Техники никакой рядом не чувствовалось. Или же чувство механики отключилось вовсе. Сергей предполагал, что после укола такое возможно. Ведь так всегда происходит, стоит ему понервничать. А тут голый адреналин, приправленный уколом амфетамина.

Он открыл деревянный лючок и поднялся наружу. Выход был замаскирован мастерски. Вылез и оказался прямо в центре заснеженного кустарника, и сразу приметил узкую лазейку. Со стороны люка видно не было.

Танка не было, солдат тоже. Ушли. Где-то вдалеке в морозном воздухе тарахтели траки. Звук удалялся. Они его ищут, прочёсывают район, но, к счастью, не в этой стороне.

Осторожно прикрыл люк. Бабушка осталась внизу. Она сидит в тихом подполе, а он снова ищет приключений на свою задницу. В голове мелькнула мысль: а что если она там живёт, может, от немцев ещё в начале войны спряталась и ни разу им не попадалась? Да нет, ответил сам себе, быть такого не может. Сюр какой-то.

Отбросив ненужные сейчас мысли, двинулся в сторону дороги, извивающейся меж домами. Мороз устаканился и стал щипать сильнее. Проскочила мысль забить на всё, отсидеться в подвале и вернуться назад живым. Уже не совсем невредимым, но живым. Но нет, подобные поползновения он загонял в самый угол, сажал на цепь и уже не отпускал. Трусость никогда и никому не позволяла добиться своего. Иногда даже осторожность полезно посадить на цепь. Хотя именно осторожность не раз спасала его от смерти.

Вышел на Магазейную улицу. Людей почти не было. Лишь изредка кто-то проходил с санками. Иногда попадались замёрзшие, лежавшие в сугробах. Весной найдётся много «подснежников». Но пахнуть город будет совсем не цветами.

Он повернул направо, осматриваясь и прислушиваясь к окружающей обстановке и своим ощущениям. Чувство не работало, и это было плохо. Он был слеп. Скорее всего, немцы всё ещё продолжают шерстить этот район — они не успокоятся, пока не найдут Сергея. Или его труп.

Боли не было, но и лёгкости движений, конечно, тоже никакой. По стене он сейчас не пробежит, хреновый из него сейчас Принц Персии. Грохнется мешком, вот и весь паркур.

Люди шли, ни на кого не глядя. В таких условиях большинство только так и выживает — опускают забрало и закупориваются в панцире. Взгляды потухшие, тела худющие, как скелеты. И над всеми — ореол смерти, каждый отмечен печатью костлявой.

Вышел на Конюшенную, повернул налево. Пройти ещё квартал-полтора — и счастье у тебя в кармане. Или за пазухой. Да хоть в трусы своё счастье засунь — после этого, главное, удержать его. Времени-то ещё завались. До утра бы продержаться. Нам день продержаться, да ночь простоять. Или наоборот. День мы уже почти протянули. Осталось всего ничего. Взять, наконец, эту чёртову рукопись и спрятаться куда-нибудь. Просидеть ночь в подвале. Нам бы день продержаться…

Ноги будто поршни, руки налиты силой, кулаки сжаты. Раны будто и не было. Не зря ведь говорят, что на нём, как на собаке, всё заживает. «Хорошо, что только зацепило, — думал Сергей, шагая по улице. — Иначе чем пульку-то вырезать? Пальцем, что ли, выковыривать? Я ведь не киллер… или как там их… хилер филиппинский».

Минут через пятнадцать добрался до Пушкинской улицы. Это было странно. Уже целых пятнадцать минут ничего не происходило. Никто за ним не гнался, не гремели выстрелы, никто не орал от боли. И никаких даст ист фантастиш. В этом мире такого не бывает.

И тут ему пришла в голову зрелая думка — а ведь его пасут. Как лоха пасут, ей Богу. Всё мечтают найти типографию, идиоты. Да нет, это не они идиоты, это он идиот. И тут ощутил спиной нечто такое, чего только что не было. «Клац». Затвор пистолета. Он не услышал его, просто почувствовал. Механика снова заработала. Техника его любила и ненавидела, боялась и презирала, но — этого не отнять — он умел ощущал присутствие механики. А вот влиять на неё мог не каждый раз. Но вот именно сейчас испытал мощный прилив силы. Сбавил шаг и попытался нащупать оружие. Получилось. Он даже определил, что этот «кто-то» был примерно шагах в двадцати позади. Снова прикоснулся к пистолету. Знакомая машинка. Значит, капитан этот гестаповский где-то рядом. Шагах в двадцати. И не стреляет, ждёт, когда Сергей наведёт его на типографию.

Крутояров осторожно оглянулся. Никого. Где тут можно спрятаться? Не станет ведь офицер по сугробам нырять. Не к лицу это кадровому офицеру.

Внимательно осмотрелся. Никого. Но знакомое оружие всё же ощущалось, и довольно близко. На расстоянии выстрела — это точно. Но ведь не стреляет. Типографию подпольную найти хочет. Ждёт, когда русский наведёт их на печатный станок, а там и грохнет его. Но ведь не объяснишь им, дуболомам, что не знает он, где это чёртов станок. Может, и нет его вовсе, станка-то. Хотя… Вспомнилось, как порхали белые бабочки листовок, когда Ванька не успел выпрыгнуть в окно. Есть станок. Есть. И листовки штампует назло фашистам.

Если бы он, Крутой, знал, где эта бандура стоит, всё равно не сказал бы фрицам ни при каких пытках. Он поймал себя на этой мысли. Да. Не сказал бы. А ведь всего несколько часов назад воспринимал всё это всего лишь как квест.

Он заметил метрах в двадцати от себя немецкого солдата, метнувшегося в сторону. Одет в светлый бушлат, почти неразличимый на фоне снега. Маскируется. Ну да ладно. Раз не стреляют, значит, надеются найти станок печатный. А вот фиг вам, а не станок. Сейчас я вам покажу станок. Сейчас я вам такой станок покажу… Правда, с рукописью придётся подождать малехо, но это ничего. Да и отвести их от Конюшенной нужно. Нечего тут хвосты за собой таскать. Крутояров повернул за угол дома. Пробежался в коридоре между сугробами и, обогнув дом, вышел на Конюшенную с другой стороны. Один солдат стоял на углу дома и растерянно оглядывался. Второй наверняка побежал следом. Ну, пусть бежит. Сергей повернул назад. Бежавший за ним фашист не ожидал такой подлости как удар в челюсть. Только он вырулил из-за угла, как сразу и наткнулся на кулак. Крутой осмотрел лежавшего перед ним немца. Пистолет в его руке был тот самый. Ну, вот зачем офицер отдал солдатику оружие? Ведь неспроста же. Капитан Харт не дурак. Он ведь сообразил, что этот русский чувствует технику, что у него чутьё не хуже, чем у собаки. И, скорее всего, рассчитывал на то, что русский купится на пистолет, решив, что за ним идёт капитан. А вот сам капитан…

Сергей чертыхнулся. А что, если они намеренно позволили ему вырубить этого солдата? И пистолетом беднягу снабдили, чтобы Сергей отвлёкся на него. Вот ведь как глупо засветился. Кто же тогда здесь дурак?

Схватил за ворот солдата и встряхнул его. Голова качалась как у куклы. Глаза у него были закрыты.

— Где капитан Харт? — спросил Крутой.

— Ушель! — ответил фашист, открывая глаза.

— Куда «ушель»? — прошипел Сергей. — Живо говори!

— Назад ушель, подмога брайт.

— Зачем он тебе пистолет отдал?

— Ружий мой ломаться. Герр гауптман даваль вальтер.

Значит, никакой хитрости тут не было. Просто у солдата заклинил карабин и гауптман отдал ему свой пистолет.

Воин третьего Рейха сел, тряхнул головой, будто просыпаясь. Крутояров подобрал пистолет, клацнул затвором.

— Почему следите за мной? — спросил он, приставив ствол к виску солдата.

— Газета искайт. И ловит русиш демон.

— Я, что ли, демон?

Солдат быстро закивал, шапка слетела с головы.

— Зачем я вам?

— Не знайт. Капитан знайт.

— А типография вам уже не нужна?

— Цайтунг нам нушен. Но и демон нушен тоше.

Крутой посмотрел на солдата сверху вниз.

— В общем, так: иди, пока жив, и скажи капитану Харту, что я его найду. Если только он ещё посмеет на меня охотиться, то я его найду.

Сергей бросил на снег пистолет, и солдат с ужасом смотрел, как затвор самостоятельно клацнул и спусковой крючок мягко сдвинулся с места. Раздались два выстрела. Пистолет дёрнулся на снегу и подпрыгнул как рыба на льду, разве что дугой не выгнулся. Солдат перевёл взгляд с пистолета на Крутоярова. Тот стоял перед ним, вытянув руку. Его открытая ладонь сжалась в кулак, будто держа невидимую рукоять. Указательный палец согнулся. Вальтер ещё раз грохнул.

Немец заорал, вскочил и побежал прочь по снеговому коридору. Сергей подобрал пистолет, быстро пересёк улицу и скрылся между домами. На Конюшенной редкие прохожие шарахались от него как от чумного. Ещё бы! Сергей обратил внимание, что до сих пор продолжает бежать, сжимая в кулаке рукоять вальтера. Спрятав пистолет за пояс, запахнул телогрейку и продолжил путь. Вот и Пушкинскую улицу пересёк. Быстро оглянувшись, не увидев никого, перебежал на ту сторону.

Смеркалось. Тучи тяжелели. На разбитых фасадах чернели провалы окон. В одном до сих пор сиротливо стоял кактус, замёрзший, скрюченный. В другом мелькнула чья-то тень. В третьем блеснула вспышка, то ли спичкой чиркнули, то ли свеча горела.

Техники не чувствовалось никакой. Но, может, просто чувства притупились. Хотя ему продолжало казаться, что именно сейчас его силы утроились. Впрочем, он понимал, что это благодаря амфетамину. Вот ведь как вышло: при перенапряжении чувство механики обычно покидало его, но сейчас, когда напряжение, можно сказать, достигло апогея, амфетамин наоборот подстегнул этот дар, обострил его.

Сергей скользил взглядом по пустым окнам, казалось бы, совсем мёртвым, но в некоторых из них ещё теплились островки жизни. И как людям удавалось выживать в таких условиях? Ведь невозможно! Ни жратвы толком, ни тепла. И ведь выживали. Правда, не всё… Далеко не всё…

Стоп! Он остановился и огляделся. Где-то послышалась какая-то возня. Прислушался к ощущениям. Что-то громоздкое. Недалеко. Громыхает. Трещит шестерёнками. «Панцер»? Сергей «ощупал» громадину. Точно. Тот же самый танк, что едва не проводил его в последний путь несколько часов назад. Значит, охота на русского демона продолжается? Или же они всё так же хотят найти типографию? Станок этот типографский. Как там тот солдат его назвал? Цайтунг. Газета. Или и то и другое собираются сделать… И рыбку сесть и на кол сесть.

Ну уж нет. Надо взять поскорей рукопись и делать отсюда ноги. Крутояров решительно продвигался между домами, в просветах поглядывая на Конюшенную улицу. Её за снежными завалами не было видно. «Панцер» снова затерялся где-то среди царскосельских улиц, исчезло ощущение движущихся шестерёнок, и вращающихся валов. И всё же танк где-то рядом. Может, остановился просто? Но, скорее всего, просто вывалился за границы чувствительности.

Сергей прошёл ещё несколько домов и оказался чуть ли не напротив того самого здания, до которого так долго добирался. Рядом — парк. Что-то вроде сквера. И виселицы. На которых раскачивались окоченевшие трупы. Их Беляев мог каждый день наблюдать из окна своей квартиры. И писать свою последнюю книгу. Смотреть на смерть и писать о смерти. И о победе. И о поражениях. Навряд ли в таких условиях он написал бы романтического Ариэля. Ариэли в подобной обстановке не рождаются.

Заснеженные трупы висели на верёвках и показывали этому гнусному миру синие, отмороженные языки. Крутой старался на них не смотреть. Смертей он видел немало, но такое… повешенные женщины, старики… Трупам, конечно, уже всё равно, но смотреть на раскачивающихся женщин, одетых в одни только платья, было жутко, так и хотелось сказать, что им, наверно, очень холодно. Но им уже никогда не будет холодно. И жарко тоже. Он отвернулся и шагнул в сторону знакомого по фотографиям дома.

Ещё раз просканировал местность — техники не видать. Лишь где-то на границе ощущений волочился «Панцер». Но это далеко, километрах в трёх, наверно. И не понять, в какую сторону. Похоже, что фрицы его теперь, и правда, потеряли.

Осмотрелся — никого — и бодро пересёк улицу, остановился перед домом. Затёртая табличка гласила: «Конюшенная, 21». Добрался, наконец. Глянул на часы. Шесть вечера. Ну и дал же он жару. Такой пробег с препятствиями и небольшими привалами. Часов двенадцать марафона. И ведь не устал совсем. Ах, ну да, он же на амфетамине. Усталость потом своё возьмёт, не сейчас.

Четырёхэтажное здание, которое когда-то было чьим-то особняком, теперь выглядело неважно. Впрочем, как и весь город. Пустые рамы скалились зубьями стеклянных осколков, будто насмехаясь над жителями. Да, первый признак бедствия — это битые стёкла. Если в городе выставлены чуть ли не все окна — значит, людям не до стёкол. В доме сейчас никто не жил, все разъехались в начале войны, когда в стенах обнаружили большие трещины. Но Сергей знал, рукописи могли там оставаться. И ещё он знал, что жена Беляева часто заходила на старую квартиру, благо они жили в соседнем доме, в квартире своих знакомых.

Обошёл дом, остановился у чугунной, развороченной взрывом решётке забора, толкнул незапертую калитку и шагнул во двор. Призрак запустения царствовал везде. Тишина стояла жуткая, а ведь в любом дворе испокон веков слышались весёлые детские голоса. Никого. Только чувство страха, въевшееся в стены. Казалось, что дом пропитан страхом, животным страхом, когда боишься смерти в любую минуту, в любой момент. Настолько боишься, что со временем страх притупляется и просто знаешь, что тебе страшно, но ничего не чувствуешь, будто кино смотришь, и боится герой, а ты ему всего лишь сопереживаешь. Именно такой притупившийся страх и позволяет не сойти с ума, когда вокруг война и враг крушит всё самое дорогое твоему сердцу.

Во дворе — пусто. Если в любое время там всегда были сложены какие-то вещи, ящики, доски, а то и сарайки стояли, то сейчас ничего нет. Всё ушло на растопку, отопления-то нет. И людей тоже. Все по норам.

Крутояров прислушался к своим ощущениям. Присутствия техники не чувствовалось. Лишь где-то вдалеке что-то проехало и исчезло, но это не было танком. Хотя, может, немцы ещё кого-то вызвали. «Демона они ищут, дураки, блин», — подумал он, осторожно пробираясь в снеговом туннеле.

Вход в подъезд находился с противоположной стороны. У двери стояла женщина. Не совсем уже молодая, но ещё и не старая. Одета она, как и многие в эту зиму: пальто, валенки, несколько платков, почти скрывающих лицо, шерстяные варежки. Как у сотен тысяч женщин, живущих в оккупированных городах, у неё был опустошённый взгляд, сквозь который, несмотря ни на что, пробивалась несгибаемая воля. Маленькие её глаза смотрели устало, но в то же время уверенно. Увидев незнакомого человека, она остановилась, внимательно, изучающее оглядела Сергея. Но нисколько не испугалась. «Она и фрица бы не побоялась», — подумал он, приближаясь к ней.

— Здравствуйте. — Он приблизился к ней почти вплотную. — Вы ведь в этом доме живёте?

Женщина отступила на пару шагов, не опуская глаз и глядя прямо перед собой.

— Уже нет. А вы меня знаете? Я вас не помню.

— Я хотел спросить про… гм. Беляева. Писателя Беляева. Вы его, может, знаете?

— Он умер недавно, — резко сказала женщина и, чуть смягчив тон, добавила: — Да, я его очень хорошо знаю. Это мой муж.

Крутой только сейчас хорошо рассмотрел женщину и заметил, как она худа и бледна. Впрочем, в начале сорок второго года в Пушкине упитанных людей не осталось. Глаза ввалились, и тёмные круги под ними подчёркивали это. Сергей пожалел, что не взял с собой ничего из еды — хоть кого-нибудь накормил бы.

— Я хочу спасти его документы. Рукописи.

Женщина сделала слабый жест рукой, непонятно что означающий. То ли отмахнулась от него, то ли хотела поправить платок — рука взлетела вверх, но, не касаясь платка, упала плетью.

— Какие рукописи? О чём вы? Нет никаких рукописей.

— Ни одной? — спросил Крутояров почти с отчаянием.

— Ни одной. А зачем они вам? Печку растопить? — в уголках её рта образовались горестные складки.

— Я должен найти рукописи и увезти их отсюда, — он старался говорить спокойно, чтобы не напугать её, но спокойствия могло надолго и не хватить. — Я их спасу и передам людям, которые не дадут им исчезнуть.

— Поздно, — сказала она. — Почти сразу после смерти Саши в нашу квартиру пришли трое солдат и офицер из гестапо. Они и здесь были, и в той квартире, где мы жили последнее время. Перевернули всё вверх дном. Какие-то рукописи Саша уничтожил, некоторые хотел сохранить. Но тщетно, немцы забрали всё. Что они искали, не знаю. Думали, что Саша какое-то изобретение новое описывал. Да вы можете сами квартиру осмотреть. Показать вам?

Сергей кивнул. Вспомнил её имя — Маргарита. Отчества он не знал и обратился просто по имени:

— Маргарита, а может, немцы не всё унесли?

— Ну, так посмотрите, убедитесь. Право, не знаю, как можно в такое время о рукописях думать. Блажь всё это. Вот именно сейчас — блажь. Сейчас людей спасать надо, а не бумагу. Ну, что мы стоим, пойдёмте в дом.

Она развернулась, и направилась к двери подъезда. Крутояров двинулся за ней. Он всё ещё надеялся найти здесь рукопись. Очень надеялся. И даже мысли не допускал, что она может оказаться у немцев. Уж, по крайней мере, никак не в гестапо. Возвращаться туда ужас как не хотелось. Способов самоубийства существует большое количество, а этот был одним из самых болезненных и неприятных. Быстро умереть эти добрые люди ему не дадут. Не любят они лёгких смертей, им интересно понаблюдать за тем, как отходит человек в прекрасный мир. А быть проводниками они обожают, Хар-р-роны чёртовы.

Узкая лестница, по которой они поднимались, привела на третий этаж. Скрипнула дверь. Маргарита неслышно скользнула в квартиру и позвала Сергея. Комнаты небольшие, но их много, целых пять. Все блага, только пиши, радуй народ, а уж он тебя не забудет. Ещё несколько месяцев назад в квартире функционировали все удобства, а сейчас даже стёкла не все сохранились. «Дались мне эти стёкла», — со злостью подумал Крутой, осматривая бардак в квартире.

Во всех комнатах царил хаос. Даже если немцы и не нашли рукописей, то искать после них было нечего, потому что действовали они по принципу «не найдём, так переломаем». Книжные полки — в щепки, книги валялись на полу как птицы с переломанными крыльями.

Маргарита закрыла дверь.

— Простите, но чаем вас поить не буду, — и не понятно, всерьёз она это сказала, или пошутила. Хотя какие тут шутки. — Даже воды в доме нет. Мы здесь сейчас не живём, я изредка захожу, чтобы взять чего-нибудь на обмен. Книги раньше ценились, а сейчас за них хлеба не дадут. Осталось кое-что из инструментов и одежды, всё остальное уже проели.

Они прошли на кухню, подняли опрокинутые стулья и поставили к стене перевёрнутый стол. Расставили пустые чашки и чайник, чудом уцелевшие после погрома, и сели будто почаёвничать. Вид у Маргариты стал грустный и мечтательный.

— Мы, бывало, вот так сидели, чай пили, — сказала она, обхватив чашку обеими руками, одетыми в тёплые варежки.

Сергей промолчал, лишь подвинул поближе свою чашку. Маргарита продолжила:

— Саша больной всегда был, почти не двигался. Другие мужики детей своих и на плечах носят, и бегают с ними, а Саша не мог. Светка это понимала.

«Светка? — промелькнуло в голове Сергея. — А, ну да, это ж их дочь».

— Ей, конечно, хотелось с отцом попрыгать-побегать, но что тут сделаешь. А потом и она больной сделалась. Вот не знала никогда, что костный туберкулёз по наследству передаётся. Но Светку вовремя вылечили, успели. Иначе так же промаялась бы всю жизнь. Да что жизнь? — Мартарита слабо взмахнула рукой. — Нет больше жизни. Закончена она. Погибнем мы тут.

— Не закончена, — ответил Крутой. — С вами всё будет хорошо. Даже если вам вдруг покажется, что уже всё, конец, верьте, что всё будет хорошо.

Уже стемнело, но в разбитое окно, разорвав покрывало туч, заглянула полная луна, освещая своей серебряной магией кухню. Стало ещё морозней.

— А вы-то почём знаете? — спросила Маргарита, насторожившись. — Выдумываете, небось, чтобы успокоить.

— Нет, я знаю, — Сергей стал отогревать дыханием застывшие пальцы. — Война закончится, и вы будете жить. И дочь с вами. И всё у вас будет хорошо.

Глаза Маргариты заблестели, в каждом зрачке заплясало по луне.

— Хорошо бы… но… не верю.

— А потом поверите. Не скоро, но поверите. Война будет долгой и тяжёлой. И всё, через что вам придётся пройти, никогда не забудется. Но войну вы переживёте, и дочь ваша тоже.

Маргарита, забывшись, поднесла пустую чашку ко рту и будто проснулась. Зрачки её расширились. В глазах застряли слёзы. Но на щеках не было ни капли. Видимо, не осталось больше слёз у этой сильной женщины. Она опустила чашку и виновато улыбнулась.

— Я, и вправду, будто чай пью. Представила, будто мы с Сашей и Светкой за столом сидим.

— Бывает, — Крутой положил ладонь на её руку. — Всё будет хорошо. Пейте чай. И я пью.

Он взял чашку и сделал вид, что пьёт из неё, дует на горячий чай, прихлёбывает. Ледяная фарфоровая чашка обжигала пальцы, но Сергей сделал вид, что этого не замечает.

— Спасибо вам, — сказала Маргарита. — Увидела кусочек счастья. Вы меня как на машине времени свозили в прошлое. Есть у Уэллса такой роман. Читали?

Сергей «поперхнулся» чаем и едва не выронил чашку.

— Читал, — ответил он и поставил «недопитый» чай на стол.

Где-то близко протарахтел автомобиль. Может, всё ещё ищут его? Прислушался к ощущениям. Нет, это был не тот «Хорьх», на котором его катали. Может, это и не по его душу, но нужно спешить. А то он тут расчувствовался совсем, чаёвничает. Расслабился, одним словом.

— Ваш муж писал в последнее время? — осторожно спросил он.

Маргарита кивнула.

— Он о войне писал?

— Да, — ответила она и удивлённо вскинула на гостя глаза.

— Вы читали? — продолжил он расспрашивать.

— Я не читала, Саша мне сам рассказывал. Как всегда фантастика… но странная фантастика. Он писал о поражении. О голодном Ленинграде. О разрушенном, но непокорённом Сталинграде. О разрушенном Берлине. Последние строки он писал уже перед Новым Годом. О весне. Он писал, что именно весной будет победа. Но я не верила. Это было похоже на мальчишеские мечтания. Знаете, как мальчишки фантазируют — вот я капитан дальнего плавания, я плыву на огромном пароходе. Ну, фантазии, что с них взять. Откуда он их черпал, я не знаю, иногда мне казалось, что это просто бред, но ум его как никогда был ясен. О какой весне может идти речь? Немцы закрепились здесь надолго.

— Всё это правда, — заметил Крутояров. — Не фантазии. Именно весной фашистов разгромят. Но не этой. Вот именно эту рукопись я и хочу спасти. Я должен её спасти. Чтобы люди знали.

— В этой квартире рукописи не было. Мы ведь здесь не жили с начала оккупации. Она всегда находилась у Саши под рукой. До самого последнего момента. Но немцы её забрали. Они ведь там, где мы жили, тоже обыск устроили.

— Это плохо… — только и сказал Сергей. — Это очень плохо.

— Вот вы о рукописи беспокоитесь, — голос Маргариты стал резким, раздражённым. — А о ребёнке вы не беспокоитесь? Что со Светланой будет? Ладно я, я пожила уже на свете. А она? Ей-то ведь двенадцать лет только.

Крутой встал из-за стола и стул облегчённо скрипнул. Подошёл к окну, всмотрелся в тёмные провалы окон в разбитых стенах соседних домов.

— С ней ничего не случится, — сказал он. — Она не погибнет. И вы тоже. Будьте спокойны по этому поводу.

— Но откуда такая уверенность? — Маргарита смотрела на него с недоверием, и в то же время она очень хотела верить.

— Я знаю. Я многое знаю. Как ваш муж.

— Вы… думаете, что он… что Саша… предвидел события?

— Теперь-то я в этом уверен на все сто процентов. Скажите, а немцы всё забрали? Все рукописи?

— Дневник его остался. Саша вёл его прилежно, каждый день. Перед самым Новым Годом он попросил меня спрятать дневник здесь, в этой квартире. Есть у нас тут одно потайное место… — Маргарита кивком указала куда-то вглубь квартиры. — И, понятное дело, что немцы его не нашли. Сейчас он здесь находится, в этой квартире. Вы можете забрать его… Хоть что-то спасёте.

— Да, действительно, хоть что-то. Но поверьте, я постараюсь и другие рукописи достать. — Сергей снова сел за стол и стул под ним опять заскрипел. — Я так понимаю, придётся за ними в Александровский дворец идти?

Глаза Маргариты блеснули отражённым лунным светом, сочащимся из окна.

— Что вы! Там же гестапо.

— И я о том же, — обречённо сказал Сергей. — Не хочется, жуть как не хочется, а надо. Ну, давайте дневник, и я пойду остальное спасать.

Вынул из-за пояса «вальтер». Вытащил и проверил обойму. Патронов было всего два. Вот не нужно было демонстрацию солдату устраивать, тот бы и без этого в штаны наделал. Маргарита смотрела на Сергея округлившимися глазами.

— Вы… вы… в людей стреляли? — спросила она.

— Не в людей, — недовольно ответил он. — В фашистов. Они в меня, между прочим, тоже.

— Ой, вы ранены? Вас ведь перевязать надо! Что же вы молчите? Вас надо перевязать… — Маргарита осеклась. — А ведь нечем, — в голосе её сквозило отчаяние. — Бинтов нет. А из лекарств только зелёнка осталась. Может, вам рану обработать?

Он, не сдержался, хохотнул:

— Ну да, болячку прижечь йодом. Да не переживайте, само заживёт, если раньше не грохнут.

— Грохнут?

— Ну, убьют.

Маргарита ударила ладонью по столу, глаза гневно блеснули.

— Типун вам на язык, — воскликнула она. — Нельзя так говорить! Сами на себя беду накликаете.

— Чушь это, не верю я в суеверия, — Сергей спрятал пистолет.

Потрогал бок. Боли почти не было. Нет, она была, и наверно дикая, но он её не чувствовал. Амфетамин отключил болевые ощущения. Лишь бы сердце не подвело — доза-то, считай, лошадиная.

— Ну ладно, Маргарита, давайте дневник вашего мужа. Я постараюсь вывезти его отсюда и отдать в надёжные руки. Очень надеюсь, что эти записи опубликуют, и они станут народным достоянием.

— Если вы так думаете, то я дам вам Сашин дневник.

Маргарита поднялась и вышла из кухни. Крутой откинулся к стене, закрыл глаза. Ох, как не хотелось идти в Александровский дворец. Но надо. Иначе зря всё это было. Раз уж начал, то надо и заканчивать, как бы тяжело не было. Ни шагу назад, позади Москва.

Минут через пять вернулась Маргарита и положила на стол толстую тетрадь в потёртом кожаном переплёте.

— Вот… дневник Сашин. Забирайте, раз уж он вам нужен.

— Не мне нужен, — сказал Крутояров. — Нам нужен. Народу.

Он знал, что если вернётся только с дневником, то народ в лице Игоря Ивановича будет очень недоволен, народ будет расстроен. Ему подавай рукопись, и не Ариэля там какого-то с Ихтиандром. Нет, ему подавай именно потерянную рукопись. В принципе, все рукописи Беляева потеряны, не осталось ни одной, но эта особенная — никто и не знает о её существовании. Она может навести шороху не только среди литераторов, но и историков. Да и многих других она на уши поставит. Это будет бомба. И для того, чтобы запустить часовой механизм взрывного устройства, её сначала нужно найти.

Сергей наобум открыл тетрадь.

«Подумать только! — прочитал он. — Когда-то я писал свой «Вечный хлеб», а сам, скорее всего, умру от голода. И не будет рядом доброго профессора Бройера, который даст мне горшочек с этой волшебной кашей. А тех, кто мечтает сделать людей чуточку счастливее, чем они есть, фашисты давно перевешали на фонарных столбах. И не боятся они ни Бога, ни чёрта, потому что нет ни того, ни другого. А если Бог и был бы, разве он допустил бы подобное? Но ведь всё равно, рано или поздно всё станет на свои места. Война закончится, наш народ победит. И рано или поздно люди станут по-настоящему счастливыми. И они снова будут смотреть не под ноги, они поднимут глаза к небу. К звёздам. И полетят к звезде КЭЦ».

Закрыл тетрадь. Расстегнул бушлат и аккуратно приладил, засунув её за пояс. Проверил — не помнётся ли? Снова вынул пистолет и щёлкнул затвором. Мда, пара патронов — не маловато ли для штурма штаба гестапо? Не переоценивает ли он свои силы? Это тебе не террористов шлёпать при поддержке группы солдат. В одиночку ворваться в охраняемый Александрийский дворец и, помахивая этой пукалкой, двумя патронами перебить толпу фашистов, найти человека, который знает, где хранятся рукописи писателя, забрать бумаги и сделать ноги. Не проще ли облегчить свою участь и пустить одну пулю себе в висок? Хоть мучиться не придётся. Да и патрон второй сэкономишь…

— Пожалуй, мне пора, — сказал, поднимаясь из-за стола. — Спасибо за чай, — улыбнувшись, добавил он.

— Мы ведь больше не увидимся? — спросила Маргарита.

— Навряд ли, — он застегнул бушлат и теперь затягивал потуже хлястики на унтах, дабы не потерять их во время бега с препятствиями. — Но заранее ничего не скажешь. Я ведь не Нострадамус. А ваш муж, похоже, был провидцем, судя по его записям.

— Я знаю, я давно за ним это заметила, — Маргарита, отведя взгляд, смотрела в окно. — Потому и без споров согласилась остаться здесь, надеясь на его дар. Думала, что Саша знает, как спастись. А ведь могли бы в Ленинград уехать. И жили бы сейчас там.

— Всё идёт так, как нужно, — успокоил её Сергей. — Ваш муж знал, что делал.

Он не стал рассказывать Маргарите, что её и Светлану от голодной смерти, сами того не ведая, спасут фашисты, увезя их в польский лагерь. И в Царском селе, и в Ленинграде они, скорее всего, умерли бы от голода. Скажи ей это сейчас, она просто не поверит.

Возможно, Александр Беляев, и правда, обладал провидческим даром. Ведь любой на его месте надумал бы хотя бы дочь спасти, отправив её в эвакуацию. Но Беляев делал всё так, как считал нужным, он словно давно всё рассчитал: свою смерть, спасение жены и дочери, хотя на первый взгляд жизнь в лагере никак не могла показаться спасением.