Воспоминания Грея о той ночи возле Сены не вполне сходились с воспоминаниями Данбара. Да, было холодно, дул ветер сквозь порванные в клочья рекламные листы; и да, они ели моллюсков, пока пианист вяло играл ноктюрны. Но Грей скажет ещё, что Данбар был идиотом с гнуснейшей высокомерной самонадеянностью правящего класса.

И всё же в докладе Данбара содержалась правда: Грей действительно ожидал именно такой встречи с кем-то из Лондона. Он ожидал её более месяца, каким-то образом чувствуя, что Зелле опять близка. И они действительно первоначально встретились возле Контрескарпа, где абсент был скверным и сигареты дешёвыми. И да, это была холодная ночь.

И Данбар слегка походил на жабу. Грей увидел его сначала из дверей кафе. Тот сидел спиной к стене, может быть, именно так, как ему велели сидеть. На столе разложена газета, французская, которую он мог прочесть лишь с большим трудом. Возможно, поскольку официанты по-прежнему игнорировали его, ничего другого на столе не было.

   — Я не думал, что вы придёте, — начал Данбар.

Грей пожал плечами:

   — Почему я не должен приходить?

   — О, я не знаю. Причины очевидны.

Наконец появилась официантка, довольно непримечательная.

   — Интересно, знаете ли вы, что я здесь делаю? — сказал Данбар. — Почему я хотел с вами поговорить?

   — Ваша телеграмма даёт какое-то представление.

   — Тогда я полагаю, вы сообразили, что сейчас я работаю на фирму, на ту фирму, с которой вы сотрудничали в деле Михарда. Я с ними уже восемнадцать месяцев. Это совсем неплохая компания.

Грей не смог удержаться от улыбки.

   — Фирма? Это так называется? Фирма?

   — Ваш предыдущий опыт, Николас, не является типичным. Совсем не типичен.

   — Я уверен.

   — То, чего мы хотим сейчас, соглашение совсем иного рода. Действительно, я думаю, это займёт всего около трёх дней.

   — Где?

   — В Берлине.

   — Отвали, Чарли.

Принесли абсент, явно гнусное питьё в залапанных стаканах. Данбар, однако, выпил его, чтобы не выглядеть иностранцем.

   — Она живёт с Рудольфом Шпанглером, если вы ещё не догадываетесь. Она написала вам письмо. Я не могу в точности рассказать, как я получил его, но могу показать его вам, если захотите. Важно то, что она хочет вас видеть. Я имею в виду, по-настоящему хочет вас видеть.

   — Что насчёт Шпанглера?

   — О, что ж, в этом вся суть.

Затем подошло время сигарет, ужасной алжирской марки, которые Данбар также принял, не показывая отвращения.

   — Проблема на самом деле довольно проста, — сказал Данбар. — Увлечение Шпанглера подвело его близко к краю, но мы не знаем, насколько близко. Она стоила ему кучи денег, которых он не имеет, и она почти что ввергает его в неприятности с его начальством... которому, между прочим, она нисколько не нравится. Но вопрос, как извлечь из этого пользу? Как на самом деле довести всё до разумного конца?

   — Когда мне ехать? — спросил он.

   — Скоро. Но, по-честному, Ники, всё, что мы хотим от вас, чтобы вы приняли приглашение. Вот и всё. Провести несколько часов, болтая с нею, выпить с Руди. Именно это. Я клянусь, это всё, что надо. Приехать в пятницу, уехать в понедельник. Ей-богу!

Зелле однажды сказала, что нужно принимать Бога как нечто непознаваемое, иначе говоря, совершенно разочаровывающее.

   — А где будете вы?

   — В посольстве в Берлине. И нам нужны только ваши впечатления. Ваши оценки профессионального положения Шпанглера, ваши наблюдения о природе их взаимоотношений, эмоционального состояния и так далее. Я полагаю, мне следует добавить, что мы готовы заплатить... довольно хорошо, если вам угодно.

Ему требовался глоток свежего воздуха, и к тому же его мутило от вида пьяных у цинкового прилавка. Поэтому они вышли на улицу и стали прогуливаться. Как и сказал Данбар — они прошли через окоченелые толпы, и ветер дул им в спину. Довольно долго они молчали, просто шагая вдоль бетонной набережной, где звуки были более реальными, чем очертания предметов в темноте: бутылка, гонимая ветром по тротуару, шумящая в отдалении баржа, кашель курильщика.

   — Прежде чем вы дадите мне тот или иной ответ, я думаю, вы должны понять, что в этой истории есть доля личного, — наконец сказал Данбар. — Очень личного.

   — О чём вы говорите?

   — Мы не должны игнорировать тот факт, что Маргарета в опасности, в настоящей опасности. Я. имею в виду, что Шпанглер в лучшем случае будет держать её в своей власти до тех пор, пока ад не замёрзнет. В худшем — она станет расхожей пешкой в очень грязной игре. Я, конечно, не предполагаю, что департамент этим озабочен, но вы и я имеем определённую ответственность в отношении этой женщины, не так ли?.. Ну, разве нет?

Дальнейший отчёт Данбара не был особенно аккуратным, поскольку закончили они разговор в каком-то стоящем у воды бистро, месте не слишком благопристойном. И разговор не выглядел особенно занимательным. Данбар говорил исключительно о себе, в то время как Грей тихо надирался до тошноты. Был, однако, один момент, относительно которого Данбар оказался достаточно точен. Главная причина, заставившая Грея принять работу, — непреодолимое влечение, рождённое страстью.

Как и прежде, всё начиналось в одиноком деревенском доме в нескольких милях от города. Грей прибыл дневным поездом и обнаружил, что Данбар уже ждёт его на станции. Под пыльными тополями стоял мрачный шофёр, жилистый, мускулистый парень с изрытым оспинами лицом и пустыми глазами боксёра. Данбар представил его как Сайкса и по какой-то причине, казалось, гордился им.

Они ехали в машине около часа, прежде чем прибыли в деревенский дом. Тот стоял в неглубоком овраге. По склону тянулись яблоневые сады, под ними — вспаханная под пар земля. Когда они вышли из машины, хлопок двери поднял в воздух стаи дроздов из папоротника. Вот тогда в первый раз Грей увидел улыбку Сайкса.

Деревенский дом был маленьким, в два этажа, с крытой соломой крышей. Пол из голого камня, сухая гниль разъедала стены, мебель подпорчена насекомыми и отсутствием ухода. Спальня Грея, однако, оказалась приемлемой, оттуда прекрасно вырисовывалась кипарисовая рощица и нечто похожее на разрушенную церковь. Примерно после двух часов появлялся Сайкс с чаем, который они выпивали в теплице, ещё одной сырой комнате, пахнущей кошками.

Саузерленд прибыл в сумерки. Грей сначала увидел его из окна второго этажа: фигура в макинтоше, трость с наконечником на вымощенных плитах. Они встретились на лестнице.

   — Я полагаю, что у вас есть всё, что вам нужно? — Он улыбнулся.

   — Да, спасибо.

   — А ваша комната?

   — Комната великолепна.

   — Не слишком. Эти старые места...

   — Она великолепна.

   — Что ж, если вы захотите чего-нибудь, всё тут же будет.

   — Спасибо.

На этом разговор более или менее исчерпался, и они замолкли, разглядывая друг друга.

Официальный инструктаж начался тем же вечером. Кресло с подголовником принесено из оранжереи, масляная лампа — из холла. Сайкс разжёг огонь, используя набивку софы как трут. Дерево затлело, но не занялось по-настоящему. Саузерленд начал обсуждение, но сказал мало из того, что не было бы сказано прежде. Шпанглер близок к краху — накапливающиеся долги, заброшенные обязанности, посвящение себя женщине, которую его коллеги считают потаскушкой.

Данбар добавил, что Шпанглера также видели слишком много пьющим, что, определённо, не заведено в его кругах. А покуда вокруг кружило с полдюжины волков, только и ждущих, чтобы присвоить себе его сеть.

   — Это всегда так бывает, — сказал Саузерленд. — Николаи поощряет соревнование среди своих подчинённых. Его Третий отдел — гадючник. Тем не менее не стоит недооценивать Шпанглера.

Что касается Зелле, она вроде бы жила тихо в обширных апартаментах над парком. Её вечера были наполненными, но днём, казалось, она не знала, как потратить время: скакала в одиночестве по утрам, немного танцевала в дневные часы. Время от времени её видели в Национальной галерее, но всегда одну и, как правило, возле модернистов.

Вы должны быть нашими глазами, говорили они Грею. Также, возможно, и нашим посыльным, но главное — нашими глазами. Он должен был особое внимание уделять деталям. Сколько Шпанглер выпил данной ночью? Озабочен ли он из-за денег? Из-за своей работы? Выглядит ли ожесточённым в отношениях со своими коллегами? Не кажется ли он даже испуганным?

Многое, сказали они, без сомнения, прояснится из разговоров с Зелле, и поэтому Грей должен как можно больше времени проводить с ней.

   — С вами, по крайней мере, она всегда была искренней, — сказал Данбар, — поэтому самое важное — направлять беседы в соответствующее русло.

Они подчеркнули важность того, что ему предстоит сделать. Они сказали, что, невзирая на то что задание выглядит незначительным, в подобных заданиях — суть разведки. Они сказали, что хороший шпион всегда ценит прозаическое общение, собирая мелкие факты и впечатления до тех пор, пока не достигает понимания целого. Они сказали, что умный шпион не ворует сведения, а, скорее, вступает в дружбу и наблюдает.

Была почти полночь, когда они наконец закончили. Сайкс вновь появился с подносом, на котором стояло бренди, и опять исчез. Огонь потух, а ветер поднялся. Периодически слышался звон часов то в одной, то в другой части дома, все шли неточно. Сейчас, однако, было тихо.

   — Полагаю, нам надо сворачиваться, — сказал Данбар. — Первый поезд уходит довольно рано.

Грей посмотрел на него:

   — Поезд?

   — В Берлин.

Саузерленд добавил:

   — Да, это верно, Ники. Действительно, завтра.

Грей пожал плечами:

   — Очень хорошо, завтра.

Он поднялся по лестнице не оборачиваясь. Вдоль коридора тянулись гобелены с цитатами из Библии и старой гравюрой Шантильи. К двери его комнаты было прибито распятие, ещё одно — над кроватью... Зелле говорила, что Христос-спаситель далеко не так интересен, как Шива-разрушитель. Не старалась ли она просто шокировать его?

Он запер дверь, задул свечу и лёг в постель, не раздеваясь. В коридоре слышались шаги Саузерленда или Данбара. Затем только звуки грызунов в стенах. Он встал и задёрнул шторы, лёг и закрыл глаза. Но это было бесполезно... Она находилась уже слишком близко.

Коридор был тёмен, хотя снизу шёл свет. Когда он спустился, то увидел Саузерленда, сидящего в кресле с подголовником. В тот момент он напомнил куклу, слепленную из воска, завёрнутую в пальто, недвижную перед шахматной доской, шахматные фигурки из слоновой кости чуть бледнее его рук.

   — Не можете уснуть?

В ответ Грей неопределённо пожал плечами. И потянулся к кувшину с бренди.

   — Где Данбар?

Саузерленд кивнул в сторону лестницы и спален:

   — Чарльз, кажется, сегодня более удачлив, чем вы и я.

Здесь тоже шуршали грызуны, мыши в стропилах или, может быть, крысы, запахи же были явно человеческими: подгоревшего мяса, кислой капусты, пота.

   — Я искренне рад, — сказал Саузерленд, — что вы спустились вниз. Я хотел иметь возможность поговорить с вами наедине.

   — О чём?

   — О Берлине. — Он взял ладью, медленно повертел её в руках. — На деле нам может потребоваться нечто большее, чем было упомянуто.

Грей прикурил сигарету, одну из сигарет Данбара, русской марки, которую прихватил раньше.

   — Что именно?

   — О, я не знаю. Стянуть письмо, может быть. Внушить мысль, помочь молодому Чарльзу сторговать дезертирство Шпанглера.

   — Вы серьёзно?

   — Да, если Шпанглер действительно сжигает мосты в Берлине, тогда, вероятно, следует показать ему дорогу в Лондон.

   — А если он не согласится на это?

Саузерленд улыбнулся, но глаза его по-прежнему сосредоточенно смотрели на красного коня, безнадёжно стоящего под ударом ладьи.

   — Что ж, возможно, нам придётся пересечь тот самый мост.

   — А как насчёт Зелле?

   — Насчёт неё?

   — Что будет с нею в этой игре?

   — О, я не знаю. Я бы оставил её вам.

Грей покачал головой:

   — Я не могу управлять ею. Я не знаю, что сказал вам Данбар, но я не могу управлять ею.

Саузерленд раздумывал, не пойти ли королевской пешкой.

   — Я понимаю. Всё же всегда что-то можно сделать.

Раздался бой неточных часов, затем молчание. Саузерленд, казалось, был зачарован красным конём, угрожавшим ферзю.

   — Это моя мечта... провести герра Шпанглера на верёвке по улицам Лондона. — Затем, возобновив атаку слоном: — Вы знали, что Энтони Кравен был моим другом?

Грей покачал головой.

   — Он был моим крестным отцом, моим учителем.

   — Мне очень жаль.

   — Не то чтобы я мстителен, но один Бог знает, как бы мне хотелось взять Шпанглера. — Его руки сжали две белые пешки. — Между прочим, вы не будете там одиноки. Сайкс прикроет ваш тыл. И как вам известно, мы с Чарльзом всего в часе езды от вас. Поэтому вам не следует волноваться.

Грей опять взялся за пиво:

   — Что, если Шпанглер примется играть нечестно, как известно, он так и делает?

   — Я же сказал вам, там будет Сайкс. Он и в самом деле чрезвычайно способный молодой человек.

   — Что, если Шпанглер помнит меня с того вечера — с Михардом?

   — О, я не думаю, что он почувствует связь. Восемь лет, знаете ли...

Они не пожелали друг другу доброй ночи. Грей прикончил своё пиво и двинулся обратно к лестнице. Он уже почти достиг лестничной площадки, когда его тихо окликнул Саузерленд.

   — Между прочим, вы делаете это ради женщины?

Грей обернулся и посмотрел на него:

   — Это важно?

Саузерленд пожал плечами:

   — Вы знаете, Чарльз одержим той же страстью. Это у вас выражается по-разному, но в целом одержимость такая же. Боюсь, я не вполне понимаю вас... но вообще-то я видел её только на фотографии.

Поздней ночью он вновь услышал, как Саузерленд рыщет по коридорам, должно быть, в поисках ещё одного страдающего бессонницей, чтобы встретиться с ним за шахматной доской. К рассвету, однако, стало вновь спокойно, и Грей даже увидел сон о ней.

Они уехали утром, когда ещё было темно. По дороге на станцию Данбар обсуждал процедуру связи, затем удалился в комнату ожидания, чтобы дождаться следующего поезда. Путешествие запомнилось Грею прежде всего из-за обилия садов, насыщенных всеми оттенками зелёного цвета, и великолепных открытых лугов. Вместе с тем он станет вспоминать, как постепенно, с изменением пейзажа и угасанием дня, мысли о Зелле захватывали его и возвращали к реальности. В поезде ехали немецкие солдаты, коммерсанты из Парижа, женщины, возвращавшиеся после отдыха. Но по-настоящему почти все фигурки были сметены с доски — и в конце концов значимой была эта одинокая дуэль между двумя пешками, неуклонно перемещающимися в сторону ничейной земли.