее, чем может предположить кто-либо. Вам могут сказать: вступайте в славный полк, проткните несколько гуннов и будете дома к Рождеству, но война будет совсем не такой. Это будет кровавая баня, настоящая кровавая баня... Не думаю, что вы понимаете. Я могу уберечь вас от окопов.

   — Нет, не можете. А сейчас отправляйтесь к чёрту.

Он пил весь остаток ночи, сначала у окна, затем в пивной, пол которой был усыпан опилками и завален разломанными сиденьями стульев. Война, казалось, подошла ближе. Это ощущалось и в слабом запахе, поднимающемся от сточных канав, и в самом медленном наплыве тепловатого воздуха. И Грей был из тех, кто мог выразить это в рисунке.

Грей провёл приблизительно шесть недель в Лондоне, прежде чем получил направление в соответствующий полк. Его начальный опыт довольно типичного «вольноопределяющегося» не был неприятным. Его начальник почему-то внушал доверие, и Грею нравилось командование этого сорокалетнего неграмотного валлийца из графства Бордера. Огорчения были в основном бытовые: стёртые ноги, утомление и понос.

Обучение было безнадёжно традиционным. Солдат учил историю полка, занимался строевой подготовкой, стрелковым делом и тактикой времён Бурской войны[39]. Акцент делался при этом на поведении солдата в экстраординарных случаях, к примеру: потеря знамени — непростительна. Было очень мало в обучении из того, что помогло бы сохранить кому-нибудь жизнь.

Среди корреспонденции, полученной через банк, Грей нашёл подбадривающее письмо от Зелле. Хотя она и принадлежала формально к нейтральной стране, казалось, её симпатии явно принадлежали союзникам... особенно с тех пор, как гунны конфисковали её багаж на границе. Всю её одежду и те прекрасные меха, которые Шпанглер подарил ей, — всё задержали на границе, так что она добралась до Голландии без вещей, в чём была. Некий барон Эдуард ван дер Капеллен — очевидно, новый друг и её голландский любовник — предложил, чтобы она подала иск. Её адвокат, сообщала она, был настроен пессимистически. Война...

После основного курса обучения Грею дали восемь дней свободы, и он опять бродил по Лондону, зачастил в пабы[40], напивался. Были ночи, когда он гулял по улицам до рассвета, будто бы носимый ветром. В баре на улице Нижней Темзы он встретился с юношей, младшим капралом, недавно вернувшимся с Монса. Они обсуждали призраков и тревожные видения, которые рождаются в свете сигнальной ракеты Вери. Затем появилась девушка, блондинка, лет тридцати. Она возникла из ниоткуда, чтобы присоединиться к нему на набережной у перил.

   — Так что мы здесь делаем, солдат?

Он пожал плечами:

   — Думаю.

   — Пытаешься вспомнить что-то или стараешься забыть?

   — Хороший вопрос.

   — Может, я могу помочь тебе собраться с мыслями. Как тебя зовут?

   — Рудольф Шпанглер. — Он не улыбнулся, когда сказал это.

Он последовал за ней в её комнату в Сохо с грошовым блокнотом и огрызком карандаша. Он рисовал её на стуле при свете газа, затем склонившуюся на незаправленной постели. Испытывая всё большее беспокойство, она начала сама выбирать позу: провела рукой по животу, поласкала сосок.

   — Слушай, зачем ты заплатил, если всё, чего тебе хочется, — это нарисовать меня?

   — Не стоит об этом.

   — А как насчёт того, когда ты закончишь? Тогда ты захочешь?

Но имея её небрежно набросанный портрет... он выглядел неуверенным... он явно не заслужил того, чтобы спать с ней.

Его отправили во Францию через неделю, высадили под дождём в Гавре. Доки были промозгло-холодными и затянутыми туманом. Вдоль дорог стояли дети и проститутки. Возможно, оказавшись вдали от дома в первый раз в своей жизни, солдаты начали петь на сортировочной станции. Грей остановился под рифлёным навесом, потягивая виски и чай с офицерами. На вокзале стыли ожидающие поезда, но не было приказа садиться в них.

Из Гавра они наконец двинулись в базовый лагерь в Гарфлёр, где проводили дни, шагая в походном порядке по сельской местности. Ночи были всё ещё холодные, с проливным дождём, но война оставалась далеко — где-то к западу от станций снабжения. Время от времени приходили слухи о боях на передовых позициях, но здесь трудности в основном ограничивались утомлением, вшами, стеками командиров, настаивающих на нелепых формальностях.

Грей провёл свой последний вечер в Гарфлёре с Вадимом де Маслоффом, теперь капитаном де Маслоффом Первого Русского особого имперского полка. Встреча была устроена через друга Вадима де Маслоффа, офицера разведки, имеющего доступ к спискам личного состава. Дождь, оставивший деревенские улицы пустыми, загнал их в кафе, где они потягивали шампанское. Дочь хозяина кафе была хромой, но очень хорошенькой — ещё одно напоминание о Париже.

   — Они хотят, чтобы я фотографировал Париж, — сказал де Маслофф. — Видимо, для того, чтобы убедить остальной мир, что он всё ещё существует.

   — Тогда ты не попадёшь на фронт, — сказал Грей.

   — Слава Богу, нет. Я работаю на пропаганду. А ты?

   — Я думаю, завтра нас отправят в Камбрен.

   — О, что ж, по крайней мере, ты не попадёшь в ряды атакующих.

Неизбежно возникли воспоминания о Зелле. На бульваре прогуливались проститутки, раздавалась из граммофона та памятная песня.

   — Ты не видел её с Берлина, да? — спросил де Маслофф.

Грей покачал головой:

   — Только письмо.

   — И?..

   — Она вернулась в Гаагу с каким-то бароном.

   — Что ж, по крайней мере, это всё упрощает.

   — Разве?

Де Маслофф улыбнулся, проведя пальцем по ободку своего стакана:

   — Хочешь маленький совет, сын мой? Забудь о Зелле. Отправляйся на фронт, убей гунна и проведи чудесно время.

   — Не знаю, вполне ли я гожусь для этого.

   — Чепуха.

   — Видишь ли, я боюсь боли. Я...

   — О Боже, Ники, мы всё этого боимся.

   — Но это другое, это глубинное...

   — Тогда убей целый взвод. Это тебя излечит. И ради Бога, прекрати думать о Зелле.

Понадобились приблизительно сутки на то, чтобы добраться до станции снабжения в Бетюне, затем ещё день — пешком до позиций. За Сен-Омером война стала явственной, со слышимым за горизонтом артиллерийским огнём, заброшенными полями и взорванными деревьями вокруг. За пригородами Камбрена даже можно было увидеть вспышки, змеящиеся вдоль окопов.

Здесь на восьми сотнях ярдов[41] долины находились четыре параллельные системы окопов. Блиндажи были сырыми, всегда нуждающимися в починке. Почва мягкая, в основном красная глина. Говоря формально, каждая рота удерживала две сотни ярдов, по два взвода находилось на передней линии и ещё два в резерве, хотя были и вариации, зависящие от случайностей и погоды.

Окопы укреплялись брёвнами и мешками с песком, и большая часть дня проходила в поправке осевших стен, стрелковых ячеек и брустверов. Необходимо было также заменять прогнивший дощатый настил, осушать застоявшуюся воду и делать ещё что-то, касающееся санитарии. Проволочные заграждения, конечно, можно было устанавливать только ночью. За проволокой лежали три сотни ярдов открытой местности, плавно поднимающейся к немецким окопам. Темнели воронки от снарядов, лоскуты опалённой земли, но были ещё и нетронутые поля, по-настоящему прекрасные в определённые часы дня.

Грей делал наброски пейзажа, в основном обширных зарослей маков и скелетообразных деревьев. Он работал в свободные часы, обычно между подъёмом и завтраком, и стремился уделять основное внимание путанице света, который отражался от проволоки, от раскиданных обломков, скапливающихся возле обугленных пней.

В целом это была ограниченная война, в некоторых отношениях — средневековая. Многое из оружия: гранаты, миномёты — было примитивное, часто сконструированное солдатами. Тактика всё ещё находилась в переходном состоянии, развиваясь путём проб и ошибок. В конце концов британцы заплатят за избыток людей на огневых линиях, и все заплатят за лобовой штурм пулемётных огневых позиций. Так как точность артиллерии возросла, большее внимание уделялось окапыванию и подземному существованию.

В этой войне на истощение стычки были короткими и случались по ночам. Маленькие команды, редко более двадцати человек, совершали рейды. Цель — устрашение противника и по большей части символическое преимущество на ничейной земле. Как строевой офицер, Грей должен был проводить три вылазки в месяц и произвольное количество разведывательных патрулирований.

Даже в течение спокойных периодов по крайней мере дюжина случайных смертей происходила за неделю, в основном из-за спорадического артиллерийского, миномётного и пулемётного огня, но подчас и от небрежности и утомления — бессмысленные смерти от неудачной чистки винтовки, неосторожности со светом, из-за незамеченной полудюймовой границы во время передвижения по окопу сообщения.

Всё же самыми огорчительными были смерти от пуль немецкого снайпера. В отличие от британских офицеров, которые считали снайперскую стрельбу занятием презренным, не вполне достойным, немецкие проявляли энтузиазм, имея разработанные тренировочные программы, камуфляж и телескопические прицелы. Работая парами за тайными стальными амбразурами, снайперы всегда насчитывали по четыре-пять убитых в день, что постоянно помнили все...

Первый опыт общения со снайпером у Грея появился через три дня после прибытия на передовую. Стоял относительно спокойный вечер, только на юге шла перемежающаяся стрельба. Грей провёл день в блиндаже с другом из учебной части, тихим молодым лейтенантом Артуром Чайлдом. Ближе к сумеркам они прогулялись до заднего траверса[42], чтобы глотнуть воздуха и побыть вдвоём. В окружающей траве копошились птицы — синицы и воробьи. Лёгкий ветерок приносил с востока запахи кофе и боярышника, над бруствером окопа стояла низкая белокостяная луна.

Они говорили об общих знакомых, популярных романах, пересказывали слухи о весеннем наступлении. Чтобы закрепить дружбу, Чайлд извлёк две тонкие прибережённые им голландские сигары.

   — Их прислал мой отец, хотя я не могу вообразить зачем, ведь я никогда их не курил.

   — Может, он думал, что пришло время начать. Теперь, когда ты воин.

Прекрасные светлые минуты. Грей предложил огонь в сложенных чашкой ладонях и вдруг понял, что отец Чайлда сыграл довольно грязную шутку, прислав нелепую взрывающуюся сигару... На самом деле взорвалась не сигара, а макушка головы Чайлда. Он как-то грациозно и высоко поднялся над бруствером и стал падать.

Грей поймал его и мягко опустил на дощатый настил, затем баюкал его в руках. Он дважды крикнул, призывая медицинскую помощь, но знал, что это бесполезно. Все эти годы он думал, что мозги являются неким поэтическим вымыслом, подобно разбитым сердцам и холодной крови, и тем не менее на стенках окопа были расплёсканы кусочки мозга Чайлда. И на Грее тоже.

Чайлд умер не сразу, через десять или пятнадцать минут. Он был как-то по-особому тих, мягко дышал, лицо его было глубоко вдавлено в живот друга, Николаса Грея.

После этого Грей стал истово воевать. Обычно около полуночи они с полудюжиной человек собирались в переднем от стрелковой траншеи блиндаже. Пока команда готовилась: снимали полковые бляхи, излишнее снаряжение, отдавали продовольственные книжки и наплечные знаки различия, — слышались нервные шутки. Затем в полном молчании раздавалось оружие: дубинки и револьверы, палки с тяжёлыми набалдашниками, длинные ножи и те же гранаты.

Из блиндажа они двигались вдоль стрелкового участка траншеи в передовой окоп и ждали, прислушиваясь какое-то время, прежде чем скользнуть через дырку в проволоке. Первые пятьдесят ярдов оказывались самыми трудными, и их следовало пересекать быстро, чтобы свести к нулю риск быть настигнутым огнём. Достигнув высокой травы, они медленно ползли по-пластунски с короткими передышками в воронках от бомб.

На земле между позициями лежали тела убитых во время летнего штурма, и крысы суетились в бороздах. Даже ночным ветрам, шумящим над бровкой окопа, не удавалось унести скапливающуюся вонь. В случае обстрела нужно было неподвижно лежать между телами. Ближе к немецким линиям земля становилась сырой, пахла лиственным перегноем и пропитывала влагой их мундиры.

Сначала обычно видели караульных: головы и плечи над бруствером, винтовки, покоящиеся на сгибе руки. Потом доносились запахи кофе и дешёвого табака, стук каблуков по дощатому настилу. Порой их не было видно до самого конца, и когда оставались последние десять — пятнадцать ярдов, они появлялись внезапно, вырисовываясь неясными призраками.

Именно так произошло в день смерти Чайлда. Грей даже не заметил караульного, пока у него над головой не оказался грузный силуэт, качающийся из стороны в сторону. Он топтался, чтобы согреться. Руки у него были огромными — Грей как художник всегда обращал внимание на руки натуры. Грею пришлось перекатиться на бок, слегка изогнувшись, чтобы вытащить свой зазубренный штык, теперь привычный ему, как и мастихин.

Караульный в шинели оказался мускулистым. Грея изумила его сила. Это походило на скачку верхом на быке по усеянному опилками полу и с рукой, сомкнутой на морде. Но смерть сместила перспективу, и бездыханный немец вдруг стал похож на Шпанглера.

Прежде чем отправиться обратно, Грей швырнул в ближайшие окопы четыре гранаты и ещё две в блиндаж. Гранаты в первую очередь поражали осколками, но и взрывная волна от них была страшной, разрывая лёгкие избыточным давлением, оставляя гематомы вдоль спинного хребта. Осталась, казалось, только горстка живых... юноша, очень похожий на юношу в Доберице, трое или четверо других, тоже похожих на Шпанглера. Грей убил их быстро, нетерпеливо.

Он принялся за стрельбу из укрытия, чтобы быстрее проходили медленно текущие часы. В основном он работал с земли, между позиций с ружьём для охоты на слонов и телескопическим прицелом Росса[43]. Он начинал обычно где-то за час до рассвета, незаметно проскальзывая между траншеями и вписываясь в пейзаж. Если по меткости его стрельба была не слишком совершенна, то никто не мог бы обвинить его в отсутствии чувства перспективы или умения постигать искусство тени.

Дневные часы в полях по-своему доставляли такое же удовольствие, как и проведённые перед мольбертом, — техника оказалась очень схожей. Постепенно он усовершенствовал свой подход к делу: он стремился обрабатывать высоту на рассвете, ибо германские линии смотрели на восток и в течение каких-то пятнадцати минут его объекты ясно вырисовывались на чёрном фоне. Вечером он соскальзывал в одну из воронок, чтобы подкараулить посыльного, бегущего по тропинке. В самые удачные ночи он мог почувствовать их прежде, чем увидеть, почти слышать шаги, биение сердца, разглядеть дыхание в воздухе.

Но рассветы с блёклым светом, собранным, но не отражённым камнями и маками, спящими в пустой тишине, были его фаворитами. Если ты не слышишь ничего реального, однажды сказал он, ты иногда можешь услышать флейту или гитару... если закроешь глаза, ты можешь увидеть другой пейзаж в каком-то удалённом отсюда месте. И раз или два он даже видел Зелле.

Он получил от неё письмо где-то в конце декабря. Она приехала в Париж, чтобы собрать свои вещи в Нёйисюр-Сен. Она встретила чудесного человека, некоего маркиза де Бофора. Время от времени налетали цепеллины, писала она, но все к этому относились спокойно. Её можно найти в «Гранд-отеле», и, естественно, Грея приглашали навестить её, предполагая, что он сумеет получить увольнительную.

В более совершенном мире пуля разбила бы его колено или осколок снаряда разорвал бы его бедро. Настоящему воину подходили такие раны. Получилось так, что он просто глотнул немного газа, что дало ему десять дней отпуска.

Ему было предписано провести это время в Лондоне под присмотром медиков. Но он был убеждён, что здесь действует судьба или какая-то разновидность неотвратимого рока, поэтому он отправился к ней, прибыв в Париж с сухим кашлем и слабой, но непроходящей лихорадкой. Шёл дождь. Война оставила окраинные улицы в затемнении, с неприбранным мусором. Хотя более состоятельные районы сильно не изменились — так же, как и Зелле.

Он сначала увидел, как она спускается по лестнице в вестибюль, где продержала его больше часа в ожидании. Волосы её были собраны в мягкий пучок. Платье казалось чрезвычайно скромным и не подходящим к сезону. Она приветствовала его небрежным поцелуем, но, когда они перешли в коктейль-холл, тайно пожала ему руку. В этот первый день вдали от фронта ничто не казалось ему реальным.

Они заняли столик в глубине зала, и он заказал коньяк, чтобы заглушить боль в горле. На крохотном пианино играли Дебюсси. Она сказала ему, что он выглядит очень симпатично в своём мундире, хотя волосы следует подстричь. Затем, глядя на него, в первый раз по-настоящему посмотрев на него: «Ты изменился, Ники. Я в точности не знаю, в чём, но безусловно изменился».

Он попытался улыбнуться, но, кажется, не сумел.

   — Да, полагаю, изменился.

Она положила руку ему на лоб:

   — И ещё ты болен, не так ли? Вот почему они дали тебе увольнительную. Потому что ты болен.

Он покачал головой:

   — Это ерунда. — Он чувствовал себя странно, но старался изо всех сил, чтобы голос его звучал браво, он хотел произвести на неё впечатление.

   — Но там, должно быть, ужасно! То есть... — Она оборвала речь с кривой улыбкой. — Прости.

Они какое-то время просидели в молчании, их глаза ненадолго встречались, а руки лежали всего в нескольких дюймах друг от друга. Он чувствовал себя утомлённым.

   — А что представляет из себя твой новый мужчина? — наконец спросил он.

   — Новый мужчина?

   — Тот, из твоего письма.

Она пожала плечами:

   — Очень хороший.

   — Настоящий маркиз?

   — Он так говорит.

   — Богатый?

   — Слава Богу, да.

   — Привлекательный?

   — По-своему.

Так продолжалось до сумерек. Краткие реплики, прерывистые разговоры. Она спросила о Вадиме де Маслоффе, и он сказал, что видел его очень недолго. Он спросил о её жизни в Амстердаме, и она сказала, что жизнь там спокойная, почти скучная. Она приобрела нескольких новых друзей, чтобы вместе пережить трудные времена, и устройство нового дома не даёт ей сидеть без дела. Было также одно-два неопределённых предложения вновь танцевать, а недавно она встречалась с адвокатом относительно опеки над дочерью. Пока она говорила, он смотрел на её глаза и рот, на её профиль, когда она поворачивала голову.

К шести — к часу, когда день стремился поскорее раствориться, — у них кончились темы для разговора.

   — Мне надо идти, — сказала она. — Да, я правда должна идти.

   — Встречаться с маркизом?

Она прикусила губу:

   — Он не из приятных личностей, Ники. В действительности, я думаю, что тебе он мог бы даже понравиться.

   — Нет, я уверен, что не понравится.

Она прикоснулась к его руке:

   — Я думаю, ты прав. Наверное, тебе он бы совсем не понравился.

Её номер был таким, как он и ожидал, — сумасбродство, оплаченное мужчиной. Одежда лежала на полу, висела на спинках стульев. Косметика была разбросана повсюду. Горничная переменила постельное бельё. Из окна виднелись стоявшие внизу тополя. Из-за его лихорадки и изнеможения они не занимались любовью, но она настояла на том, чтобы он снял форму, затем скользнула в кровать рядом с ним и обнимала его, просто долго обнимала его. Когда он очнулся от сновидений, в которых ему виделся фронт, он не сразу вспомнил, где находится.

   — Сколько времени? — спросил он.

   — Поздно.

Она сидела при свете лампы, пила шампанское, перелистывала журнал. Её халат соскользнул с плеча. Волосы скрывали глаза. Звуки и запахи были знакомыми — сигареты и духи, голуби на соседней крыше, внизу далёкое дорожное движение.

   — Я заказала обед, — сказала она. — Он уже, наверное, остыл, но если ты голоден...

   — А как маркиз?

Она отбросила журнал:

   — Он поймёт... Кроме того, это война. — Она мило улыбнулась.

Он выбрался из постели, обернул вокруг талии простыню. Первые несколько шагов были неуверенными, но он чувствовал себя лучше. Он подошёл к окну, отодвинул щеколду и вдохнул холодный чистый воздух... Да, определённо лучше.

   — Есть пиво, — сказала она. — Сейчас, наверное, тёплое.

Он приблизился к ней, опустился на колени:

   — Маргарета, ты не считаешь, что пора остановиться?

   — Остановиться? Ты о чём, Ники?

   — Ты знаешь. Маркиз, тот барон в Амстердаме... Не пришло ли время тебе остановиться?

Она пропустила его волосы сквозь пальцы, он прижал лицо к её груди — к холодному шёлку, потом к голой коже.

   — Это то, что я всегда любила в тебе, Ники. Ты действительно заставляешь меня чувствовать себя так, будто моя жизнь находится под каким-то контролем. — На этот раз она не улыбалась...

Он оставался там пять дней, по утрам и вечерам недолго гуляя и отдыхая днём, когда она куда-то уходила. По мере того как возвращалось здоровье, он постепенно начал бродить по полям, за рекой, в тех местах, о которых у него были самые лучшие воспоминания.

В общем она была очень добра с ним в те дни, очень добра. Совсем забросить маркиза она не могла, но никогда не возвращалась позднее полуночи. Они встречали вместе рассветы, которые были особенно прекрасными — изваяния лишённых листьев деревьев вдоль аллей, яркий свет на влажной черепице. Поскольку они редко обсуждали что-то важное — ни прошлое, ни будущее, ни даже то, что они чувствуют друг к другу, — Грей полагал, что навсегда запомнит эту неделю как ещё одну, лишённую времени интерлюдию между реальностью и бегством от реальности. Они рассеянно играли в маджонг. Они оставили шампанское и пили разбавленное вино или пиво. Каждое утро они по часу проводили в вестибюле, пока горничная убирала их комнату.

В последний день они почти не покидали комнату, и незаконченный рисунок Грея более или менее ухватил настроение: Зелле, в профиль сидящая за туалетным столиком, глаза устремлены на пустой стакан, холодный вечерний свет, волосы ещё не прибраны. Даже воздушный налёт, казалось, не мог разорвать чар. Они ели сандвичи, пили бургундское, потом лежали в темноте очень тихо, слушая дыхание друг друга.

Утром, пока ждали такси, они сказали друг другу несколько прощальных слов. Было холодно, назревал дождь. Хотя он просил её остаться в постели, она настояла на том, чтобы проводить его до каретного двора. Улицы были пустыми, если не считать ранних продуктовых фургонов.

   — Наверное, мы можем переписываться, — сказала она.

   — Да, мы можем переписываться.

Как будто письмо от воина с фронта могло иметь какое-то значение.

   — В любом случае мне нужно будет чем-нибудь себя занять. Пока я пребываю в этом... преддверии ада.

Он отбросил её волосы, чтобы поцеловать в лоб:

   — Я хочу, чтобы ты оставалась в Амстердаме.

   — Ну, Ники, я не могу себе представить...

   — Нет, послушай меня. Возвращайся в Амстердам. Живи со своей дочерью, живи с тем бароном, но только держись в стороне от войны.

Она отпрянула от него, засунув руки в карманы пальто, глядя через пустые улицы.

   — Что ты хочешь сказать?

Он подошёл ближе, но не прикоснулся к ней.

   — Есть люди, которым может быть отвратителен твой образ жизни... которые могут не доверять твоим мотивам.

   — Какие люди?

   — Не знаю... Чарльз Данбар.

Она улыбалась. Это была кокетливо-скрытная улыбка, похожая на улыбку ребёнка, перехитрившего своих родителей.

   — О, Христа ради, Ники. Чарльз ничего теперь не значит.

   — Нет, значит. Смотри, игра теперь другая, условия её переменились. Все идиоты на руководящих постах.

   — Неужели и Чарльз Данбар? Не может быть, Ники.

   — Только держись от всего этого подальше, хорошо? Только держись подальше.

Позднее, когда прибыло такси, было более основательное прощание, с долгим поцелуем и несколькими прошёптанными нежностями. Она просила его поберечь себя и стараться быть в тепле, писать и не быть несчастным — всё говорило о том, что она всё ещё не имела понятия о войне. Совсем не имела. И это беспокоило его.

Менее чем через две недели после его возвращения на фронт он оказался среди атакующих в северном Камбренском клине. Это была одна из тех стычек начала зимы, которые никто и не вспомнит. Она началась с обстрела, цель которого была обработать огнём германские окопы и разрушить проволочные ограждения. Большая часть снарядов оказалась шрапнелью и, следовательно, пропала чуть ли не впустую. Вслед за обстрелом большинство из солдат двух батальонов покинули свои окопы и побежали на ничейную землю. Германцы ответили шестью уцелевшими пулемётами и разнесли их в куски.

После ужасной неразберихи у проволочного заграждения Грей повёл два взвода по промокшим склонам под перекрёстным огнём, загонявшим их в воронки от снарядов. Днём он распределял морфий и время от времени швырял гранаты. К сумеркам вернулись выжившие, не в панике, а флегматично оцепеневшие, будто с футбольного матча. Разрывающаяся шрапнель отняла ещё несколько жизней. С некоторым удовлетворением на передовых позициях восприняли весть о том, что умер особенно гнусный лейтенант — очевидно, от сердечной недостаточности, после того как осколок снаряда задел его шею.

К концу года война выродилась в вялую резню, и разочарование начало расти по всему Западному фронту. Одна наступательная операция за другой проваливались, и командующие офицеры не могли смыть с себя позор, ибо им не удавалось сдвинуть дело с мёртвой точки. Какое-то время было много разговоров о первоклассных канадских частях и определённых тактических изменениях. После ещё одной заглохшей наступательной операции казалось: все заговорят о предателях и шпионах — традиционное извинение военной некомпетентности.

Что касается Грея, он думал о Зелле, невзирая на холод, грязь, воронки от снарядов, на тела убитых и на кровь.