Обычно она принимала любовника по вечерам, чаще всего ожидала его у окна, из граммофона раздавалась музыка Шопена. Отсюда далеко была видна Находштрассе, на которой отражались силуэты большого Берлина, ярко выступавшие на фоне неба. Если не считать этих кратких встреч, её пребывание в этом городе было окрашено скукой.

Её любовником был состоятельный юнкер по имени Кирперт. Они встретились в Мадриде, случайно оказавшись за одним обеденным столом. Он был женат на красавице венгерке, но его всегда будут вспоминать как шикарного лейтенанта Маргареты лета 1907 года: они не таясь прогуливались по Фридрихштрассе или вместе отправлялись на манёвры императорской армии в Силезии. Время от времени их даже видели в кабаре и мюзик-холлах с друзьями по театру. Но тайны ночей их любовной связи хранила комната Маргареты.

Как правило, он прибывал в половине девятого вечера по понедельникам и вторникам. Входил без стука. Потакая его фантазиям, Маргарета надевала нечто вызывающее воспоминания о Востоке: голубое кимоно, соскальзывающее с плеча, волочащийся шёлк, свободно сколотый у талии.

Первый поцелуй был обещанием и поддразниванием, её язык проскальзывал между его губ и быстро ускользал. После шампанского или коктейлей на балконе она обычно ставила на граммофон другую пластинку. Он предпочитал медленную любовную игру. Долго лежал, развалясь на диване при свете ламп. Любил, когда она сидела, откинувшись, печальная и пассивная, пока он обводил пальцами её грудь, гладкую равнину её живота. В ответ она обычно закрывала глаза, чуть подрагивая, словно спящая чайка. Иногда проходил час, прежде чем он полностью раздевал её.

Фактически он был владельцем дома, но спальня оказывалась её царством. Там стояли зеркала в рамах вдоль дальней стены, и она любила наблюдать, как он освобождается от своей формы, разглядывала жёсткие углы его бёдер, белый сабельный шрам вдоль ключицы. Она видела, как едва заметно меняется выражение его глаз, когда он укладывал её на кровати.

Он медленно подходил к ней, она лежала не двигаясь, стискивая простыни или холодную бронзу кровати. Он входил в неё нежно, шепча по-немецки, а она отвечала на английском или голландском. Время от времени он называл её своей пленницей, стискивал зубы и сильно сжимал её запястья... затем вновь бывал нежен, почти боязлив.

Потом они лежали в темноте, слушая звуки улицы: шелест каштанов под ветром, стук проходящего фургона, вскрики полуночников-студентов. Они обменивались случайными фразами и уже спокойными ласками. Обычно после всего его тянуло к простым удовольствиям. Его сигареты, сделанные по особому заказу, импортировались из Анкары. Она набрасывала халат, напоминающий змеиную кожу, зелёный, с узором из лилий.

   — Я одержим тобой, — говорил он ей. — Даже когда мы врозь, я чувствую себя одержимым.

   — Дорогой, но это только иллюзия. Любовь — только иллюзия.

   — Иллюзия? Обманчивая, волнующая иллюзия?

   — Верно.

Он прижимал руку к её груди или поворачивал её лицо к свету и говорил:

   — Но это не иллюзия, Маргарета. Это — реальность.

Если у него не было других дел, он обычно оставался до рассвета, засыпая возле неё или поигрывая её волосами. Руки у него были длинные и мускулистые, и она любила наблюдать, как они скользят по её коже.

Перед тем как уйти, он всегда целовал её в дверях, обхватив за талию и заставляя раздвинуть губы. И конечно, он всегда оставлял халат распахнутым, спадающим: она выгибала спину, и соски её слегка вдавливались в его военную форму — настоящий солдатский поцелуй.

Обычно после того, как он уходил, она, медленно пропуская волосы сквозь пальцы, плавно двигалась обратно к зеркалу на туалетном столике. Вероятно, она выбрала эту квартиру из-за её зеркал, расположенных так, чтобы всегда можно было видеть в них своё тело.

Иногда она целый час проводила, рассматривая на нем следы пальцев своего любовника, прослеживая малейшие изменения после доставившей удовольствие ночи. Вскоре она начнёт беспокоиться из-за своего возраста, но сейчас ещё живо было ощущение молодости и красоты...

Для неё это были безмятежные дни — одинокие утра в Тиргартене, синие вечера на Ландвер-канале. Если не считать Кирперта, у неё было только несколько случайных друзей, поэтов и музыкантов из «Романише кафе», одна или две знакомые женщины-соседки. Композитор Жюль Массне встретился с ней, чтобы обсудить будущий балет, так же как и хореограф Кассио. Однако не было ни единого признака присутствия в её жизни Рудольфа Шпанглера в это время, в чём её обвиняли позже.

Она говорила, что прибыла в Берлин для репетиций, чтобы дебютировать в середине зимы в Вене. Зал был превращён в студию. В начале вечера наняли пианиста. На фотографии, по всей вероятности сделанной Кирпертом, она появляется в лёгкой, как паутина, вуали. Пальцы её переплетены высоко над головой. Руки и ноги темны по контрасту с серебряными браслетами.

Она четыре недели танцевала в Вене, соревнуясь за зрительское внимание с Мод Аллен и Айседорой Дункан[18]. Газеты описывали её как роскошную и высокую танцовщицу с гибкой грацией животного. Она возбудила горячие споры по вопросу, до какой степени можно быть обнажённым на сцене. Время отдыха она в основном проводила с Кирпертом, но роль, отведённая ему на публике, была такой же, что и всех, кто находился в её свите: почти раболепное поклонение. Его часто видели ожидающим её за кулисами или покупающим шампанское, пока она беседовала с обожавшими её почитателями. Она знала, как угодить и как воспламенить. Если не действовало одно, в ход шло другое средство.

Происходили неизбежные скандалы, в основном из-за дюжины молодых людей, которые являлись после каждого представления. И всегда было одно и то же: скучный обмен мнениями в шумном номере отеля «Бристоль», одежда, кинутая где попало, тарелки с недоеденной закуской на столике на колёсах.

   — Возможно, ты расскажешь мне о нём, — обыкновенно начинал Кирперт.

   — О ком рассказать, дорогой? — не поворачиваясь от окна или не откладывая щётку для волос в сторону.

   — О том маленьком Поле.

   — О каком Поле?

   — С которым ты проговорила весь вечер... проговорила, не обращая на меня внимания.

   — Но, дорогой, это ничего не значит. На самом деле ничего.

   — Однако ты заставила его почувствовать обратное, Маргарета. В этом несчастье. Ты даёшь им всем почувствовать, что это важно. — Затем, наливая спиртное или прикуривая сигарету и опускаясь в кресло: — Меня это больше не устраивает, Маргарета. Просто не устраивает.

Она никогда не пыталась оправдываться в ответ, внимая молча гортанным гласным и твёрдым согласным. Она просто выжидала, пока придёт время лечь рядом с ним, и нашёптывала ещё больше нежностей: «Я люблю тебя, ты мне нужен», и тому подобное.

Занавес её последнего венского представления упал в середине января 1907 года. После краткого пребывания в Париже она со своим лейтенантом опять поехала на юг, в Марсель, и там поднялась на борт северогерманского ллойдовского парохода «Шлезвиг», направляющегося в Александрию. Был холодный день, дождливая среда.

Два духовых оркестра, соревнуясь, играли «Марсельезу» и «Санта-Лючию». Зелле осталась в каюте, сочиняя почтовые открытки влиятельным друзьям и краткую малозначащую записку Николасу Грею.

Египет — ещё одна её фантазия, запечатлённая на мутных фотоснимках, где Зелле позировала в тени пирамид и отдыхала под москитной сеткой. Некоторые постоянные жители — европейцы, позднее вспоминали жизнерадостную женщину верхом на верблюде, едущую через барханы. Время от времени её также видели в жилищах аборигенов, пытавшуюся заговорить с женщинами. Никто в точности не понимал, чего она хочет.

Из Египта они двинулись обратно через Афины в Рим, Цюрих и наконец — в Берлин. Там она вернулась в свою студию, работала с энтузиазмом над танцем, который потом назовёт «Роза». Кирперт продолжал встречаться с ней, в основном по понедельникам и вторникам. Его дары становились всё более экстравагантными — драгоценности, меха, яйцо Фаберже[19], но тем не менее дни эти больше не были днями романтического подъёма. Он по-прежнему прибывал в экипаже по вечерам и уходил пешком на рассвете. И хотя все считали её знаменитой и свободной, на самом деле она чувствовала себя пленницей и всё ещё отчаянно ждала мужчину, который уведёт её очень, очень далеко.

Она встретила его в пятницу белым утром в Тиргартене. Он появился из тумана в сизо-сером фланелевом костюме и в пальто нараспашку. Она услышала его прежде, чем увидела: неровные шаги по гравию, синкопическое постукивание трости. И внезапно — на дорожке впереди — молодой британский джентльмен.

Он был не особо примечательной внешности: человек, похожий на чучело медведя с пуговками-глазами. Его одежда была, однако, явно дорогой, и ей понравилась его представительная походка. Запах его духов она знала как будто прежде, но не могла припомнить откуда.

Он небрежно приблизился, в то время как она, оперевшись локтями на ограду, разглядывала нарциссы и гиацинты. Она подождала, пока он поравняется с ней, и заговорила тихо и попросту, не думая:

   — Я видела вас прежде, да?

Он кивнул, тоже ставя локти на ограждение:

   — Да, я уверен, что видели.

   — Здесь?

   — Да.

   — Тогда вы преследуете меня. — И она улыбнулась, но только слегка.

   — Полагаю, да. Хотя это не то, что вам кажется.

Она вновь улыбнулась загадочной постановке вопроса:

   — Говорят, ничто никогда не является таким, каким кажется.

Они стали прогуливаться, медленно приближаясь к кружку каштанов и железной скамейке под ними на лужайке.

   — На самом деле я видел, как вы танцуете. В Вене.

   — О, да? — удивилась она, словно никто никогда прежде не подходил к ней с этими словами.

   — Вы были великолепны, воистину ослепительны.

   — Благодарю, — сказала она своим самым холодным, самым церемонным тоном.

   — Итак, значит, на самом деле это совпадение. То есть я впервые увидел вас танцующей в Вене и теперь встретил здесь. — Он засмеялся, чтобы прервать молчание. — Кроме того, естественно, я просто хотел понять — вы это или нет.

Она замерла, удерживая его взгляд и придавая паузе многозначительность.

   — Да, это я.

   — Да, — ухмыльнулся он. — Это вы.

Они уселись на холодную скамью, его руки покоились на рукояти трости, её были скромно сложены на коленях. Туман, казалось, рассеивался, оставляя всё чуть ярче, чем прежде.

   — Меня зовут Данбар, Чарльз Данбар. — И он вытащил из кармана пиджака визитную карточку, чтобы подтвердить это, изящную, выполненную с хорошим вкусом визитную карточку с лондонским адресом.

   — А что привело вас в Берлин, мистер Данбар? — мягко спросила она, как бы проверяя на слух его имя.

   — Дело. Семейное дело.

   — Ничего чрезмерно скучного, я надеюсь.

Он ответил ей тоскливой улыбкой:

   — Инвестиции.

Повсюду вокруг них, казалось, сады пробуждались от голосов пенсионеров и детей. Ранний магический час прошёл, и город снова стал респектабельным.

   — Я в сомнении, смогу ли увидеть вас ещё раз...

Она мгновенно окинула взглядом его глаза-пуговки и его пухлые безволосые руки:

   — Что ж, это зависит от того, какие у вас намерения.

   — Пообедать!

Она улыбнулась ещё раз, поигрывая краем платья:

   — Обед — это ужасно серьёзно, вы так не думаете?

   — Тогда как насчёт завтрака?

Она прикусила нижнюю губу:

   — Да, на самом деле я более или менее занята в настоящее время.

   — Заняты?

   — С мужчиной.

   — О, я понимаю.

   — Но, возможно, вы мне назовёте ваш отель, и возможно...

   — «Эспланада».

Как это было и с другими занимавшими её воображение мужчинами, её первой реакцией на эту короткую встречу была невинная фантазия: она и Чарльз Данбар гребут в лодке по какой-то провинциальной реке, он в белом фланелевом костюме и шляпе-канотье, она в розовато-лиловом кринолине. После вина и заливного цыплёнка они возвращаются в его коттедж, построенный в подражание тюдоровским, — она и её прекрасный англичанин с его привлекательными иностранными инвестициями.

Не считая этих грёз, её голова была занята в основном праздничными раздумьями. Она размышляла, каково быть любимой славным неприметным юношей. Или представляла, каково будет провести ночь в «Эспланаде». Однажды она даже обнаружила, что медлит в Тиргартене, надеясь увидеть его вновь, — не то чтобы она знала, что сказать ему, особенно теперь, когда господин Кирперт всё ещё оплачивал её счета.

Кирперт появился во вторник, обыкновенный скучный берлинский вторник. Он прибыл в начале вечера, распространяя запах пива и духов своей жены. Небо к тому моменту очистилось и было будто воронёное. Вновь их голоса стали плоскими и невыразительными.

   — Ты хорошо себя чувствуешь? — спросила она. — Ты выглядишь усталым.

Он и в самом деле выглядел почти мертвецом, серо-бледным, с тёмными кругами под глазами.

   — Это — нервы. У меня нервы в плохом состоянии.

   — Да, но ты знаешь, что при этом рекомендуется какао. Я сварю тебе немного замечательного какао.

Он хмыкнул, отмахиваясь от неё:

   — Лучше дай мне бренди, Маргарета. И побольше.

Она, не глядя, дала ему бренди в грязном стакане и уселась у его ног на полу. В лучшие дни они были способны просиживать так часами, пока Кирперт не напивался до беспамятства.

   — Я сегодня получила письмо, — небрежно сказала она. — От моего агента.

Он бросил на неё взгляд, который она знала и прежде: «Твои личные дела меня мало интересуют».

   — Идут переговоры об ангажементе.

Он промямлил что-то в ответ, но явно нельзя было быть менее заинтересованным.

   — На самом деле, я думаю, они хотят, чтобы я снова танцевала в Мадриде. — Это было не вполне правдой, скорее ей нравилось, как это звучит: «Они хотят, чтобы я снова танцевала в Мадриде».

   — Мадрид — помойная яма.

   — Да, но речь идёт ещё и о деньгах.

   — Каких деньгах? Тебе не нужны деньги. Деньги тебе даю я.

В другой день, в другом настроении она даже не потрудилась бы ответить. Его понятиям о женщинах и о жизни никогда невозможно было противостоять. Но сегодня она не смогла разыгрывать перед ним покорную и застенчивую танцовщицу. И даже не пыталась делать вид.

   — Всё же, дорогой, думаю, я попробую. Да, я определённо попробую.

   — Налей мне ещё выпить, Маргарета.

   — Я не уверена, что ты понимаешь, дорогой.

   — Разумеется, понимаю. Налей мне ещё.

   — Я уезжаю пятнадцатого.

   — Выпить, Маргарета. Я хочу ещё выпить.

   — Трудно сказать, сколько времени меня не будет.

Он потянулся к её плечу, рассеянно проводя пальцем вдоль ключицы. Затем, внезапно схватив её за волосы, оттянул её голову назад.

   — Выпить, Маргарета! Налей мне выпить.

   — Мне больно.

   — Выпить.

Она, не говоря ни слова, пересекла комнату. Кувшин стоял на каминной полке слева, но руки её тряслись так сильно, что ей пришлось перенести его на стол, чтобы не расплескать. Возвращаясь со стаканом бренди в левой руке к его креслу, она, казалось, не могла поднять глаз... до тех пор, пока не увидела его вплотную, недвижного.

   — А теперь дай его мне, Маргарета. Дай мне.

Она, должно быть, подождала две или три секунды перед тем, как выплеснуть стакан ему в лицо. Следующие секунду или две никто из них не двигался. Наконец Кирперт поднялся и отвесил ей пощёчину. Она качнулась назад от его удара, закричала, когда он ещё раз ударил, изо всех сил, тыльной стороной ладони. Третий удар поверг её на колени, всхлипывающую, в распахнутом до бёдер халате, в уголках рта виднелась кровь.

   — Выпить, Маргарета. — Голос его был твёрд, но тих — солдат, обращающийся к неразумному ребёнку. — Налей мне выпить.

Когда она не ответила, он вновь ухватил её за волосы, притягивая её лицо к своему.

   — Выпить.

Его глаза были голубыми, с золотыми крапинками, и они удерживали её какое-то мгновение, прежде чем она выплюнула:

   — Иди к чёрту. Прямиком к чёрту.

Она увидела, как его глаза слегка сузились, следом ещё один жалящий удар лишил её дыхания, и она упёрлась взглядом в бордюр из стилизованных птиц, вытканных по краю ковра.

Он медленно надвигался на неё, потом, просунув руки под халат, разорвал его на длинные полосы. Когда её руки инстинктивно дёрнулись к груди, он свёл оба запястья вместе, придавливая её голову к полу. Мгновение они оба оставались недвижными, тяжело, ритмично дыша.

В зеркале на противоположной стене она видела нелепую свою позу — вроде подготовленного для жарки цыплёнка со связанными лапками и крылышками. Кирперт снял брюки и опустился на колени рядом с нею. Его глаза помутились, и она не смогла удержаться, чтобы не поморщиться, когда он скользнул между её ног. Затем он навалился на неё разъярённым призраком, продвигаясь глубоко внутрь.

Когда он закончил, он оставил её на полу, слегка дрожащую, но не издавшую ни звука.

Он одевался в полумраке, наблюдая за нею, всё ещё молчащей. Мимолётное отражение его профиля в зеркале вызвало у неё только мгновенную мысль: по-немецки... Он заговорил плоскими фразами, без эмоций, как будто ничего не произошло:

   — Я не смогу увидеться с тобой в пятницу... У меня есть предварительные договорённости.

Она потянулась к постельному покрывалу в вялой попытке прикрыть себя.

   — Убирайся.

   — Если, однако же, я понадоблюсь...

   — Убирайся отсюда.

Долгое время после того, как он ушёл, она не шевелилась. Было всё ещё рано, в окрестностях стояла тишина. Просто ещё один вторник, завязнувший во времени. Мало-помалу она вернулась к своим обычным занятиям: вымыла волосы, приняла ванну, разобрала кровать. Уличные звуки вдалеке вызвали у неё печаль, поэтому она поставила ещё одну пластинку на граммофон.

На левой щеке её был синяк, синяки на запястьях. Её они не смущали. Только мужчина может волноваться о подобных пустяках. Мужчины... такие тщеславные, такие глупые.

Сон преодолел её досаду и печаль, во сне она видела дочь, которую едва знала, и дом в деревне, который никогда не видела. Они будут жить, как только могут жить независимые женщины: сушить волосы в саду, заросшем нестриженой травой и трубками гибискуса, болтать за чаем с печеньем. Мужчины станут для них существами второстепенными, приносящими письма, рубящими дрова, убивающими друг друга. Знаменитые артисты будут приезжать по воскресеньям. И если иногда этих простых удовольствий будет недостаточно, можно всегда обратиться к такой безобидной душе, как Чарльз Данбар из отеля «Эспланада».

Она пошла к нему в воскресенье, немного позже времени, положенного для визитов. Над фабричными крышами стояла полная луна, тёплый ветерок приносил запахи сырого кирпича и угля. Кафе позади соседних жилых кварталов заполнены студентами местной академии, они вели тихие разговоры за высокими кружками пива. Верно, обсуждают её, женщину в чёрном, которую никто не сопровождает, подозревала она, но это её не волновало. Ещё дальше по Кантштрассе она прошла мимо вульгарных проституток, всегда недооценивавших свою власть над мужчинами, где бы они ни встречали их — в пивном зале или в номере «Эспланады».

Она вошла в вестибюль в половине девятого, передала записку коридорному. Кто-то вышел из читальной комнаты и пытался поймать её взгляд, но она не обратила на него внимания. В холле стояли пальмы в горшках и ваза с зеленовато-жёлтыми розами. Она ни секунды не сомневалась, что её англичанин придёт.

Она увидела его сначала на лестнице, немного смущённого, в смокинге, с застенчивой улыбкой и детскими глазами. При свете ламп он выглядел немного ниже, чем она помнила, волосы были чуть более редкие. Но когда он оказался ближе, она поняла, что ничего не изменилось. Он взял её за руку, но ему не хватило самоуверенности, чтобы поцеловать её.

   — Я боялась, что вы уже вернулись в Лондон, — сказала она ему.

Робкая ухмылка.

   — Но, как видите...

   — Да, вижу. — Она повернулась так, чтобы свет не падал на синяк на её щеке. — А теперь, возможно, мы проведём немного времени вместе.

Он провёл языком по пересохшим губам и оглянулся на лестницу:

   — Но я полагал, вы...

   — Уже нет.

Они прошли в английский сад с можжевельником и кустами, подстриженными разнообразными формами. Она просунула свою руку под его, небрежно касаясь его бедра своим запястьем. Затем, идя впереди по длинной, покрытой мохом дорожке, она нарушила молчание, спросив:

   — Разве вы просто не восхищаетесь этим ароматом, мистер Данбар? Просто не восхищаетесь?

Он догнал её под раскидистой глицинией. Там было темно, царили запахи: влажной почвы, прелых листьев и духов.

   — Могу ли я надеяться, что вы отобедаете со мною? — спросил он почти шёпотом, хотя они были одни.

Она улыбнулась, но отвернулась, будто отвлечённая цветущей гортензией:

   — Сегодня?

   — Если вы можете, то сейчас.

   — Где?

   — А где бы вам хотелось?!

Она шагнула ближе, опять почти касаясь его:

   — В каком-нибудь экстравагантном заведении?

Они обедали на террасе над переулками Тиргартена, недалеко от того места, где она впервые увидела его. Он заказал камбалу в соусе из белого вина и масла и небольшую флотилию лобстеров. Они говорили об Англии и о простом существовании в деревне с лошадьми, огромными лужайками и крокетом. В ответ на очередное упоминание о заграничных инвестициях она пробежала указательным пальцем по его запястью — туда и обратно, туда и обратно.

Они провели остаток вечера, гуляя: бродили по самым затенённым аллеям между чахлыми соснами и по берегу пруда. После воспоминаний о крокете разговор казался ненужным; они сели бок о бок на скамье, и её рука вновь легла на его руку. Видя консерватизм его взглядов, она в конце концов оставила его лишь с мимолётным поцелуем: её губы на мгновение скользнули по его губам под теми фантастическими вязами.

Она встретилась с ним в следующий вторник, придя к отелю пешком в простой юбке и блузке. Они провели первый час в Национальной галерее. Беседа их оставалась незатейливой: анекдоты из детства Данбара, его воспоминания о летнем отдыхе на побережье; Зелле то улыбалась, то смеялась, то тянулась к нему, то вдруг отодвигалась, подобно рыболову, ловко ведущему форель в холодной воде...

Она пригласила его в свою комнату приблизительно в полночь, после большого количества выпитого шампанского. Посадила его в кресло со стаканом минеральной воды, сама надела простое платье. Вуаль, наброшенная на абажур, погрузила комнату в глубокую синеву. Ароматизированная свеча на каминной полке перебивала запах сырости.

Он упомянул, что чувствует себя нехорошо, но она не обратила на это внимания и повела его к кровати. Она стянула с него туфли, галстук, пиджак и рубашку и приказала ему лечь. Его тело было мягким и бледным, как у ребёнка. Грудь гладкая, почти безволосая. Хотя воздух из открытого окна был довольно холодным, он сразу начал задыхаться.

Она играла с ним, сидя в кресле возле кровати. Пальцем лениво прочерчивала круги по его бёдрам, затем ниже, нежно поглаживая кончиком одного пальца, потом только ноготком. Он отвечал длинным вздохом, закатив глаза и поднимаясь навстречу её прикосновению. Она отвечала полукивком и понимающей улыбкой.

Когда игра закончилась, она всё ещё не разделась и ничего не сказала. Его тело повлажнело от испарины, сердце билось неровно. Ранний ветерок стих, оставляя только тёплое оцепенение ночи на изломе лета.

   — Я должен идти, — сказал он. — Поздно.

Она покачала головой и двинулась к туалетному столику.

   — Нет, не слишком поздно.

На столике стояли два флакона духов, она взяла, не выбирая, один из них — дорогие, но с незатейливым немецким ароматом.

Она всё ещё изучала наклейку, когда он тихо позвал её по имени:

   — Маргарета, давай я возьму тебя в Лондон.

Она улыбнулась, прекрасно видя его молящие глаза в зеркале:

   — Лондон?

   — Мы превосходно проведём время, я обещаю.

Она отложила духи, пересекла комнату и нежно поцеловала его в лоб:

   — Но я не хочу ехать в Лондон.

   — Почему?

   — Потому что мне кажется, что я там не понравлюсь.

   — Конечно, понравишься.

Она пробежала костяшками пальцев по его плечу, затем ниже, к соску:

   — Кроме того, в Париже так прелестно весной.

Он сел на кровати, завернувшись в простыню, и нахмурился:

   — Париж? Но мои родители ждут меня в Лондоне.

Она взяла его голову в руки, прижав лицо к своей груди:

   — Тогда, кажется, твои родители будут разочарованы, не так ли?

Они уехали из Берлина дневным поездом во второй вторник мая. Четыре нацарапанные страницы для господина Кирперта ничего особенно не объясняли, но сказали всё. Выдающийся счёт в три тысячи марок был тактично оплачен Данбаром. В её багаже покоились две фарфоровые статуэтки для Жюля Камбона и крохотная гравюра Рембрандта для Грея.

Было ещё и письмо к знакомой, с которой Зелле подружилась в том же году чуть ранее, — занимавшейся пением любовнице офицера. Записка Маргареты представляла собой в основном вариации на известную тему: все мужчины одинаковы, с одними и теми же маниями, требованиями и той же ненадёжностью. Красивая женщина должна просто потворствовать их фантазиям, чтобы получать то, что хочет. Там же были повторены старые шутки о желании как оружии и любви как способе достичь цели — все те вещи, которые позднее используют для того, чтобы поймать и уничтожить её.