Досье Данбара — небольшие башни из коричневых или тёмно-жёлтых папок, связанных красной бечёвкой и скреплённых чёрной липкой лентой. Здесь, должно быть, таились тысячи отдельных записей, некоторые очень интимные, некоторые даже непристойные. Пометки Данбара — на полях донесений. Фотографии рассеяны повсюду.

Изначально существовало намерение вести именно хронику отношений танцовщицы со Шпанглером, но на самом деле наиболее ранние записи опережают их мадридскую встречу на несколько месяцев. Первые сообщения касаются её переездов в октябре 1913 года, в относительно спокойный период. После двукратного появления в «Ла Скала» в Милане (однажды в роли Венеры в «Вакхе и Гамбринусе» Маренко) она вернулась к размеренной жизни, в Нёйи-сюр-Сен. Она держала конюшню с лошадьми, и её часто видели верхом в белом или коричневом костюме для верховой езды в аллеях Булонского леса. Она работала над тремя яванскими танцами и списалась с Сергеем Дягилевым[30] относительно совместного с Нижинским[31] представления в Монте-Карло. Известно было также, что она спала с несколькими мужчинами, включая Николаса Грея.

Досье Данбара содержит копию её прощальной записки Грею: две вымученные страницы, написанные накануне её отъезда в Мадрид. Тон записки явно оптимистичен — она полна энтузиазма, поскольку после долгого перерыва опять будет выступать, и именно в Мадриде, где её всегда любили. Конечно, тут нет никакого упоминания о Шпанглере: едва ли она знала, что он её ждёт.

Согласно досье Данбара, Шпанглер подошёл к ней в Мадриде, в вестибюле отеля «Рид», утром, на третий день после её приезда. В действительности это был вечер, приблизительно восемь часов, и, скорее всего, он встретил её не в вестибюле, а в патио[32]. И ничего похожего на полную слёз встречу. Он просто сделал шаг из темноты и окликнул её. На первой странице газеты, зажатой у него под мышкой, была её фотография. Какое-то мгновение она не узнавала его. Волосы его казались светлее, чем она помнила, цвет лица немного темнее.

Его появление, как и прежде, было как бы случайным.

   — Как поживаешь, Маргарета? — Сначала на немецком, потом на английском. — Да, как поживаешь?

Она пожала плечами, теребя лист пальмы, торчащей из кадки:

   — Какая неожиданность.

   — Надеюсь, приятная?

   — Да.

Они подошли к краю патио, там росли самые высокие пальмы, чёрным рельефом выделяющиеся на фоне неба. Он ещё не прикоснулся к ней, но упорный взгляд его глаз казался вполне осязаемым.

   — Как ты отыскал меня?

Он улыбнулся, помахав газетой:

   — Не слишком сложно.

   — А что ты делаешь здесь?

   — Как получится. Хотя в настоящий момент у меня перерыв между занятиями, и я надеюсь поговорить.

Газоны внизу были белыми от росы. Полумесяц тоже был белым.

   — Мне недоставало тебя, — внезапно сказал он.

Она отвела взгляд, слегка улыбнувшись:

   — Я уверена.

Он провёл костяшками пальцев по её щеке, затем пальцем по яремной вене:

   — Видишь ли, Париж для меня невозможное место. Кроме того, говорили, что ты кого-то нашла. Биржевого маклера.

Она вновь улыбнулась, обрывая свисающий пальмовый лист:

   — Да, биржевого маклера. Чрезвычайно деликатного биржевого маклера.

   — А сейчас?

   — А сейчас я изучаю альтернативы.

   — Какого рода?

   — Под стать мне.

Среди листьев прятались птицы, и кот неподвижно сидел на стене. Если посмотреть, то и Шпанглер был похож на гладкого уличного кота.

Она пропустила его волосы сквозь пальцы:

   — Это другое дело.

   — Тебе не нравится?

Она пожала плечами:

   — А где твой мундир?

   — Замечательный вопрос.

Она взяла его руку, чтобы рассмотреть шрам, бледный кружок между большим и указательным пальцами:

   — А как получил это?

   — Открывал бутылку с шампанским.

   — Для женщины?

   — Для жены генерала.

   — Тогда где твоя медаль?

   — Это не сочли настоящей опасностью. Пообедай сегодня со мной.

Она покачала головой:

   — Меня уже пригласили на сегодняшний вечер.

   — Мужчина?

   — Может быть.

   — Избавься от него.

Они замолчали, пока его глаза продолжали исследование. Затем внезапно возвращаясь к сути:

   — Маргарета, мне бы хотелось увидеть тебя сегодня вечером. Очень бы хотелось.

Она хотела отодвинуться, но его глаза притягивали её.

   — Я сказала тебе, не сегодня...

   — Сегодня. — И он поцеловал её. И снова обхватил её за талию, сдавливая грудь через кринолин.

По досье Данбара, Зелле не догадывалась о существовании групп наблюдения, а если Шпанглер знал о них, то не стал бы обсуждать это с нею. Вновь — ошибка... Данбар был, кроме прочего, любовником, и жертвой, и новичком в секретной жизни...

Середина ночи, они лежали вместе уже долго. Чуть раньше поднявшийся ветер взбудоражил её, встревожил шелестом пальм. Воздействие на неё Шпанглера всегда было тоже будоражащим, неконтролируемым, и это было частью очарования.

   — Я хочу пить, — сказала она ему.

В ведре со льдом стояло выдохшееся шампанское, на журнальном столике — вермут. В вазе лежали нетронутые шары дынь и нитка жемчуга, которую он подарил ей в тот день.

Вода из-под крана имела слабый привкус стали. Она поставила стакан и пошла к окну. Тени на стене приняли её очертания.

   — Ты чего-нибудь хочешь?

Он покачал головой, протягивая руку:

   — Только тебя.

Она улыбнулась и двинулась дальше к окну. Его тень на противоположной стене слегка напоминала птичью — журавль или ястреб? Кончик его сигареты вполне мог бы быть горящим глазом. Но её внимание привлекла фигура на площади внизу... юноша или худощавый мужчина в чёрном.

   — Ты знаешь, что там кто-то наблюдает?

Он погасил сигарету, затем прикурил новую:

   — Значит, ты заметила.

   — Кто он?

   — Трудно сказать.

   — Чего он хочет?

   — Меня.

Она опустила занавеску и посмотрела на него:

   — У тебя неприятности?

Он поднялся с кровати и подошёл к ней:

   — Не совсем.

   — Тогда почему они следят за тобой?

Он бросил сигарету в стакан с водой, затем скользнул рукой под её халат, пальцем обводя вокруг соска.

   — Потому что это игра.

Она ухитрилась увернуться от него, пересекла комнату и встала на колени на диване. Она почувствовала, что он смотрит на её бёдра, на её затвердевший под тканью халата сосок. Она покачала головой, прижав диванную подушку к груди.

   — Мне не нравится это, Руди. Это пугает меня.

Он улыбнулся своей сдержанной улыбкой:

   — Не бойся. Они следят за нами, мы следим за ними... игра.

   — Кто посылает их?

   — Трудно сказать.

   — Они англичане?

   — Возможно.

   — Французы?

   — Я думаю, более вероятно, что англичане.

   — Тогда это политическое дело, да?

   — Да, ты можешь считать, политическое.

   — Что ж, мне это не нравится. Не нравится.

Он опять подошёл к ней, но только чтобы взять её за руку, откинуть выбившийся локон от её глаз. А она подумала: я считаю это своей слабостью, как бы болезнью, и ничего никогда не изменит этого...

   — Маргарета, я хочу, чтобы ты выслушала меня очень внимательно. — Как будто его голос всегда не гипнотизировал её. — Они ничего не сделают с тобой, ничего не сделают с нами. Они просто играют в детские игры. Ты понимаешь? Они просто действуют, исходя из своих фантазий.

Словно дети не играют в убийства, словно фантазии не требуют осуществления.

После полуночи он вывел её вновь на улицы — сонные улицы, наполненные запахом вспучившейся краски и перекрученного железа. Она не видела мужчин, наблюдавших из дверных проёмов и окон.

Отчёт Данбара с его зловещими разделами не содержал никаких слов об искренней любви, о его привязанности или её нуждах. Данбар, кроме всего прочего, не то что сообщить, но и не смог бы перенести этого.

Шпанглер подождал ещё неделю, затем предложил ей вернуться с ним в Берлин, сказав так, словно эта идея только что пришла ему в голову: «Поживи со мной в Германии, по крайней мере до лета».

Было уже поздно. Его руки обвились вокруг её обнажённой талии. Его голова покоилась у неё на животе. С первой совместной ночи их связь казалась ей сном... приключением, оторванным от основного потока реальной жизни.

Она пробежала пальцем по его боку:

   — О Боже, что мне делать в Берлине?

   — Танцевать. Ты можешь танцевать в Винтер-Гартене!

   — Они никогда не наймут меня.

   — Разумеется, наймут.

Она выскользнула из его объятий и потянулась к пеньюару:

   — Но я никого не знаю в Берлине.

Он улыбнулся:

   — Ну и что с того? Узнаешь.

   — У меня обязательства в Париже.

   — Отложи их.

Она пересекла комнату, приближаясь к продолговатому зеркалу. Ранее она оставила слабый кровоподтёк на его плече. Сейчас она заметила частички кожи у себя под ногтями.

   — Где я буду жить?

   — Где захочешь.

   — Возможно, на Фридрихштрассе... — Она взяла щётку для волос и опустилась в кресло. Он тоже наградил её набольшими синяками. — Когда мы поедем?

   — Завтра, может быть, послезавтра.

   — Поездом?

   — Морем.

   — Что, если ты не сможешь добыть мне ангажемент в Винтер-Гартене.

   — Тогда ты будешь танцевать в «Метрополе». — Он вылез из постели и подошёл к ней, положил руки ей на плечи. — Маргарета, я хочу, чтобы ты была со мной.

Она отложила щётку, поставила локти на журнальный столик. Его отражение в зеркале казалось более пленительным, чем её собственное.

   — Мне нужно будет послать за некоторыми вещами в Париж. Я, вероятно, не смогу удовлетвориться только тем, что у меня есть.

Он поцеловал её в шею.

   — А ещё мне понадобится студия. Большая студия.

   — Она у тебя будет.

   — И пианист. У меня должен быть пианист.

Он наклонился, чтобы поцеловать её снова, и шепнул:

   — Я найму тебе целый оркестр, если ты пожелаешь.

Она будет говорить о Берлине как о капризе, требовавшем осуществления. Хотя они прибыли на корабле из Виго, через Гамбург, она будет утверждать, что вошла в город через серо-голубые глаза Рудольфа Шпанглера. Она будет рассказывать о том, как её принимали в доках, и о последовавших статьях в газетах.

Да, она жила на Фридрихштрассе с виднеющимися поверх ограды яблонями. Да, она подписала контракт на представление в «Метрополе». И всё же это были самые романтические дни. Он продолжал осыпать её дарами, некоторые из них были очень дорогими. Она, говорили, стоила ему небольшого состояния — одежда вместе с зимними мехами из Санкт-Петербурга, были ещё и карточные долги. Единственной заботой Шпанглера, или так выглядело, было — счастлива ли она.

Была ли она счастлива?

Осталось письмо от той зимы в Берлине: четыре написанные от руки страницы от Зелле Николасу Грею. Берлин, писала она, мрачный, с постоянным дождём и тёмными небесами. «По вечерам по всей Тауентцинштрассе звучит музыка, в дневные часы я часто читаю... Шелли, Бальзака и других, ты помнишь. Мы надеемся отправиться в апреле на север, возможно, до Балтики».

Затем шли страницы, касающиеся её профессиональных успехов, и ещё одно замечание мимоходом о Шпанглере. Возможно, между строк он увидел след неудовлетворённости, но пока едва заметный. И вдруг, будто бы эта мысль пришла ей в голову внезапно, она пригласила Грея посетить её в Берлине. Тут не было и намёка на сексуальное желание. Создавалось впечатление, что ей просто нужен друг, кто-то, с кем можно поговорить, пока Шпанглер занят. Кто-то, чтобы составить ей компанию в трудные времена. Конечно, он понял. Он всегда понимал.