Ариэль сбилась с дороги.

Она бродила в незнакомых местах, в жаркой чаще зеленых лиан, поросших листьями, почти закрывавшими солнце. Небо виднелось лишь яркими белыми пятнами. Ариэль знала только одно: ей нужно выбраться отсюда, здесь оставаться нельзя, и она пробиралась вперед, раздвигая стену растительности, тут же смыкавшуюся за спиной.

В лианах прятались колючки, они кололись и оставляли царапины, стоило только шевельнуться. Путь вперед грозил бедой, но выбора не было. Надо было вытерпеть, пройти заросли и выйти на другой стороне.

Пахло землей, жарой и сырой зеленью. Еще ощущался другой запах — воздух пропитывал сладковатый аромат, густой как вино. На колючих плетях висели темные ягодки, их были сотни, совсем черные и чуть красноватые, и Ариэль поняла, что стоит в густой чаще ежевики, протянувшейся во все стороны.

Вопрос: в какую сторону выход? И другой вопрос, более тревожный: а есть ли выход вообще?

Она пошла вперед, в выбранном направлении, хотя и не помнила, как его выбирала. Наверное, выбрали за нее. В любой момент она могла остановиться, повернуться и пойти в другую сторону, но все-таки, думалось ей, бывает иногда, что надо в этом мире чему-то верить.

Она не слишком далеко ушла, когда из чащи вышел этот человек и встал перед ней, будто загораживая дорогу.

Ариэль знала его, знала его лицо — по фотографии с водительского удостоверения. Знала, что он сделал с двумя ее друзьями, и знала, что он сейчас хочет сделать с ней.

Она попятилась — он двинулся следом. Его лицо ничего не выражало. У Ариэль от страха стиснуло сердце, ноги стали подкашиваться. А он приближался неторопливо, с нездешней пугающей уверенностью, и лицо его стало меняться.

Кожа зарябила и поползла, как глина под невидимой рукой. Под ней задвигались кости. С щелканьем и потрескиванием менялись, разрушались черты лица, одна щека выпятилась наружу, другая ввалилась, нос съежился и сменился увеличивающейся трещиной, лоб вытянулся куском камня в прожилках. Один глаз отступил внутрь, в темноту, другой выкатился, как у вытащенной из воды рыбы.

А нижняя челюсть поехала вперед, потом с треском, будто ломают сухие палки, она стала выходить из сустава, отделяясь от верхней. Ариэль пятилась сквозь режущие колючки, держа руку перед лицом, готовая оттолкнуть морду рептилии с разинутой пастью, а та раскрывалась до немыслимых размеров, гигантская даже по отношению к уродливой голове, из которой выросла. Изуродованное тело метнулось к Ариэль, продираясь через колючие плети, — руки опущены и сжаты в кулаки, на краю прожорливой пасти влажно блестит единственный глаз.

Из этой зияющей дыры вырвалось что-то темное. За ним еще что-то такое же, и еще, и еще, потом по три сразу, потом по пять, десять и двадцать, пасть изрыгала узкие темные снаряды, у которых тут же отрастали крылья и черные перья, и они кружились вокруг Ариэль живым вихрем.

Из разинутого рта Джереми Петта вылетали черные рои ворон. Некоторые подлетали к Ариэль, клюясь и щипаясь, и красные глазки метались из стороны в сторону, но большая часть их налетала на ягоды, птицы срывали их с плетей и глотали, капая соком с клювов и сражаясь друг с другом за каждый кусок. Они кувыркались в почерневшем воздухе, сбиваясь в дерущиеся злобные узлы, в пронзительных криках слышались почти человеческие чувства: жадность, торжество победителей и досада проигравших.

Воздух загустел от ворон. Они бились в лицо Ариэль, сталкивались друг с другом, продолжая драться за раздавленные сладкие ягоды и рвать друг у друга перья, хлопали сломанными крыльями, штопором уходя вниз. В просветы окружившей ее черной стены Ариэль видела, как вертится вокруг себя Джереми Петт, выбрасывая в стороны руки подобно цилиндрам непонятной машины — двигателя карнавальной карусели, у которого вылетели стопоры и сгорели регуляторы, и вот теперь он вертится и вертится, пока не рассыплется осколками в ревущем взрыве. Чем больше ворон из него вылетало, тем сильнее он сжимался, усыхал. Одежда с него спала, обнажив тело — сморщенный ужас серой кожи. Уродливая голова моталась из стороны в сторону, бескостная, на шее, похожей на плеть. Вдруг она стала спадаться, последние пернатые черные твари выбрались из нее, теснясь, моргая красными бусинами глаз и тут же вцепляясь друг в друга, и голова съежилась, как спущенный шарик.

В этом невероятном визге, в этой вьюге перьев и хаосе когтей Ариэль видела, как падает усохший скелет тела, все еще вертясь, и подумала: «Он — сосуд».

Вороны налетели на нее. Они запутывались в волосах, лезли в ноздри, забирались в глаза, били по губам. Она пошатнулась, отступила, стараясь найти место, где можно обороняться на этом поле жизни, вдруг ставшем филиалом ада, и тут поняла, что на нее они летят лишь потому, что она оказалась между ними и немногими нетронутыми плетями ежевики, где еще есть ягоды, а они не успокоятся, пока не объедят все, не оставив ни единой.

Посмотри на меня, сказал кто-то.

Ариэль обернулась. Рядом с ней стояла та девушка.

Именно такая, какой Ариэль ее запомнила. В той же одежде, в той же драной соломенной шляпе, и смотрела на Ариэль теми же черными глазами — безмятежными и бесстрастными. И щеки были те же, что и тогда, — в подростковых угрях.

Идем со мной, сказала девушка.

Сказала без акцента, но голос ее был похож на тот, который когда-то, очень-очень давно, Ариэль слышала — и верила ему.

Девушка протянула руку — Ариэль ее приняла.

Вороны продолжали клубиться вокруг, но ни одна не пролетала между ними.

Ариэль не знала, кто двинулся первым — девушка или она, — но они пошли рядом через плети ежевики, держась за руки, а черный занавес ворон хлопал крыльями им в лицо и шипел в спину. Но ни одна не вторгалась в занятое ими пространство, и стена ворон расступалась перед ними. С пронзительным визжащим звуком раздавались в стороны стены черных перьев и блестящих багровых глаз — как разлетаются сухие листья, стрясенные с мертвого дерева.

Ариэль проснулась и осталась лежать, глядя в потолок. Там медленно вертелся вентилятор, очень тихо потрескивая. Солнце ярко светило сквозь светло-желтые занавески на окне. Где-то около «Бентон-плейс» лаяла собака. Проехал мотоцикл. Ариэль повернула голову на подушке, высматривая часы. Те, что стояли на тумбочке, сказали, что сейчас десять минут одиннадцатого — приятная симметрия стрелок. Ариэль потянулась, услышала, как хрустнул позвоночник, и начала было вылезать из кровати, но решила полежать до четверти одиннадцатого и попытаться обдумать свой сон.

Она лежала в кровати гостевой спальни в доме матери Берк, в районе, где маленькие аккуратные дома встали на холме над федеральной дорогой номер пятнадцать в северо-западной части Сан-Диего. Сюда они приехали накануне вечером после двухсотвосьмидесятимильной дороги с фестиваля «Стоун-Черч». Участники группы так были измотаны пережитым, что едва успели пробормотать какие-то вежливые слова миссис Фиск и сложить куда-то сумки — и тут же свалились. Труитт Аллен хотя и вел машину всю дорогу, пошел в кабинет с лэптопом, сотовым телефоном и чашкой кофе и закрыл за собой дверь. Белый «ГМЦ Юкон» с тонированными стеклами, который их сопровождал по извилистым улицам и припарковался перед домом, наверное, еще на месте. Можно будет проверить, просто из любопытства, когда она встанет.

А еще она подумала, что очень интересно разобрались с необходимостью заправиться. Вчера, когда стал кончаться бензин, Тру по сотовому передал какие-то коды. «Жестянка» остановилось возле колонки на заправке «Тексако», и тут же белый «юкон» и еще один, серый металлик, встали по обе стороны фургона и трейлера группы «The Five». Из обоих внедорожников вышло по одному человеку, оба одетые, как Тру, в простые штаны и рубашку, и эти двое встали лицом к темноте на дальней стороне дороги I-8. Их было бы не отличить от обычных бизнесменов, путешествующих по делам и вышедших размять ноги, если бы не пара странной формы биноклей, через которые они осматривали окрестности, поворачиваясь в стороны.

— Ночное видение, — сказал ей Кочевник. — Или тепловое.

Тру закачал бензин. Из «юкона» вышел еще один человек и заправил обе машины. Агенты о чем-то быстро посовещались, и двое зашли внутрь здания и вышли — каждый с двумя пакетами поп-корна и четырьмя чашками кофе на пенопластовом подносе. Тру спросил музыкантов, не надо ли кому в туалет, и когда выяснилось, что да, им был выдан персональный эскорт из агентов ФБР. Ни разу не было момента, когда как минимум двое агентов не смотрели бы в приборы ночного видения или что оно там. У Ариэль создалось впечатление, что в каждом «юконе» есть четвертый человек, на заднем сиденье, — так она решила по замеченным движениям и по четвертой чашке кофе. Девять человек, включая Тру. Много на это уйдет денег налогоплательщиков — охранять жизнь четырех музыкантов, у которых дезодорант давно уже выдохся. Плюс к тому Тру заплатил за бензин своей — или казенной — кредитной картой. Что тут удивляться, если страна по уши в долгах?

Ариэль подняла голову и глянула на вторую кровать. Джон Чарльз еще спал, запутавшись в простынях, как будто ему тоже снились плети ежевики и шагающий призрак Джереми Петта. Он лежал, отвернувшись лицом к окну. Очень неприятно было смотреть на его правый глаз, который за ночь распух, как устрица, и переливался затейливой гаммой от черного с лиловым оттенком до оливково-зеленого. Немного помогли пакет со льдом, выданный в медицинском трейлере, и доза экседрина-форте.

Джон спас ей жизнь.

Все равно вчерашние события не укладывались в голове. Совершенно верно говорит штампованная фраза: все произошло слишком быстро. Когда Джон прервал пение и музыка дернулась, а потом он нырнул вниз, как безумец… это невозможно было воспринять. А потом узнать, что этот молодой человек — девятнадцатилетний, судя по калифорнийскому водительскому удостоверению, как сообщил Тру, — целился в нее… нет, в голове не укладывается.

Стрелка скрутили и увели быстро и аккуратно. Группа «The Five» ушла со сцены, и техники убрали аппаратуру (через час должна была выступать «Monster Ripper»), а вскоре после этого — после захода в медицинский трейлер и короткого разговора с репортерами тусонского телевидения и с Брэдом Лоуэллом из «Дейли стар» — «Жестянка» отъехала от этого цирка. За рулем сидел Тру. На I-8 в сторону запада заняли свои позиции два «юкона» — серый металлик спереди и белый сзади, и вот так они поехали колонной.

Кочевник спас ей жизнь.

И Ариэль очень не скоро забудет об этом подарке. Если вообще когда-нибудь забудет.

Он чуть фыркнул, будто прочитав ее мысли. Рука его поднялась коснуться глаза, но даже во сне мозг сообразил, что лучше этого не делать, и рука упала обратно на грудь.

Тру не сказал им пока что, как зовут того парня, хотя наверняка видел в его документах. Он сказал, что будет информировать о ходе дела, и это было вчера, до того как он скрылся в кабинете.

Ариэль позволила себе вернуться в сон и проиграть его с самого начала. В комнате было светло, солнечно и радостно. Стоял пряный запах освежителя, который, наверное, утром разбрызгала миссис Фиск, учитывая, насколько им необходим душ. О темном трудно было думать, но необходимо.

Он — сосуд.

Она вспомнила эту мысль. Что это значило? Яркий образ кишащих ворон, налетающих на ягоды и рвущих их с ветвей. И яркий образ девушки.

Той девушки.

Идем со мной.

Ариэль вдруг поразило желание — потребность — увидеть эту песню. Песня-«кумбайя», назвала ее Берк. Она наклонилась к полу, где рядом с синим чемоданом стояла ее кожаная сумка с бахромой. Открыв сумку, она вытащила блокнот с приклеенными камешками десятка цветов, и открыла его на странице, где была написана заготовка для общей песни. Предполагавшейся последней. Которая должна быть исполнена на последнем представлении в Остине, шестнадцатого августа. Песня-завещание группы «The Five», написанная всеми вместе, с частицами души, вложенными в слова и музыку.

Пока что вот так.

Не слишком примечательно.

Песня в работе.

Что-то в работе.

Ариэль снова пробежала строчки. То, что она записала, как она поняла сейчас, начиналось и заканчивалось пока что по крайней мере — словами той девушки.

Сидя на кровати с подушкой под спиной, слушая лай собаки с улицы и глядя на льющиеся сквозь желтые шторы солнечные лучи, Ариэль почувствовала, как приходит к ней трансцендентная истина, ощущение чуда — и с примесью некоторого страха, да, но это было как попасть в тиски тугой и радостной дорожки ритма и темпа, ощущение и знание, что все правильно, все идет, как должно идти, и что сломать этот ритм, эту странную и иногда пугающую связь, прервать это движение вперед, ведущее к неведомому контрапункту, будет не просто непрофессионально — это будет трагедия.

Ариэль подумала, что та девушка — кем бы она ни была — помогает им создать песню.

— Джон? — позвала она. — Джон?

— Не, — промычал он. — Спасибо, не хочу.

Почему-то ей стало легче. Что бы она ему сказала?

Как объяснить то, что чувствуешь? И это ведь всего лишь ощущение.

«Идем со мной», — сказала девушка.

Ариэль решила, что надо встать. Вот прямо сейчас. Нужно принять душ, отмыть волосы от красной пыли «Стоун-Черч», одеться и найти спокойное место, чтобы поработать над песней.

Пора быть серьезной.

Терри лежал на полу, спал в спальном мешке. Берк заняла диван в маленькой кладовке в подвале. «Меня устраивает», — услышала Ариэль ее слова, обращенные к матери, и Берк понесла свой чемодан вниз. Ариэль решила, что Берк собирается спать как можно дальше от комнаты, где уже почти десять лет лежали вместе мать и отчим. Насколько понимала эту историю Ариэль, Берк было четырнадцать, когда отец и мать развелись, а потом мать продала дом, где родилась Берк, и после свадьбы переехала вместе с дочерью к Флойду Фиску, разведенному отцу двадцатиоднолетней дочери, студентки школы медсестер.

Ариэль приняла душ, вымыла волосы и оделась в джинсы и свободную лиловую блузку с длинными рукавами, с цветами и кружевами на рукавах и на шее. Одна из многих находок в магазинах винтажной одежды, хотя сейчас они почти так же дороги, как новые вещи. Выйдя из ванной, она столкнулась с Терри. С покрасневшими глазами он буркнул что-то вроде приветствия и прошаркал мимо в заношенном купальном халате.

Джон все еще был в отключке — может, и к лучшему. Она взяла блокнот и ручку с фиолетовыми чернилами и пошла по коридору в кухню, где мать Берк следила за мультиваркой, глядя «мыльную оперу» по телевизору.

— Доброе утро!

Мать Берк была урожденной Ким Чэпмен, но в театрально-болельщицкой тусовке школы имени Патрика Генри ее стали называть Чэппи, и кличка прилипла. При виде нового человека лицо ее осветилось. Она была привлекательная женщина — высокая, худая, крепко сбитая, как и ее дочь. Но карие глаза — куда более темные, чем у Берк, — были грустны. Ариэль видела Чэппи несколько раз, когда они играли в Сан-Диего, но в доме не была никогда. Она знала, что Чэппи сорок пять, что она средняя сестра двух братьев, что ее отец-пенсионер был когда-то техником в компании «Нортрап Груманн» и однажды обменялся рукопожатием с Говардом Хьюзом, и что свои длинные и по-прежнему шелковистые волосы она подкрашивает от седины краской «Клариол медиум браун». Чэппи была в бежевых брюках и черной блузке-безрукавке.

— Доброе, — ответила Ариэль. — Пахнет вкусно.

— Овощное рагу на ленч. Завтракать будешь? Я что угодно могу приготовить.

— Вообще-то мне только стакан апельсинового сока. — Она подумала. — И тост, наверное. Джем к нему можно?

— Сок, два ломтя цельнозернового пшеничного тоста и клубничный джем. Нормально?

— Прекрасно. Я сок возьму.

Ариэль потянулась к холодильнику, покрытому яркими магнитиками разных оттенков, прижимающих цветные фотографии, некоторые уже полинявшие. Мелькнул иной мир: улыбающийся мужчина с начинающейся лысиной, широкоплечий, в роговых очках, сидит посреди разбросанных книг, стройная девушка лет шестнадцати с густыми волнистыми черными волосами стучит по ударной установке, закрыв глаза, какой-то терьер со склоненной набок головой смотрит на камеру испытующе, сцена в баре человек на двенадцать, почти все седые и длинноволосые, чокаются пивными бутылками, тот же лысеющий крепыш, теперь в темных очках, стоит, обняв за плечи счастливую Чэппи Фиск, а за ними — чудо природы: Большой Каньон.

— Сейчас дам.

Ариэль еще даже не успела понять, где сок, как Чэппи предупредительно, по-матерински метнулась вперед и достала пакет.

— Берк, наверное, еще спит? — спросила Ариэль, пока Чэппи наливала ей сок.

— Пока не проявлялась. Вот твой сок, сейчас тосты будут.

— Спасибо. — Ариэль отпила соку и оглядела кухню. Как и весь остальной дом, она была солнечной. Очень уютной, с уютными безделушками, собранными из разных туристских мест. Все аккуратно, чисто, в порядке. С этой солнечной кухней, где шел по телевизору сериал и где Чэппи хлопотала над тостером, никак не вязался тот факт, что муж Чэппи — второй ее муж — и отчим Берк умер месяц назад, но все-таки было в этом доме, как бы ни был он светел, ощущение, что здесь нет кого-то, кто уже не вернется никогда.

Ариэль не была знакома с Флойдом Фиском, и, насколько она знала, никто из прочих тоже. Берк сказала матери задолго до концертов в Сан-Диего, что не хочет его и близко видеть, так что он и не показался ни разу.

«Флойд-мать-его-Фиск, — сказала она как-то Ариэль на репетиции, когда они разговорились о своих родителях. — Тебе не кажется, что имя, как для того парикмахера в Мэйберри? Знаешь, из сериала про Опи?»

«А чем он тебе так не нравится? — спросила Ариэль. — Он как-то плохо обращается с твоей матерью?»

«Плохо обращается с матерью, — повторила Берк, будто взвешивая эту возможную причину. — Нет, нормально он с ней обращается. Она его любит. Но он не мой папа. Понимаешь?»

Ариэль не была уверена, что понимает, но у Берк настроение стало грозовое, и, значит, дальше в эту сторону ходить не надо, если на тебе громоотвода нет.

— Можно у тебя спросить? — обратилась к ней Чэппи, намазывая тосты клубничным джемом. — Вопрос, конечно, неловкий, но… Ты не подруга Берк?

— Ну да, мы с ней подруги.

— Нет, я… — Чэппи покосилась в сторону, отвела глаза. — Я хотела спросить: вы близкие подруги?

— А! — Ариэль поняла, о чем идет речь. — Нет-нет. Не в этом смысле подруги.

Чэппи покраснела, пожала плечами:

— Я не знала. Я не очень ее расспрашиваю. — Она подала Ариэль тост на желтой тарелке с коричневыми цветочками вдоль края. — Она, когда не в духе, может голову оторвать. Но ведь это не мне тебе рассказывать?

— Все мы, бывает, срываемся.

— А, да. Я должна была вам передать: мистер Аллен утром ушел в город. Сказал, что после обеда вернется.

— Он на фургоне поехал?

— Нет, взял одну из этих больших машин. Представляешь себе? Съел четыре яйца и чуть ли не весь мой бекон. Сказал, что возместит, но знаешь… здоров этот парень лопать. — Чэппи сделала вид, что смотрит свой сериал, но уголок рта у нее зашевелился, и понятно было, что сейчас она что-то скажет или спросит. — Разреши еще один вопрос, — проговорила она наконец. — Ты веришь, что этот человек вас защитит? В смысле сможет защитить вас всех, всю группу? Я этот ролик пересматривала много раз. И видела, как тебя едва-едва не подстрелили. Твои родители не волнуются за тебя? Они тебе звонили?

— Я им звонила, — ответила Ариэль. — Когда это впервые случилось, в Свитуотере. И из Тусона звонила снова.

— И… и что? Они хотят, чтобы ты вернулась домой? Или нет?

Они об этом не говорили, и я от них этого не ждала. — Ариэль откусила кусок тоста и стала жевать. — В любом случае я бы не поехала, потому что это уже не мой дом. Я живу в Остине. Хотя… на следующий год могу оказаться в каком-нибудь другом месте.

— Берк мне говорила, что ваша группа распадается, — сказала Чэппи будничным тоном. — Прискорбно было слышать, потому что она всегда… — Она остановилась, будто решая, будет это предательством доверия или нет. Решила, что не будет. — Она всегда в вас верила. Больше, наверное, чем во все свои другие группы. И особенно — в Джона и в тебя. Верила, что вы достигнете успеха. Сделаете запись-хит, заключите контракт с фирмой записи — такого типа. О Господи, я старая, да — но, клянусь, с Элвисом Пресли роман не крутила.

Ариэль улыбнулась.

— Зато крутила роман с Тоддом Рандгреном, — сказала Чэппи. — И слегка еще с Джо Страммером. И массаж спины делала Игги Попу. А Роберт Плант мне руку целовал как-то в Голливуде, прямо на бульваре Сансет. Такое не забывается никогда.

— Да, наверное.

— Ух, какой там был музыкальный фон, просто ох… — едва заметная пауза, и Ариэль уже ждала крепкого слова, но Чэппи взяла себя в руки, — …охнуть и ахнуть, — сказала она. — Сколько всего происходило, сколько было групп. Как оно было искрометно. И мы в середине всего этого. Никто сейчас не поверит, сколько песен было написано о сестрах.

Ариэль кивнула. Чэппи не стеснялась признавать свое членство в сестричестве групи. Если послушать, как она рассказывала раньше, Чэппи и ее «сестры во утешении» полностью посвящали себя сохранению рассудка у своих рокеров и обеспечению им комфортной жизни, чтобы ничто не мешало созданию шедевров. Их рождению.

Ариэль допила сок и снова сказала спасибо.

— У меня кофе есть. Хочешь? — Чэппи показала на кофейник. На столе стояла ее собственная чашка — сувенирная, может быть, оригинальная, с групповым портретом «The Eagles». — А… ты же, наверное, из чайных девочек, не кофейных?

— Верно.

Чэппи налила себе кофе.

— Так ты думаешь, что мистер Аллен и эти люди сумеют вас защитить? — Она потянулась к буфету, открыла его плавным, неспешным и полностью машинальным движением, завершившимся доставанием полубутылки «Джека Дэниэлса». Как будто ничего естественнее нет, чем плеснуть глоток виски в утренний кофе. — Полагаешься на ФБР?

— Похоже, что да — пока что.

— Ну, пока ты жива. — Чэппи закрыла бутылку и отставила в сторону. Пригубила своего высокооктанового горючего. — Как и моя дочь. Но ты же знаешь, что вчера ты едва не погибла? Нэнси Грейс по телевизору вчера сказала, что этот тип со «Стоун-Черч» подражал Джереми Петту, и она думает, что будут и другие. Слушай, если бы ты была моей родственницей, я бы вскочила на самолет и полетела за тобой. И сказала бы, что никакое турне и никакая музыка не стоят того, чтобы за них идти на гибель. Я бы сказала: отложи все, пока этот псих не окажется за решеткой.

— Вы что-нибудь подобное говорили Берк? — спросила Ариэль, зная ответ.

Чэппи сделала еще глоток.

— Знаешь, это, наверное, самый затертый штамп в мире, но я все-таки скажу: Берк шагает под свой барабан. Иной, который только она слышит. Она может испугаться, но никогда этого не покажет и никогда ни перед кем не спасует. Даже перед этим… — Снова повисло в воздухе слово и снова не упало. — Даже перед этим психом.

— Берк — сильный человек, — согласилась Ариэль. — Завидую ее силе. Умению добиваться того, чего она хочет.

— Да, отличный был бы мир, если бы каждый был как она. — Чэппи попыталась улыбнуться, но не очень получилось: слишком много было горечи в сердцевине улыбки. Чэппи встала и пошла проверить мультиварку.

Ариэль решила, что хватит рассиживаться.

— Я, наверное, выйду пройтись сейчас, — сказала она. Накануне она во дворе перед домом заметила деревянную скамейку под эвкалиптом. — Спасибо за…

— Я удивилась, что она вообще согласилась приехать, — перебила ее Чэппи, и Ариэль собралась отбивать нападение. — Даже пусть Флойда нет. Удивилась, но и только.

— Ну… — У Ариэль было чувство, будто она ступает на зыбкую почву. — Может быть, она хотела проверить, все ли у вас в порядке.

— Мне пришлось почти умолять ее приехать. Забрать то, что он ей оставил. Он мне прямо сказал в начале прошлого года: если с ним что-нибудь случится, он хочет, чтобы она получила то, что он для нее сохранил. Это для него было важно. — Она кивнула. — Да, очень важно. И еще письмо. Я ему сказала, что ничего не случится, все с ним в порядке, надо будет только еще раз проверить для надежности. Мэнли приходила дважды в неделю проконтролировать, какой принимает лекарство, и давление померить. Но он… Он сказал, что иногда устает. Вот просто устает. Ведь все устают. — Она поднесла чашку ко рту, но так и не глотнула, опустила, не коснувшись губами. — Они все что могли сделали — бригада «скорой». Я видела, как они работали, и знаю. Но Бог ты мой, как же мне его не хватает. — Рука взметнулась вверх, пальцы прижались к губам. Глаза заблестели. — Но главное — он очень, очень старался. Старался быть Берк отцом. Только она его держала на расстоянии. Поворачивалась спиной, что бы он для нее ни делал. О’кей, ну так он… он не был величайшим барабанщиком в мире в отличие от Уоррена — который сам о себе так думал. Флойд не знал музыки и не шатался с группами, а что любил больше всего на свете — так это читать. Или сидеть на диване и смотреть футбол или старые фильмы, и не было в нем блеска… но было что-то существенное. Ты меня понимаешь?

Она посмотрела на Ариэль с надеждой, и та ответила, что понимает абсолютно.

Чэппи заговорила снова, с очень уважительной интонацией:

— Флойд был никак не Тодд Рандгрен. И не Джо Страммер или Игги Поп. Да и не Уоррен Бонневи тоже. Ему не случалось сказать, что выйдет за сигаретами, а через три дня позвонить из Лос-Анджелеса и попросить прислать денег, потому что он вот-вот получит концерт с самым модным исполнителем, кто там первый сейчас в чарте. А потом кулаками пробивать дырки в стене, потому что ему не перезвонили. Господи, да если бы дом, в котором Берк выросла, умел бы говорить, мы бы охренели от крика — прости за слово, но так и было бы. Флойд не орал, не вопил, не впадал в ярость в три часа ночи, заявляя, что это я сперла его палочки и закопала их на заднем дворе. И он не залезал в ванну и не начинал оттуда орать, что будь у него пистолет, он бы тут всех поубивал и себя тоже. Да, Ариэль, деньки и ночки те еще выпадали. А хуже всего — знаешь что? Что он и правда был классным барабанщиком. Колоссальный талант. В нем горел огонь, понимаешь? Но это страшно — смотреть, как человек, которого ты любишь, сгорает заживо.

Ариэль не знала, что сказать, и сказала, что душа просила:

— Я очень вам сочувствую.

Чэппи выдула губами воздух, отмахнулась от слов Ариэль и еще раз глотнула кофе с виски.

— Жизнь, — сказала она, — это тебе не пачка жвачки. Понимаешь, дело тут в том… Берк однажды меня спросила — на самом деле много раз, в своей вежливой манере спрашивала: как это я бросила ее отца, чтобы выйти за — ее термин — «абсолютного неудачника». Парикмахер из Мэйберри — иначе она его не называла. Нет, еще книжным червем. «Мам, это же эталон ничтожества», — говорила она. И я смотрела прямо ей в лицо, и она опускала глаза. А я говорила, что люблю Флойда Фиска, потому что он любит меня и любит ее, хочет она это признавать или нет, и потому что вот эти их «блестящие» сгорают и уходят дымом, а «основательные» — это опора. «Основательные» знают, что такое ответственность, — да-да, и можете говорить: «Ох, какое же это старье». Но я просто хотела быть счастливой и хотела, чтобы меня любили. Хотела, чтобы вокруг был порядок. И если это «старье», так заверните мне, потому что я его столько возьму, сколько смогу унести.

Вдруг глаза Чэппи наполнились слезами.

— Ой, — сказала она тихим упавшим голосом.

Ариэль увидела на столе коробку бумажных платочков, вытащила пару и протянула матери Берк.

— Спасибо. — Чэппи промокнула глаза. — Ты милая.

Ариэль еще немного с ней постояла, пока не стало ясно, что Чэппи облегчила душу, насколько была способна, и теперь снова хочет смотреть сериал, и что она допила обогащенный кофе и отставила чашку. Ариэль сказала, что посидит снаружи и подумает кое о чем. Чэппи сказала ей, что на скамейке будет удобно, Флойд там любил сидеть и читать, когда приходил вечером с работы из книжного магазина.

Дом был светло-коричневый с темной полосой вокруг окон. Территорию огораживал штакетник. Перед домом находился сад камней, и в тени эвкалипта стояла скамейка. На короткой подъездной дорожке расположилась «Жестянка» с трейлером, за ванильно-белым «жуком» Чэппи. Когда Ариэль вышла из дому и стала спускаться с крыльца, из белого «юкона», стоящего на улице, вышли два агента и начали беседовать, будто о бейсболе или о чем-то столь же важном. Ариэль отметила, что они в темных очках и, разговаривая, не смотрят друг на друга, а оглядывают улицы, дома и холмы за ними. Она подошла и, когда один из них слегка повернулся к ней, спросила, не принести ли им что-нибудь попить, но он ответил: «Нет, мисс, нам ничего не нужно. Но спасибо».

Ариэль подумала, что в огромном «юконе» должен быть туалет в заднем отсеке. Что-то такое надо было предусмотреть.

Она села на скамейку под деревом и открыла блокнот на строчках песни. Оба агента, уже перестав разговаривать, стояли к ней спиной.

Слова ее озадачивали. Что они могли бы значить? Она понятия не имела, куда должна была повести песня или что она собиралась сказать. Может быть, если очень крепко зажмуриться и очень крепко задуматься, снова выплывет эта девушка из зеленого тумана ежевичных плетей и скажет, что именно она имела в виду. А если у нее еще будет настроение выручать и спасать, подскажет строчку-другую.

Но в глубине души Ариэль понимала, что так не получится. Невидимая Рука не станет писать за них. Песня, как любой продукт творчества, чего-то стоит лишь тогда, когда протиснется через горе и радость человеческих переживаний. Если в ней нет ничего личного, то и ничего хорошего нет. От девушки из сна она не придет готовой. Над ней надо будет работать методом проб и ошибок, писать и зачеркивать, искать ритм и бороться за смысл.

Как всегда, и никак иначе.

— Вдохновение?

Ариэль подняла глаза на Терри, который уже принял душ и надел на себя серые шорты и рубашку цвета морской волны в синий с серым горошек, образца примерно шестьдесят девятого года.

— Над нашей песней работаю.

— Над той самой песней? — Он кивнул на пустую половину скамейки. — Можно?

— Место занято, — ответила она. — Специально для тебя.

Терри сел рядом. Наклонив голову, посмотрел на строчки, и Ариэль повернула блокнот к нему, чтобы лучше было видно.

— Что-нибудь тебе говорит? — спросила она.

— Если честно, то нет. А тебе?

— Мне кажется, это про перемены. Про подведение итогов. Про осознание, где ты, — решила она. — Про… свое место в жизни. Что сохранить, что оставить, чтобы идти дальше. Я понятно говорю?

— Да, — ответил Терри. — Понимаю. Так что тебе сейчас нужна еще пара строк и припев?

Она подумала и ответила:

— Не знаю, что мне нужно.

Хотела она сказать другое: «Я не знаю, зачем эта песня, и еще меньше — о чем». Очень было бы безумно — да и страшно — сказать, что их направляет та девушка у колодца. Что когда Джон сам по себе придумал идею общей песни, это было потому, что он хотел сохранить группу в том же виде, а эта девушка, она… что? Прочитала его мысли? Или заронила семя песни в голову Майка? И между делом бросила слова заботы, которые так поразили Джорджа, что он вспомнил их в реанимации на койке. А у Ариэль — вызвала желание завершить эту песню?

Но если это так — в каком-то таком смысле, как в «Сумеречной зоне», — то каков ответ на вопрос «зачем»?

— Я у тебя должна кое-что спросить, — сказала она. — Это прозвучит странно, но ты мне скажи: у тебя не бывало последнее время необычных снов?

Веки за очками заморгали.

— В ночь перед «Стоун-Черч». Я сильно нервничал перед выступлением. И у меня был жуткий сон, будто я играю на «Хаммонде» и откусил себе руки в запястьях.

— Это не то, что я имела в виду. Я знаю, что ты веришь в Бога и в своего рода рай, каков бы он ни был, и веришь и в другую сторону. Да? — Она подождала, пока он кивнет. — Я тебе хочу сказать про сон, который был у меня ночью… или уже под утро, не важно. Ты посиди и послушай, а потом я тебе расскажу про то, что у меня на уме, и если ты решишь, что я спятила… ну, Бог с ним, может, так и есть. Может, мне тогда надо на время все бросить и отдохнуть. — Она посмотрела прямо ему в глаза. — Но я так не думаю. — Она голосом подчеркнула уверенность в последних словах. — Так рассказывать?

— Да, конечно. Давай.

С каким доверием он это произнес. С какой смелостью, подумала Ариэль. Через несколько минут она узнает, насколько глубоко он убежден в своей системе верований, насколько смело воспримет ее интерпретацию работы Неведомой Руки.

Потому что она уже думала, что у другой стороны Неведомая Рука тоже есть.

И тоже может творить свою работу.