25

На палубе «Ориент Стар» в этот поздний час находились лишь два телохранителя, о чем-то неспешно беседовавших, облокотясь на ограждение левого борта, обращенного к недалекому, освещенному цепочкой ярких огней берегу. Со стороны многочисленных отелей и коттеджей, заселенных туристами, изредка доносились обрывки музыки, громких нетрезвых голосов и смеха. На яхте же царила сонная тишина, лишь время от времени нарушаемая всплеском заблудившейся волны, ударяющей в невысокий борт со стороны открытого моря.

…Два темных силуэта, ритмично работая ластами, неторопливо скользили на глубине метров шести и, сверяясь с показанием стрелки компаса, все ближе подплывали к стоящей на якоре яхте. Видимость в ночном море конечно же была намного худшей, чем ярким солнечным днем, и пловцы двигались в мутновато-темной толще воды, подобно тому, как автомобили осторожно едут по ночной дороге, продираясь сквозь густой туман. Вот только при подходе к цели «противотуманки» боевым пловцам включать запрещено категорически при любых обстоятельствах.

Почти секунда в секунду совпадая с расчетным временем, аквалангисты подплыли к «Ориент Стар» и, шевеля ластами и словно танцуя на месте, зависли под широким днищем яхты. Обменялись несколькими знаками, и Тритон сноровисто освободился от акваланга и передал его Скату. Затем настала очередь подводного ружья и ласт. Скат, нагруженный дополнительным оборудованием, отплыл метров на десять в сторону кормы и начал медленно опускаться к самому дну, где сложил все вещи на песок и заботливо придавил груз квадратной плиткой акваланга мичмана. Убедившись, что тайник они в случае чего обнаружат без особого труда, старший лейтенант в несколько сильных гребков вновь поднялся к днищу яхты. Стараясь держаться в непроницаемой тени, отбрасываемой левым бортом, Скат беззвучно вынырнул – ровно настолько, чтобы видеть две черноволосые головы, видневшиеся над бортом метрах в двух от уровня воды…

Троянов без единого всплеска – спасибо, настоящие морские волки обучали! – проплыл вдоль затемненного борта, подобрался к освещенному мягким светом иллюминатору. Стараясь произвести как можно меньше шума, выпрыгнул из воды, высовываясь выше пояса, и уцепился вытянутыми руками за узкую кромку борта. Осторожно заглянул в круглое окошко и тут же отпрянул: в крохотной каютке за столиком сидел и что-то писал немолодой японец – возможно, заполнял судовой журнал, а может быть, и какие-нибудь хокку сочинял.

Мичман таким же образом подобрался ко второму освещенному иллюминатору – и вновь неудача: судя по разделочному столу, плите и кастрюлям-сковородкам, это был камбуз-кухня. Тритон, почти касаясь плечом тонущего во мраке борта, переплыл на другую сторону, где согласно договоренности его должен был ожидать и одновременно страховать от каких-либо неожиданностей старший лейтенант Катков…

С этой стороны яхты все было еще хуже, еще сложнее. Во-первых, окна кают располагались гораздо выше – в метре над уровнем палубы, до которой от воды и так было метра два, не меньше. Во-вторых, вдоль этого борта мимо всех надстроек тянулась от носа до кормы полоса чистой дощатой палубы чуть больше метра шириной. Так что, сколько ни подпрыгивай, прикинул мичман, в иллюминаторы не заглянешь – высоковато будет. И в-третьих, именно на этой узкой прогулочной дорожке стоят рядышком и о чем-то без умолку болтают эти двое японских охранников, изображающих из себя очень крутых бодигардов. Тритон в очередной раз пожалел, что учил явно не те языки, и снова ушел под воду, направляясь к корме…

На корму яхты Тритон взобрался без проблем: ухватился руками за трубчатое леерное ограждение, уперся ступней в крепление пластины руля и, сделав бесшумный выход на две руки, через секунду перемахнул через ограждение и замер, прижимаясь спиной к переборке. Еще одно гимнастическое упражнение – и мичман ничком упал и распластался на крыше, слегка заоваленной к краям. Чтобы дождевой воде легче скатываться, прикинул Троянов, изворачиваясь и осторожно выглядывая за кромку крыши. Японцы, по-прежнему не двигаясь с места, все продолжали о чем-то переговариваться.

«Как же мне в окошко заветное глянуть незаметно, а? – лихорадочно соображал Тритон, прижимаясь щекой к еще хранившей остатки дневного тепла крыше. – Если япошки меня засекут, то отмахнуться и уйти от этих клоунов я смогу, но шуму будет… А если Ковалев, гад, перепугается и смоется с утречка пораньше – тогда мне Скат точно головенку открутит! Да, что ж вы тут торчите, как… Сходили бы на камбуз кофейку попили, что ли…»

Словно услышав безмолвный призыв мичмана, один из охранников что-то сказал второму, озабоченно поглаживая живот, и поспешно скрылся в темном провале узкой двери… Не иначе в сортир приспичило, прикинул Троянов, мысленно желая мужественному самураю присесть минут на сорок, а то и на все шестьдесят. Второй тоже вдруг повернулся в сторону кормы и, насвистывая что-то восточное, медленно зашагал вдоль борта. Мичман, не теряя ни секунды, подтянулся руками к самому краю и, свешиваясь вниз, заглянул в первое из освещенных окон…

Не то! Скорее всего, жилой кубрик или для команды, или для этих клоунов с пистолетами. Назад и рывком к следующему окну. Тритон бросил взгляд в сторону кормы: лишь спину охранника видно, отлично. Только бы, змей, не обернулся. Валерий снова, вцепившись правой рукой в какую-то торчащую из крыши железку, наклонился и ищущим взглядом припал к следующему освещенному иллюминатору. Ага, есть! Мичман почувствовал, как его губы непроизвольно растягиваются в злорадной улыбке. Все, брат, теперь спешная – но тихая! – эвакуация с этого крейсера! Отползаем, затихаем… Троянов отчетливо услышал, как негромко лязгнула дверь переборки – значит, охранник вернулся. Так, зовет второго. Тот возвращается с кормы на свое место… Пора!

Тритон беззвучно добрался до кормового края крыши, мягко спрыгнул вниз и… тут раздался предательский лязг – один черт знает, как угораздило мичмана влететь левой ногой в темную копну сетей, уложенных на корме. Потревоженные металлические грузила, естественно, тут же затихли, но внимание охранников привлекли – это Валерий понял по слегка встревожившимся голосам. Как понял и то, что ступня крепко запуталась в сетке, а эти парни сейчас придут сюда, чтобы выяснить причину непонятного шума. Тритон схватился за нож… Нет, резать сеть нельзя – завтра могут сразу увидеть и обо всем догадаться, рвать тоже бесполезно – только еще больше нашумишь. А шаги-то уже почти рядом! Остается одно…

Из-за угла осторожно выглянул первый охранник, скользнул лучом фонаря по пустым, чистеньким доскам палубы, по серой груде сетей, не очень-то по-хозяйски сваленных у борта, затем подошел к ограждению и глянул вниз, где мирно поблескивала темная вода. Подоспел второй бодигард, и первый, насмешливо указывая пальцем на валявшийся рядом с грудой сетей капроновый трос с нанизанными на него грузилами, коротко произнес:

– Бака! Дурак! Это грузила по палубе катаются, понял? Яхта немножко на волне качается, и они перекатываются.

Охранник ногой аккуратно подгреб несколько тяжелых чушек и подоткнул их под сетчатую копну.

– Теперь порядок. Надо завтра сказать капитану, чтобы убрали этот хлам. Все равно рыбу никто не ловит… Ладно, идем, спать уже пора. Ты сегодня дежуришь первый. И смотри, не засни, а то опять какие-нибудь привидения-ёма тебя до смерти перепугают! Твоя фамилия, случайно, не Недзуми, ха-ха-ха?

– Сам ты мышь… и бака, – последнее слово японец пробормотал чуть слышно – ровно настолько, чтобы не услышал напарник. Субординация по-японски – это субординация вдвойне, а начальство есть начальство, подшучивать над ним небезопасно…

Шаги охранников затихли за углом. Тритон, все это время изо всех сил вжимавшийся в доски палубы, выждал для верности еще минуту и, осторожно перебирая тяжелые капроновые пряди, начал выбираться из-под груды сетей. Оказывается, просто рвануть на себя серую кипу, упасть в узкую щель между ней и бортом, затем одним движением взвалить на себя тяжелую, душно воняющую рыбой сеть, гораздо проще, чем потом из-под нее выбираться. Чувствуя себя сапером, которому очень нежелательно задеть тоненькую проволочку растяжки, мичман все-таки сумел беззвучно освободиться от спасшей его снасти и еще через полминуты уже соскользнул в темную воду, не скрывая вздоха облегчения…

Когда боевые пловцы вынырнули на поверхность примерно в полумиле от «Ориент Стар», Катков вытащил изо рта загубник, сдвинул на лоб угловатую маску и негромко спросил:

– Ну что там?

– Нормально все, – жадно хватая свежий прохладный воздух, ответил мичман, – спит в своей каюте. На стульчике, на спинке пузо на ремешках висит, а на столике паричок с очками валяется. Наш клиент, сто пудов! Слышь, командир, – нервно хохотнул Троянов, – а ведь эти клоуны чуть меня не засекли…

– Да видел я все… – голос Ската был недвусмысленно сердитым. – Если б попался – я бы тебя лично из подводного ружья застрелил. Кстати, нам для достоверности пару каких-нибудь макрелей подстрелить надо. Интересно, макрель тут водится?

– А черт ее знает, – натягивая маску и вставляя загубник, невнятно пробубнил Тритон.

В следующее мгновение оба пловца почти синхронно исчезли под легкой, набежавшей со стороны моря волной…

26

Егор Ковалев проснулся, испытывая ставшее уже привычным раздражение и легкое беспокойство. Причин было несколько, но беглец вряд ли смог бы точно определить и внятно рассказать, что же конкретно беспокоит его больше всего… Японская полиция, вероятно, разыскивающая какого-то непонятного польского бизнесмена по подозрению в убийстве неизвестно откуда взявшегося грабителя? Бандиты, кружившие вокруг пана Ковальского, наверняка нанятые и присланные старыми московскими «заклятыми друзьями»?

Кто бы там ни крутился вокруг беглеца, Ковалев был твердо уверен в одном: добра здесь ждать не от кого. И рядом, и кругом, и даже сверху – одни шакалы и стервятники, мечтающие лишь о том, как бы половчее содрать с загнанной жертвы шкуру! Еще этот пьяный разговор с Москвой… Ковалев никак не мог определиться, правильно ли он поступил, или это было глупой и безрассудной выходкой. В конце концов плюнул и решил: все что ни сделано, сделано к лучшему. Ведь вроде тихо пока. Охрана ничего подозрительного не замечает, иначе давно уже доложили бы о любой подозрительной личности. Так что получается, что московских боссов он припугнул правильно и вовремя. А дальше посмотрим… Тем более, что сегодня же вечером Ковалев намеревался по договоренности с капитаном этого крейсера сняться с якоря и по-тихому уйти поближе к китайским территориальным водам. А там, имея в кармане деньги, можно без труда пересесть на какую-нибудь китайскую джонку-лоханку и тогда, господа-товарищи, ищите-свищите Егора Ковалева! Юго-восточная Азия велика…

Ковалев нехотя поднялся с узкой кровати, накинул на плечи длинный халат и закурил первую утреннюю сигарету – здоровье здоровьем, а привычки привычками, от них так просто не отделаешься. Пыхая голубовато-серым дымком, подошел к столику и с гримасой легкого отвращения натянул на голову седой парик, надел очки. Накладной живот пристегивать не стал. Охранники – ребята воспитанные и вышколенные, отвернутся. Ну, стесняется дядечка своего очень уж неатлетического пуза, просит лишний раз не глазеть. Вполне нормальная вещь… Егор глянул на себя в зеркало, потер щетинистый подбородок и грустно усмехнулся:

– М-да, дурак дураком… Ладно, идем купаться! Солнце, воздух и японская вода…

Охранники действительно деликатно отвернулись, когда согласно уже устоявшемуся утреннему ритуалу на палубу вышел временный хозяин яхты и подошел к борту. Переносная лесенка-трап уже была приготовлена. Ковалев сделал последнюю затяжку, выщелкнул окурок подальше от судна, после чего скинул халат прямо на доски палубы, привычно перебрался через кромку борта и начал спускаться в воду. Окунулся, сделал несколько энергичных гребков, привыкая к приятной прохладе утренней морской воды, и затем уже неторопливым брассом поплыл в сторону открытого моря. Охранники уже знали, что хозяин проплывет метров двести, немножко поплавает, поныряет, а потом так же неторопливо вернется на яхту. Тогда можно будет немножко расслабиться и наконец-то позавтракать…

– Этот бака-гайдзин что, рекорд решил поставить? – недоуменно покосился на часы старший из охранников. – Вместо пятнадцати минут уже сорок плещется…

– Гайдзин и есть гайдзин, – невозмутимо пожал плечами второй японец и улыбнулся. – Эти американцы вообще ребята с придурью, а этот еще и какой-то там режиссер. А они, ты же и сам прекрасно знаешь, личности творческие, а значит, со странностями. Вон, хоть бы и нашего Гакеши взять, что про якудзу снимает. А этот… Не тонет же и на помощь не зовет…

– Ладно, – нехотя согласился старший, – ждем еще пятнадцать минут. А тогда уж берем лодку и плывем к нему. Вдруг у этого старика с сердцем что…

Четверть часа спустя ровно ничего не изменилось – пловец все также спокойно маячил метрах в двухстах от судна, напоминая зависшего на одном месте ватерполиста, ожидающего, когда же напарник перебросит ему мяч, чтобы затем он смог точным и сильным броском послать этот мяч в ворота противника…

Охранники торопливо сбросили за борт маленькую надувную лодку, следом с пластмассовым треском упали весла и, одним махом перескочив с лесенки в ненадежную лодчонку, японцы, усиленно налегая на весла, устремились к своему клиенту, все так же безмолвно и безмятежно плескавшемуся в голубых волнах.

Когда до проклятого гайдзина оставалось уже не более десяти метров, старший охранник почувствовал, как внутри у него все сжимается, а затылок стягивает неприятным холодом. Подплыв к пловцу вплотную, младший бодигард в наивной надежде осторожно дотронулся до мокрого плеча американца.

– Простите, господин, с вами все в порядке?

– Идиот, ты что, совсем ослеп?! – взревел старший и, схватив то, что плавало в воде, за голову, с силой дернул вверх и на себя. – Да будь он проклят! Это еще что?!

В руках телохранителя оказались голова и обрезок торса пластмассового манекена. К нижнему краю торса был прикреплен тонкий шпагат с привязанной на конце железной гантелью… Японец, все еще отказываясь верить своим глазам, рассматривал нахлобученный на круглую голову парик – точь-в-точь повторяющий прическу их подопечного, – очки и гантель, успешно сыгравшую роль якоря.

– А где… Куда он мог… – вконец растерявшийся старший охранник был готов одновременно и заорать от бессильной ярости, и пристрелить сам себя. Проклятый американец бесследно исчез, оставив вместо себя какую-то идиотскую куклу. Что это могло означать для гайдзина, японцы представляли себе смутно, а вот в том, что лично для них это непонятное происшествие станет жирным крестом на их карьерах, обманутые телохранители нисколько не сомневались. Бодигард, не уберегший клиента, по неписаному закону в любой стране мира автоматически становится безработным…

27

…Через три часа после непонятного происшествия, случившегося на яхте, Стас Воронин связался со своим куратором в далекой Москве и подробно изложил все известные ему обстоятельства возможного исчезновения Ковалева. Учитывая то, что, наблюдая за событиями из окна гостиницы, довольно-таки трудно дать им по-настоящему толковое и объективное объяснение, доклад получился до смешного коротким и каким-то смутноватым, расплывчатым.

Учитывая шестичасовую разницу во времени между Японией и столичным регионом России, на встречу с боссом генерал Дымов отправился уже под вечер.

…В Москве, по зимнему времени уже залитой огнями реклам и уличного освещения, призванного разогнать на улицах ранние сумерки, даже не очень далеко от центра, при желании, вполне можно отыскать спокойную и почти свободную от бесчисленных автомобильных табунов улицу или переулочек. Вот в одном из таких переулочков рядом с каким-то не то парком, не то большим сквером и припарковались два солидных автомобиля. Из светлого «вольво» вышел очень прилично одетый, ухоженный господин и, не особенно заботясь о сохранении обычно присущей ему солидности, торопливо подошел к стоящему чуть впереди «мерседесу», открыл заднюю дверцу и скрылся в темном салоне.

– Ну и чем порадуешь, генерал? – не отвечая на приветствие Дымова, после недолгого молчания брюзгливо спросил прибывшего хозяин чуда немецкого автомобилестроения.

– Во время последнего сеанса связи командир группы доложил мне, что наблюдение они вели непрерывно, двадцать четыре часа в сутки, – голос генерала звучал уверенно и по-деловому. – Объект все время находился на яхте и никаких видимых признаков беспокойства не проявлял… Владимир Иванович, как вы и приказали, они ни на метр к берегу не приближались!

– Да что ты все ерзаешь, как прыщавая девка на кастинге?! – зло ощерился Владимир Иванович. – Не приближались… А ты там был, что так уверенно рапортуешь?! Научились, понимаешь, лапшу на уши с умным видом вешать… Дальше что было?

– Дальше… – генерал осекся и теперь с каждым произнесенным словом голос звучал все менее уверенно, словно из щекастого веселого шарика все быстрее выходил воздух и он прямо на глазах превращался в нечто жалкое и сморщенное. – Дальше произошло что-то не очень понятное. Вроде бы объект полез как обычно купаться и… похоже, он утонул. К пристани подъезжала полицейская машина, потом менты на катере отправились на яхту. Вроде бы с ментами и водолаз был. Они покрутились там около часа и уехали. И… это все.

В машине повисло тягостное молчание. Минуты через три Владимир Иванович неожиданно поинтересовался:

– Андреич, ты в своем военном училище полы когда-нибудь мыл?

– Ну, вообще-то… мыл, конечно, – не понимая, что может означать такой дурацкий, вроде бы и не имеющий никакого отношения к делу вопрос, настороженно ответил Дымов, – правда, очень давно это было.

– Значит, умеешь. Это хорошо – из тебя получится отличный шнырь! Это, если ты не в курсе, которые на зоне полы моют и грязь метелочкой метут… Что кровью наливаешься? Ты знай, генерал, что у тебя в случае чего будет только два пути: или по-офицерски пулю в висок, или в тюрягу вонючую шнырем…

– А вы? – играя желваками, спросил Дымов, напряженно глядя прямо перед собой.

– Да ты никак намекаешь, что мы «одной веревочкой повязаны»? Ну, насмешил! Я… А я, брат, на повышение пойду, – безмятежно улыбнулся Владимир Иванович. – В самом худшем случае – на пенсию. С почетом, дачей и охраной. Я из другой колоды, Мишенька, и ты это отлично знаешь… В общем, так! – голос босса мгновенно стал жестким и неприязненно-отчужденным. – Пусть твои уроды найдут кого-либо из обслуги той яхты и все выведают до мелочей. Если эта сволочь просто всех надула и сбежала – это полбеды. Все равно найдем. А если он и в самом деле как последний …чудак утонул, то многим станет плохо. И тебе придется ведро и тряпку со шваброй покупать – вспоминать старые навыки… Ладно, в течение суток, думаю, все прояснится… Все, Михаил Андреевич, иди, работай…

Почти в те же самые минуты, когда «вольво» генерала Дымова медленно ползла в очередной пробке, подполковник Вашуков набирал заученный назубок номер телефона. Вращая наборный диск неизвестно сколько лет назад изготовленного аппарата, подполковник чуть заметно усмехнулся, вспомнив, что у себя в квартире поменял уже три современных кнопочных и «навороченных». Поменял не потому, что всеми силами пытался угнаться за модой и техническими новинками, а потому, что все эти чудо-агрегаты через месяц-другой решительно отказывались работать. «А чего еще можно ожидать от аппаратуры, в которой проводочки тоньше человеческого волоса? – не раз привычно негодовал Вашуков. – У тещи вон, старый, еще польский телефон стоит. Работает как часы, а ему тридцать пять лет, между прочим… Так там проводка чуть не в миллиметр толщиной! А все эти «филипусы-хитачусы», слепленные вьетнамцами в каком-нибудь подвале из китайского хлама… тьфу!»

В трубке прозвучало не меньше пяти длинных гудков, прежде чем на другом конце защищенного от прослушивания провода раздалось короткое начальственное «Да!».

– Здравия желаю, – без каких-либо имен и званий поздоровался Вашуков и, неторопливо подбирая слова, начал докладывать: – Тут мои ребятки звонили. Сообщили, что нашелся наш мальчишка пропавший. Да, представляете, к морю, стервец, сбежал… Конечно, поймали! Ну, теперь, думаю, всыплют ему по первое число и к бабке вернут. А вот этого, ей-богу, не знаю. Может быть, на поезде, может, еще как… Да, они еще пожаловались, что связь там совсем дрянная, ну никак не дозвониться! Мобильники не берут, а по всяким Интернет-кафе им сейчас ходить – сами понимаете…

– Не берут, говоришь, – понимающе хмыкнул собеседник подполковника, помолчал и решительно заявил: – Да оно, пожалуй, и к лучшему! Нечего зря деньги на пустую болтовню жечь. Приедут – позвонят. А если кто-то кроме меня вдруг интересоваться и наседать начнет – так и говори, мол, нет связи и все. Ты понял?

– Так точно, понял.

– Тогда все. Работайте… – В трубке зачастили короткие гудки.

– Наседать… – Кладя трубку на место, едко прищурился Вашуков. – На нас, генерал, где сядешь, там и слезешь. Ох, и много вас там с большими звездами на погонах! И поди, пойми, кто за кого играет… Так что действительно, чем меньше ребята Ската светиться в эфире будут, тем больше шансов, что и они уцелеют, и козла этого живым и здоровым доставят. А дальше – уже не наше дело, пусть Фемида своими весами машет…

28

– Погоди, сделай-ка погромче, – Воронин отодвинул в сторону доску с расставленными на ней шашками – от нечего делать пытался разобраться в какой-то хитроумной местной игре, и повернул голову в сторону телевизора, настроенного на англоязычный канал.

Малыш потыкал пальцем в кнопки пульта, и молодой парень с микрофоном в руках громко затараторил, чуть ли не после каждой фразы показывая рукой в сторону забитого катерами и яхтами причала, за которым на дальнем плане плескалась голубая морская вода:

– …непонятное и загадочное происшествие. Во время обычного утреннего купания бесследно исчез некий американский режиссер. Полиция решительно отказывается как-либо комментировать случившееся, но нам из неофициальных источников все же удалось выяснить некоторые подробности этого сколь забавного, столь и ужасного… мне очень не хочется называть это преступлением! – репортер, по-простецки вырядившийся в джинсы и в какую-то легкомысленную рубашку наподобие гавайской, изо всех сил старался заинтриговать зрителей и по неопытности явно перебирал с пафосом.

Еще минуты две парень рассказывал какие-то страшилки-небылицы и лишь в конце сюжета прозвучало, пожалуй, самое главное:

– Речь в данном случае, скорее всего, идет о похищении, поскольку неведомые преступники обманули охрану с помощью самой обычной пластиковой куклы… Следите за нашими выпусками! Мы намерены провести собственное расследование и подробно рассказать вам, кому и зачем понадобилось похищать малоизвестного в нашей стране американского режиссера…

– Хм, малоизвестного… А кто-то ведь и вправду подумает, что этот пацан про него что-то слышал. Что это за петух был? – кивая в сторону экрана, где вместо выпуска новостей уже вовсю гремела музыкой и играла всеми цветами радуги заставка какого-то очередного теле-шоу, настороженно спросил Стас.

– Частный канал типа наших «гэтэвэшников», – убирая звук, пояснил Малышев. – Всякую чернуху из пальца высасывают и гонят. Но про «американца» они почти всю правду сказали.

– А если он и в самом деле утонул? – ядовито усмехнулся экс-капитан.

– Тогда где бренное тело? – склоняя голову к плечу, Малыш начал поочередно загибать пальцы. – Тогда почему полиция комментариев не дает? И, главное, откуда взялась пластиковая кукла, с помощью которой неведомые злодеи обманули бдительных охранников?

– Кстати, что за идиотская кукла, а? Ты же тогда дежурил, должен был все видеть…

– Да, хорошо, что именно тогда я с крыши наблюдал, – довольно улыбнулся Малышев. – Словно мне шепнул кто, что будет интересно… Красивая кукла. Плавающая. Короче, поплыл в море купаться наш американец, а чуть позже охрана выловила в море куклу. И я зуб даю, что здесь не обошлось без тех парней, которых мы видели на русском сейнере. Серьезные пацаны. Изобретательные.

– И что теперь? – Стас зло прищурился, правая щека его начала нервно подергиваться.

– А что теперь? – не переставая улыбаться, пожал плечами напарник. – Нас опять с головой обмакнули в дерьмо. Будем отмываться и… как же это… а, реабилитироваться!

– А если без стеба? – недобро набычился экс-капитан. – Что предлагаешь, умник?

Малышев легко вскочил с кровати и, подойдя к столу, начал рыться в кипах газет и журналов.

– Где тут у нас атлас был… А, вот, – Малыш нашел нужную страницу и провел ладонью над глянцевым разворотом, раскрашенным в разные цвета, среди которых преобладал голубой, обозначавший морские просторы. – Вот это у нас Япония. Это – острова Рюкю. Окинава. Ты бы сам куда подался, если бы у тебя на плечах лежал похищенный человек? Ты – преступник, знаешь, что здешняя полиция не наши менты – эти иногда задницу от стула все же отрывают и что-то делают. В смысле тебя, злодея, ищут. Твои действия, босс?

– Дураку понятно, – задумчиво покивал Стас, – что надо как можно быстрее за пределы Японии выбираться.

– И куда? – гнул свое напарник. – Корея, Филиппины, острова Океании? Далеко, а им, что-то шепчет мне, в Россию надо… В Приморье, к Владивостоку прорываться еще дальше и опаснее…

– Тайвань! – уверенно ткнул пальцем в соседний с Китаем остров Воронин. – До него и так от Окинавы, считай, рукой подать, а если учесть, что территориальные воды начинаются еще ближе, то…

– То тропку мы нащупали, остается только ее перекрыть, – подытожил Малышев.

– А почему ты решил, что те, на сейнере, были наши? Ну, в смысле русские?

– А ты думаешь, что этот режиссер ряженый еще кому-то нужен? – скептически прищурился напарник. – Я тут прикинул… Если есть люди, которые боятся этого Ковалева с его бумагами, то, по идее, должны быть и те, кто с помощью этих же бумаг хочет наших боссов если и не в землю вогнать, то уж за решетку упрятать точно. И эти люди послали других парней, которые пока нас оставили ни с чем… Если, конечно, не считать надувной бабы, то бишь куклы.

– Но это пока. – Стас пристукнул тяжелым кулаком по карте. – Мы еще посмотрим, у кого галифе ширше будут! Только у меня есть еще один вопросец, стратег ты наш… Ты тут про тропку на Тайвань толковал – а там же, если даже по минимуму считать, десятки морских миль. Как мы вдвоем ее перекроем, а? Типа ручки пошире расставим и дело в шляпе? Бред!

– Все гораздо проще, товарищ капитан, – уверенно улыбнулся Малыш. – Перекроем…

29

…Первое, что увидел Ковалев, открыв глаза, оказалось невысоким темным сводом какого-то не то подземелья, не то пещеры. Затем Егор попробовал осторожно пошевелить руками-ногами и понял, что слушаться-то они его слушаются, но, похоже, кто-то его несчастные конечности крепко связал. Точнее, связаны были лишь ноги – какой-то веревкой, а на запястьях рук красовались блестящие наручники.

Ковалев попытался быстренько вспомнить, что же с ним случилось и как он мог оказаться в этом каменном мешке, но память выдала лишь какие-то сумбурные и смутные обрывки, никак не желавшие складываться в логичную и стройную картинку…

Он хорошо помнил, как спускался по трапу в воду, затем какое-то время спокойно и не торопясь плыл… А потом был неожиданный страшный рывок вниз, словно какой-нибудь огромный спрут схватил его своими щупальцами и потащил в темную глубину. Затем ему, уже совсем обезумевшему от ужаса и начавшему захлебываться мерзкой горько-соленой водой, чьи-то руки с силой прижали к лицу что-то вроде дыхательной маски и он чисто рефлекторно начал жадно хватать спасительный воздух. Кажется, и руки, и ноги его в тот момент уже были связаны. Потом его, как какой-нибудь мешок, куда-то волокли под водой. Волокли двое водолазов. Нет, это были аквалангисты. Да, еще у них костюмы были странной окраски: спереди вроде бы темные, а с боков и сзади – светло-песочного цвета. Что же дальше-то было… А дальше был провал, темнота…

Теперь темнота сменилась полумраком, среди которого он, Егор Ковалев, лежит на чем-то довольно мягком, связанный, а рядом с ним сидит на корточках мужчина лет тридцати пяти – сорока, курит сигарету и насмешливо смотрит своими холодно-серыми глазами. Неподалеку еще двое. А лица-то у всех европейские. Знать бы еще, хорошо это или плохо… Скорее всего, все-таки плохо – тот, в доме, тоже был европейцем… А дымком как вкусно тянет…

– Закурить… Сигарету дайте, – Ковалев жадно шевельнул ноздрями и добавил: – Пожалуйста.

Свою просьбу пленник высказал по-английски, хотя уже процентов на девяносто был уверен, что если ему сейчас что-то и ответят, то сказано это будет по-русски.

Подтверждая догадку Ковалева, Орехов достал из пачки сигарету, небрежно сунул ее в губы связанному пленнику, поднес зажженную зажигалку и произнес по-русски:

– На, травись.

– Значит, все-таки русские… Кто вы? – сделав пару затяжек, спросил Ковалев, переводя взгляд с майора на Каткова, со старлея на Троянова и вновь на Орехова. – И что вам от меня нужно?

– Спасатели мы, – по узким губам майора скользнула короткая усмешка. – Ты же чуть не утонул, а мы тебя спасли…

– А связали, чтобы я на радостях не убежал, забыв отблагодарить? – Егор вложил в вопрос побольше сарказма и демонстративно звякнул наручниками. – А я готов. Сколько вам надо?

– Ты нас за дебилов-то не держи, банкир хренов. – Скат подошел поближе к пленнику и сверху вниз презрительно посмотрел на Ковалева, небрежно засунув руки в карманы куртки и покачиваясь с пятки на носок. – Я к тебе в плавки не лазил, конечно, но подозреваю, что там в смысле бабок голимый ноль.

– Это не проблема, – быстро отозвался Егор, – деньги будут. Сколько?

– Нам твои поганые бабки не нужны, – Катков скривился и сплюнул в сторону.

– Во как… – озадаченно поднял брови Ковалев. – Хм, бабки им не нужны… А что тогда? Жизнь? Убьете, что ли? Совсем глупо…

– Да кому ты дохлый нужен? – устало произнес майор, но тут же поправился: – Хотя, что это я – есть, есть люди, которые предпочли бы, чтоб ты и в самом деле утонул по-тихому. Но мы не они – мы тебя беречь будем. Как зеницу ока.

– Кажется, я догадываюсь, – задумчиво кивнул пленник. – Если я все правильно понимаю, то расклад у нас такой: есть плохие парни и есть хорошие. Вы – надо понимать, хорошие. А за вашей спиной, наверное, стоит такая же хорошая и правильная российская Фемида, которая даже в самом лучшем случае мне отвесит лет десять, не меньше… Все так? Или я в чем-то ошибаюсь?

– В общем и в целом так оно примерно и есть, – согласно кивнул Орехов. – Кто и сколько тебе потом отвесит, нам плевать – у нас другая задача…

– А может, все-таки договоримся, а? Ну вот ты… кто ты там – капитан, майор? Сколько ты получаешь? Штук двадцать-тридцать? Ах, да, еще казенные трусы бесплатные! Самому не смешно? А я реальные, настоящие деньги предлагаю! Скажем, по пятьдесят тысяч баксов на каждого, а?

Троянов, услышав последнюю фразу, живо подсел к Ковалеву с открытой банкой тушенки в одной и с ложкой в другой руке. Потянул ноздрями воздух, изображая полный восторг.

– Ковалев, тушеночки хочешь? Вкусная. Так что ты там про баксы говорил? Ты с этого места давай-ка поподробнее! Меня еще никто в жизни не покупал. Мне жуть как интересно!

– Сто. Каждому, – каким-то шестым чувством понимая уже, что с этими непонятными людьми, скорее всего, сторговаться не получится, все же не сдавался Егор.

– Вот всю жизнь у меня с арифметикой нелады, – прожевывая солидную порцию тушеного мяса, погрустнел мичман. – Это ж сколько на наши будет?

– Сто пятьдесят тысяч, – уже втрое увеличивая сумму, с нажимом произнес пленник, – это на «наши» будет почти четыре с половиной миллиона рублей!

– Зарплата лет за пятнадцать, – обнаруживая все же некие способности к устному счету, прикинул Тритон. – И что? Пятнадцать лет ни хрена не делать, водку жрать и в потолок плевать? Скучно… Не, не пойдет. Так будешь тушенку? Бесплатно, между прочим.

Ковалев, темнея лицом, демонстративно отвернулся и надолго затих, молча рассматривая неровности каменной стены. Затем, ни к кому конкретно не обращаясь, негромко произнес:

– Вот никогда не понимал таких, как вы… Вроде бы не дураки и на тупых фанатиков не похожи. Вам что, и правда, деньги не нужны? Так это же бред собачий, так не бывает…

– Ну почему не нужны – нужны. Только мы свои деньги зарабатываем, а не воруем у старух. Улавливаешь разницу? А ты что, думал, кошельком потрясешь – и я сразу кинусь тебе ботинки чистить? – неприязненно прищурился Орехов.

– Ты, может быть, и нет, допускаю. А, между прочим, иногда и генералы не гнушаются…

– А я майор! И как вы, твари, по два института позаканчивали, а все никак не поймете, что ну не купить вам всех?! Ты будешь смеяться, но я и генералов знаю нормальных. Тех, кто дело делает, а не только трясет пузом, ворует и заставляет солдат себе особняки строить.

– Ну, у тебя-то, судя по всему, особняка точно никогда не будет. Это ты, майор, просто от зависти бесишься, – презрительно кивая, улыбнулся Ковалев.

– А чему завидовать-то? Тому, что тебя по всему свету как обожравшуюся крысу по амбару гоняют? Ну, наворовал ты свой десяток миллионов или сколько там и что? Вон, лежишь тут, как бомжара последний… Хозяин жизни! – майор запнулся и, махнув рукой, начал прикуривать новую сигарету.

– Значит, загнали гончие старого лисовина… – пленник с грустью посмотрел на наручники, уселся поудобнее на спальном мешке, заботливо подстеленном похитителями, и поинтересовался: – А как вы меня умыкнули-то? Там же охрана была.

– Как умыкнули, спрашиваешь? – оживился Троянов и мечтательно улыбнулся. – Отвечаю: красиво! Жаль, операция ну очень секретная, а то б я тебе рассказал…

Взяли Ковалева спецназовцы действительно красиво…

Первоначальный план предусматривал похищение беглеца прямо с борта яхты в вечернее время, сразу же после наступления темноты. Скат и Тритон должны были скрытно подплыть к «Ориент Стар», подняться на борт и в считанные секунды нейтрализовать охрану. Затем нужно было без особых грубостей взять Ковалева под локотки и препроводить в надувную моторную лодку, в которой боевых пловцов должен был ожидать Орехов. Дальше по плану предполагался быстрый отход, и лодка вместе с командой и пленником должна была буквально раствориться среди бесчисленных необитаемых островов, которых в архипелаге Рюкю насчитывалось около полусотни…

Новый план предложил Троянов, когда после недолгого наблюдения выяснилось, что пан Ковальский завел себе милую привычку совершать по утрам оздоровительный заплыв. Старлею и Орехову план понравился, и спецназовцы, не теряя дорогого времени, приступили к подготовке операции.

Вспомнив удачный венесуэльский опыт, Скат и мичман перекрасили гидрокостюмы в светло-песочный цвет, чтобы Ковалев, ненароком глянув вниз, под воду, не обнаружил аквалангистов раньше времени. Затем была приготовлена плавучая кукла, которую изготовили из обычного манекена, купленного в магазине. К манекену прилагались парик и очки – почти точные копии ковалевских. Вот с грузом для куклы пришлось повозиться: манекен никак не желал погружаться на нужную глубину – то начинал медленно, но верно тонуть, то кувыркался на поверхности. Наконец, груз был подобран, и кукла научилась плавать «правильно»: из воды торчали лишь голова и верхушка голых плеч…

Дальше было все относительно просто. Скользя практически у самого дна, совершенно неразличимые на фоне светлого песка, пловцы подошли к месту, где плескался Ковалев. Скат метнулся к ярко освещенной утренним солнцем поверхности и, без лишних нежностей одним жестким ударом обесточив Ковалева, резким рывком увлек обмякшее тело на глубину.

Тритон, державший манекен наготове, тут же аккуратно выпустил его на поверхность, после чего круто развернулся и направился помогать командиру. Пленника нужно было в считанные секунды связать, чтобы он не надумался брыкаться, и не позволить сдуру захлебнуться – для этого был приготовлен портативный дыхательный аппарат, напоминавший обычный респиратор с баллончиком, в котором находился сжатый воздух…

Усиленно работая ластами, пленника транспортировали мили две, когда наконец добрались до точки, где, скрываясь в тени нависшей над морем причудливой скалы, боевых пловцов ожидал в моторке майор Орехов. Ковалева перевалили через жесткий валик толстого резинового борта, следом забрались порядком подуставшие старлей с мичманом, и моторка, взревев мощным двигателем, рванулась подальше от острова, с вершины которого, наверное, можно было рассмотреть, как на яхте мечутся перепуганные охранники.

Понимая, что в ближайшие часы полиция, возможно, начнет обшаривать окрестности, спецназовцы выбрали один из необитаемых островов, о котором Катков прочел в местном путеводителе. Буклет уверял туристов, что островок славится множеством пещер, в которые мало кто рискует забираться, поскольку большая часть их во время прилива заливает морская вода. Составители буклета, вопреки обычной практике, не обманули, и спецназовцы получили в свое распоряжение бесплатное убежище и… тюрьму для Ковалева.

30

…Малышев, обряженный в просторную рубашку-безрукавку и легкие светлые брюки, в какой-то панамке с обвисшими мягкими краями, надвинутой почти на самые глаза, всем своим несерьезным обликом больше всего напоминал неугомонно-восторженного туриста – во всяком случае, так ему казалось. По мнению Малыша, именно так должен был выглядеть простоватый парень из какого-нибудь американского захолустья вроде Техаса. Образ дополняли страшно неудобные сандалии местного образца и парочка фотоаппаратов, болтавшихся на груди молоденького и довольно щупленького туриста. Фотоаппараты были куплены самые обычные, в обиходе метко обозванные «мыльницами» – никаких дорогих профессиональных камер, дабы не вводить в искушение местных братков-экспроприаторов, которые на рынках Цзилуна просто обязаны были быть…

Несколько часов назад Воронин и Малыш совершенно официально прилетели на остров Тайвань, представлявший собой, во-первых, райский зеленый уголок, кое в чем весьма напоминавший японского соседа по имени Окинава, а во-вторых, небольшой кусочек Большого Китая, до сих пор имеющий смутный статус. Смутность состояла в том, что КНР давно считает, что Тайвань принадлежит ей и управляется ею, а тайванцы старательно делают вид, что они абсолютно независимы и до материкового китайского брата им, собственно, и дела нет. До драки, к счастью, дело так и не доходит, но и особой любви не наблюдается.

Нечто подобное сегодня, например, можно наблюдать и в отношениях между Канадой и Великобританией: королева вроде бы и общая, а табачок-то врозь…

Об этих особенностях Тайваня Воронин вычитал в путеводителе, купленном еще на японской земле. Малыш помнил, как Стас ядовито ухмыльнулся и неизвестно к чему процитировал непонятный стишок, в котором говорилось что-то о генералиссимусе Чан Кайши, который на что-то или на кого-то обиделся и «скрылся в камыши». На что там обиделся Чан Кайши, Малышеву было абсолютно наплевать – гораздо больше его беспокоили другие проблемы…

Самолет приземлился в аэропорту, находящемся в сорока километрах от столицы острова – Тайбэя и, как оказалось, носящем имя как раз того самого «генералиссимуса из камышей». Тайбэй, о котором в путеводителе рассказывалось как о «современном прекрасном мегаполисе, утопающим в зелени сказочно красивых парков и садов», наемникам увидеть не пришлось, поскольку их путь лежал совсем в другую сторону.

Из аэропорта Чан Кайши Воронин с товарищем уехали на автобусе, который, не особенно и торопясь, доставил их к цели путешествия: в портовый город Цзилун. Именно в Цзилун, по расчетам бандитов, и должны были попытаться добраться парни, умудрившиеся похитить Ковалева. И именно в этих местах Малыш со Стасом намеревались этих ловкачей перехватить и вырвать у них из рук дорогой приз в виде достаточно уже побегавшего по белу свету «пана Ковальского». Причем лично Малыш не имел бы ничего против того, чтобы и руки оторвать тем самоуверенным и наглым парням. Оторвать в самом прямом смысле. Но, естественно, все это лишь после того, как Ковалев окажется под жестким контролем его, Малышева, и Стаса Воронина…

После недолгого совещания в прохладном гостиничном номере, на рынок отправился один Малыш. Бандиты рассудили, что один европеец, да еще невзрачно-простоватого вида, привлечет меньше внимания, а если вдруг и состоится какой-либо разговор с серьезными людьми, то человек такого вида вряд ли этих людей насторожит. Уж на кого-кого, а на человека из местной полиции Малыш был точно ни грамма не похож.

Рынок на Малыша, несколько самоуверенно считавшего, что его давно уже трудно чем-либо удивить или поразить, впечатление все-таки произвел. И размерами, и многолюдьем, и ассортиментом. Конечно, до какого-нибудь Черкизона ему было еще далековато, но это был настоящий город – со своими проспектами, улицами, закоулочками и грязно-таинственными тупичками. В этом городе можно было купить и продать, казалось, решительно все, что когда-либо вообще производилось на этой планете. Богаче всего конечно же были так называемые рыбные ряды, и фруктово-овощные. Малышев смотрел, изображал бурный восторг и фотографировал все это великолепие, хотя даже и названий-то большинства всех этих рыб-крабов-кальмаров и инопланетного вида фруктов не знал.

После часа блужданий по этому пахучему, галдящему, зазывающему и гремящему музыкой подобию Вавилонского столпотворения Малышев, всегда очень гордившийся тем, что никогда не знал, что такое головная боль, начал испытывать легкое головокружение и какое-то цветное мельтешение в глазах. Учуяв запах дыма, Малыш направился к длинному ряду каких-то котлов и жаровен, около которых суетились повара и кучковались любители перекусить и передохнуть. Малышев их прекрасно понимал: для того, чтобы только обойти весь этот Содом и хотя бы мельком осмотреть бесчисленное множество торговых рядов, точек и павильонов, одного дня вряд ли хватило бы.

Малышев подошел к дымящейся жаровне, на которой юркий поваренок с непостижимой быстротой жарил какую-то мелкую рыбешку и начал прикидывать, что бы ему такое съесть, чтобы и голод слегка утолить, и в живых остаться – ведь одному китайскому черту известно, как и из чего готовились и готовятся все эти местные на вид вполне приличные деликатесы.

Вот тут-то Малышев их и увидел… Двое молодых – хотя у китайца сразу и не поймешь, пятнадцать ему или сорок, – в легких черных курточках, в черных вельветовых джинсах. Ничего не продают, ничего не покупают. Вроде бы бесцельно шляются по рядам. Малышев сразу вспомнил лихих ребятишек с московских рынков середины девяностых: даже выражение на лицах в чем-то схожи – смесь наглости и уверенности с примесью постоянной настороженности. И глаза… Малыш никогда не уставал удивляться, как менты и зэки умудряются почти мгновенно распознавать друг друга даже в густой толпе. Все это происходило на каком-то почти мистическом, труднообъяснимом, зверином уровне. Хотя знающие люди уверяли Малышева, что и мент зэка, и зэк мусора узнает, прежде всего, по взгляду, а уж потом по множеству прочих признаков, которые простому обывателю ни о чем не говорят. И никакой мистики – самая обычная неприязнь волка к собаке…

Малыш, широко и дружелюбно улыбаясь, подошел поближе к «черным» и знаками и несколькими английскими фразами пояснил, что собирается их сфотографировать. Один из парней вскинул руку в отрицающем жесте и что-то быстро начал говорить сердито-непреклонным голосом. Навязчивому фотографу явно давали понять, что стать фотомоделями ребятки отнюдь не стремятся. Тогда Малышев подошел к парням почти вплотную и, многозначительно глядя в глаза тому, который показался ему старшим, негромко сказал по-английски:

– Я хочу увидеться с вашим боссом. Хочу предложить ему выгодное дело. – По глазам парня, в которых промелькнули настороженность и удивление, наемник увидел, что тот его понял и, чтобы закрепить успех, украдкой продемонстрировал рисунок на ладони, нанесенный черной тушью: три переплетенных стебля молодого бамбука.

Скосив глаза на рисунок, китаец недоуменно пожал плечами, опять процедил по-китайски что-то презрительное и сердитое и, демонстративно отвернувшись, продолжил о чем-то болтать со своим товарищем, не обращая на приставучего иностранца ни малейшего внимания.

«Вот же сволочь косоглазая… – думал Малышев, уже бесцельно шагая между рядами с развешанными на высоких шестах тряпками. – Ведь все он понял! Конспираторы хреновы… А что ты, собственно, хотел? Чтобы они под локотки с поклонами тебя к их крестному отцу проводили? Или как там он у них называется… Черт, неужели так и придется убираться ни с чем?! А без этих хунхузов нам ведь сейчас никуда…»

– Ты хотел купить молодых побегов бамбука? – невзрачного вида старик прошел мимо, даже не повернув головы, и направился к одному из бесчисленных складов. Наемник кроме вопроса о бамбуке успел расслышать, как старик добавил вполголоса: – Иди за мной.

Стараясь не выпускать из поля зрения потертую синюю куртку старика, Малышев, чувствуя, как внутри вспыхивает что-то весьма похожее на радостное ликование, невольно прибавил шагу. Миновав штабеля каких-то ящиков и коробок, перед которыми на крохотном пятачке вертелся желтенький автопогрузчик, наемник оказался перед приоткрытой металлической дверью, за которой несколькими секундами раньше скрылся его проводник.

Малыш, не раздумывая, шагнул в темный сумрак и на пару мгновений застыл, давая глазам привыкнуть к полутьме. Однако рассмотреть внутреннее устройство склада наемнику так и не удалось: затылок обожгла резкая взрывная боль, в голове шаровой молнией полыхнула желто-алая вспышка, сменившаяся глухой темнотой. Остатками сознания Малыш еще отметил, что, падая, он все-таки инстинктивно выбросил напружиненные руки вперед, чтобы не разбить лицо, а делать этого как раз и нельзя – запросто ведь руки переломаешь…

31

– Ну что, поговорим? – старший лейтенант Катков бросил рядом со спальником Ковалева куртку и уселся, удобно вытянув правую ногу, а левую, согнутую в колене, обхватил сцепленными в замок ладонями.

Пленник красноречиво посмотрел на свои по-прежнему скованные наручниками руки, тяжко вздохнул и нехотя ответил:

– Хороша беседа… А о чем нам говорить-то? О новой премьере в Большом?

– Слушай, Ковалев, на сегодня расклад примерно такой. – Скат поерзал, устраиваясь поудобнее, и продолжил, не глядя на пленника, изо всех сил изображавшего стоическое равнодушие: – Нам точно известно, что ты был чуть ли не первым замом одного большого босса из «Росвооружения» и ты был в курсе практически всех серьезных сделок, контрактов и прочего. Мужик ты умный и на всякий случай подстраховывался, то есть собирал на своих шефов аккуратненькие кучки бумажного компромата – я так понимаю, чтобы в случае чего они не попытались сделать из тебя козла отпущения. Ты совершенно справедливо решил, что если воровали все, то и сидеть должны тоже все! Потом ты, учуяв, что как-то слишком уж запахло гарью, подался в Японию. Двое других «клерков» из вашей команды тоже подорвали когти и спрятались: один на Аляске, второй – почти аж на острове Таити… Тебе ничуть не интересно? Неужели не охота узнать, что с ними стало потом?

– Забавно, конечно, но я, как говорится, не при делах, начальник, – скривился пленник.

– Ты не при делах, пока они до тебя не добрались, – холодно уточнил старлей. – Так вот, одному шею как куренку свернули, а второго на части порезали и утопили… Тебе, к счастью, удалось вывернуться из рук очень серьезных ребят. Но, поверь мне, волк, почуявший запах крови перепуганной овцы, уже не остановится, пока не перегрызет ей глотку! И если им снова удастся добраться до тебя – вряд ли тебе повезет еще раз. Дальше… Ты пьяненький связался со своими подельниками и пригрозил, что у тебя весь компромат не с собой, а спрятан у надежного человека, и, если что вдруг с тобой случится нехорошее, он его сдаст в прокуратуру и далее везде… Я верно излагаю?

– В общем и в целом, – хмуро кивнул Егор, прикидывая, что у этих ребят возможностей и полномочий, похоже, оказалось даже больше, чем он вначале предполагал. Единственное, о чем Ковалев пока не мог со стопроцентной уверенностью сказать, было то, что эти парни точно работают на официальное, государственное правосудие, а не на его бывших хозяев. У бывшего Большого Босса тоже ведь были определенные возможности и немалые! Хотя, прикидывал Ковалев, от Босса прибыли, скорее всего, все-таки те, что в коттедж вломились…

– Тогда слушай дальше. Ты у нас уже больше суток, но никакого компромата пока никто и нигде не получил! А говорит это только об одном: блефуешь ты, Ковалев. Нет у тебя никакого напарника с пачкой дубликатов за пазухой! Нет, и не было, потому что ты умный и никогда не доверил бы такую бомбу никому! Что знают двое – знает свинья. Помнишь, кто сказал? Но ты же, повторю, умный и поэтому решил, что… свинья должна быть только одна.

– Предположим, – Ковалев явно колебался и мучился сомнениями, – только предположим, что я вам поверил и все, что вы сейчас рассказали – правда. Опять же предположим, что мы вернемся в Россию и я отдам вам эти бумаги… Да вы хоть понимаете, что до суда я по любому не доживу и никто из моих боссов не сядет никогда! Не тот уровень!

– Как писали в школьном учебнике физики: «Все течет, все изменяется…» – улыбнулся Катков. – В России тоже кое-какие подвижки есть. Сажают. И не только дворников и колхозников, укравших мешок комбикорма. А насчет твоей безопасности… Даю слово, что тебя никто не достанет. Да если что – я сам тебя от пули закрою!

– Утешил, – иронически хмыкнул пленник. – Первую-то ты поймаешь, а вторая – все равно моя будет… Я подумаю, ребята. Кстати, а сколько нам еще в этой пещере Али-Бабы сидеть? Вообще-то здесь не жарко…

– Сколько сидеть? Надеюсь, недолго. – Скат поднялся, посмотрел на часы и, отряхивая брюки от пыли, сказал, не глядя на Ковалева: – Я твои сомнения понимаю. Боишься, что мы тебя кинем, подставим, облапошим… Но на самом деле именно мы – твой единственный спасательный круг. Насчет тюрьмы не нам решать, но жизнь мы твою спасем однозначно…

Снаружи послышался слабый звук работающего лодочного мотора, вскоре превратившийся в отчетливый басовитый рокот. Затем мотор пару раз тух-тухнул на холостых оборотах и затих. Из темного сводчатого провала, скрывавшего в своей глубине кривой туннель, по которому можно было выбраться на простор открытого моря, показался нос надувной лодки, в которой сидели двое: майор Орехов, неспешно подгребавший к берегу веслом, и неизвестно откуда взявшийся старик японец. У Ковалева даже мелькнула забавная мысль, что теперь у него будет «напарник по камере» – кажется, зэки их именуют сокамерниками.

Троянов молча подскочил к причалившей лодке, уважительно помог деду выйти на берег и, указывая на камень, прикрытый какой-то тряпкой, пригласил присесть. Старик – Ковалев никак не мог определить: то ли японец, то ли кореец, – важно кивнул и уселся, сохраняя на морщинистом лице не то самурайскую, не то индейскую непроницаемость.

Скат подождал, пока майор выберется из лодки, помог ему вытащить суденышко на усеянный каменной россыпью берег и лишь после этого спросил:

– Ну, как все прошло?

– Нормально, – Орехов устало повел плечами и начал закуривать. После пары глубоких затяжек покосился на старика и добавил: – Не имей сто рублей… Но иногда и добрый старый рублик помогает! Короче, наш кагосимский кореец-метельщик не обманул. Все было в точности, как он и расписывал. Нашел я этого деда, привет передал. Оказывается, этот дедок здесь вроде «отца контрабанды»: шастает между Тайванем и здешними островами. Товар туда, товар оттуда – так, по мелочи, но копейку свою имеет. И погранцы – ни японские, ни тайваньские китаезы, – его не трогают, понял? Безобидный старичок делает свой маленький бизнес.

– Типа ловит рыбку в мутной водичке, – понимающе кивнул старлей. – А с чего ему такой почет? Ну, в смысле, чего его погранцы за шкирку не берут?

– А у него внук – какой-то там офицер пограничной стражи, – ухмыльнулся Орехов. – А у деда, между прочим, свои принципы: с оружием и наркотой он никогда не связывается.

– Идейный, значит, – не удержался от улыбки Скат. – Но нам-то этот «партеец пламенный» помочь согласен, как я понимаю?

– Так ведь деньги и у них пока еще не отменили… Все наше барахло надо как можно компактнее упаковать. Лодку тоже – пойдем на его мотоботе – или как он там называется… я в этом не силен. Старик тишком переправит нас в китайские воды, а там уж как карта ляжет. Так что, давай, командир, собираться…

Наскоро поужинали, после чего начались работы по тщательной упаковке всех вещей, начиная от надувной лодки и заканчивая ложками-котелками. Когда все было готово к погрузке на мотобот старика, который уже покачивался рядом с обнажившимся во время отлива высоким берегом, спецназовцы быстренько забросили все тюки и свертки в некое подобие кормового трюма и занялись другим, не менее важным делом.

Есть у разведчиков и диверсантов хорошее, незыблемое правило, строгое соблюдение которого не повредило еще ни одной группе: на месте дневки-ночевки не должно остаться ни одного следочка, ни одной бумажки или консервной банки, ни одного окурка! Любая из этих «мелочей» может навести врага на след. А уж если на хвост группе сядут грамотные спецы по обнаружению и захвату парашютистов-диверсантов, то одному богу войны известно, чем это может закончиться. Может быть, позорным пленением. А может быть, и коротким боевым столкновением, из которого живым не выйдет никто. В работе разведчиков, диверсантов и спецназовцев мелочей не бывает и ошибаться им рекомендуется не чаще, чем тому же саперу, поскольку плата за ошибку почти всегда одна – жизнь…

Пятнадцатиметровый мотобот японца, оснащенный двумя сильными моторами, взбил за кормой кипящий бурун и отвалил от необитаемого острова, в пещерах которого спецназовцы с пленником провели немногим более двух суток. Судно выбралось на открытый простор чистой воды и, резво прибавляя хода, взяло курс на запад – до рассвета беглецам предстояло пройти мимо нескольких оставшихся островов Сакисима и, забирая северо-западнее, успеть добраться до территориальных вод китайского Тайваня.

На темном небе давно уже не осталось и отблесков заката – лишь яркие звезды подмигивали в черно-синей вышине. Легкий шум морских волн, монотонный рокот работающих моторов и ни огонька на много морских миль вокруг. Казалось, что мотобот находится не рядом с грядой островов Сакисима, а по меньшей мере где-нибудь на огромных открытых просторах Тихого океана – разве что здесь волна была поменьше океанской. Катков поинтересовался у старика, не подстережет ли их в пути миленький сюрприз в виде тайфуна, которыми пугают моряков в этих широтах, но японец твердо заявил, что никаких сюрпризов не будет – иначе он в море не вышел бы…

Однако сюрприз ночных беглецов все-таки ожидал…

32

– Босс, он чист, – молодой худощавый китаец тщательно прощупал подкладку, поля и каждый шовчик панамы, отрицательно помотал головой и бросил смятый головной убор поверх бесформенной кучки одежды, где уже лежали брюки и рубашка незнакомца, из-под которых выглядывали растерзанные сандалии. – Ни жучков, ни чего-то подобного.

– Хорошо. – Китаец лет сорока, сидевший за столом, задумчиво почесал правую щеку, украшенную извилистым шрамом, исподлобья бросил недобрый взгляд на лежавшего прямо на голых, замусоренных досках пола раздетого человека и приказал: – Приведи его в чувство.

Молодой кивнул, подошел к не подававшему никаких признаков жизни голому парню и для начала слегка пнул его носком высокого армейского ботинка. Незнакомец, напоминавший сейчас вялую тряпичную куклу, на удар не отреагировал никак. Тогда китаец присел перед пленником на корточки, сильными тонкими пальцами поочередно нажал на несколько точек на груди и на руках парня и после этого несильно похлопал по щекам. Видимо, эту процедуру молодому приходилось проделывать не раз, потому что пленник медленно открыл глаза, некоторое время тупо смотрел в лицо своему «доктору», а затем болезненно поморщился и едва слышно спросил по-английски:

– Что со мной и где я?

– Что значит привычка: не успел очнуться, а уже вопросы задает, крыса полицейская, – в глазах старшего мелькнула холодная усмешка, но тут же исчезла, и китаец на вполне приличном английском сказал: – Вы, уважаемый, у друзей. У вас был, вероятно, тепловой удар и мои люди решили помочь вам: перенесли в прохладное местечко и сняли с вас лишнюю одежду. Надеюсь, вам уже легче? Тогда можете одеться, и я буду вам очень признателен, если вы скажете, кто вы и откуда.

– У друзей, – слабо улыбнулся Малышев, уже вполне пришедший в себя и оценивший осторожность и недоверчивость хозяев этого кабинетика, очень напоминавшего каморку кладовщика какого-нибудь третьесортного склада: стол, стулья, полки с кипами бумаг, зажженная настольная лампа, чайник и кружки на столе. – Типа в гостях. Что ж вы гостей сразу по башке лупите? Где же ваше гостеприимство? Хоть бы чаю предложили, что ли…

– Я тебя в гости не приглашал, – старший, которого наемник мысленно окрестил «Меченым», снова поскреб пальцами свой шрам, закурил какую-то невероятно вонючую сигарету и продолжил: – Ты, похоже, еще плохо соображаешь, иначе понял бы, что сейчас твоя жизнь стоит не дороже вот этого окурка… Кто ты и зачем искал нас?

– Кто я? Человек, – пожал плечами Малыш, уже успевший натянуть брюки и рубашку. Сандалии, изуродованные при обыске, пришлось швырнуть в угол. Пошарив взглядом вокруг, Малышев посмотрел на стол хозяина каптерки и, не обнаружив на нем никаких следов присутствия своих фотоаппаратов, добавил: – Человек, которому дали по голове и самым вульгарным образом обобрали.

– Ты испытываешь мое терпение? – удивленно поднял брови Меченый. – Это очень опасный путь. Ты когда-нибудь видел, как профессиональный повар-виртуоз делает китайскую лапшу? Он берет ком теста и большим ножом быстро-быстро состругивает с этого комка тончайшие длинные лепестки, которые летят прямо в бурлящий кипяток…

– Вместо того чтобы пугать гостя ужасами всякими, лучше бы предложили все-таки чаю и дали слово сказать, – лицо Малышева стало вдруг настолько спокойным, а в голосе слышалась такая уверенность, что китаец за столом заметно подобрался и, опустив руку, ширкнул ящиком стола – Малыш готов был поклясться, что в ящике лежит что-нибудь очень впечатляющее, калибра этак сорок пятого. – Тогда, глядишь, и жизнь моя маленько в цене поднялась бы… Вы ведь человек бизнеса, не так ли? Вот я и пришел к вам с деловым предложением. Будете слушать или к поварам своим отправите? Тогда чего тянуть?

Хозяин кабинета некоторое время молча курил, окутываясь сине-серым дымом, и буквально сверлил гостя неприязненным взглядом полуприкрытых тяжелыми веками узких глаз, затем раздавил окурок в грязной медной пепельнице и что-то коротко приказал молодому помощнику по-китайски. Тот молча вышел из комнаты, но уже через минуту дверь вновь скрипнула, и молодой поставил на стол принесенный поднос с керамическим чайником, из носика которого курился пахучий пар, чашками, весьма похожими на среднеазиатские пиалы, и каким-то печеньем в глубокой квадратной тарелке.

Меченый разлил по пиалам темный красновато-коричневый чай, одну из чашек подвинул к краю стола и жестом показал Малышеву на стул. Малыш, сохраняя прежний невозмутимо-уверенный вид, внутренне выдохнул с облегчением и присел к столу. Взял в руки пиалу, отхлебнул глоточек и одобрительно кивнул с видом знатока – чай действительно был хорош.

– Говори, – разрешил китаец, быстро переглянувшись с молодым, беззвучно стоявшим за спиной гостя: Малыш ничуть не сомневался, что по первому же знаку босса тот накинет ему на шею удавку – небось уже и шнурочек в пальцах крутит, сволочь узкоглазая…

– Отличный чай, спасибо… Мне нужна ваша помощь, и я готов за эту помощь платить.

– Неплохое начало, – бесстрастно заметил Меченый и, после короткой заминки, подлил гостю чая. – Кто ты и почему решил обратиться именно к нам?

– Я русский… А к вам, уважаемый, решил обратиться потому, что всему миру известно, что ваша… э-э… семья «Священный бамбук» – сильнейшая и влиятельнейшая на Тайване.

Хозяин каптерки чуть заметно кивнул и даже слегка приосанился. Вот оно как! О «Священном бамбуке» знают даже в далекой дикой России. Это было приятно слышать, хотя к упомянутой группировке этот немолодой босс и его подчиненные имели примерно такое же отношение, какое имеет глава сельского поселения Малые Пупки к главе администрации президента страны.

– Дело в том, что один человек задолжал моему боссу небольшую сумму денег и сбежал. Мы вышли на его след и почти накрыли его, но ему снова удалось чуточку нас опередить и скрыться, – Малышев сделал паузу, отхлебнул остывшего чая и продолжил: – Он должен появиться здесь, на Тайване. Придет морем со стороны Японии. Я прошу помочь перехватить судно, на котором он прибудет. Скорее всего, это будет что-нибудь вроде большого катера.

– Сколько ты готов заплатить?

– Нам потребуется пять лодок или катеров с хорошими моторами, – начал излагать не раз обдуманный план Малышев. – На каждой лодке пусть будет по три человека. Итого пятнадцать. Каждый получит по тысяче американских долларов. Если нам удастся поймать нашего беглеца, то мы добавим еще по тысяче на каждого. Думаю, это неплохой заработок за пустячную работу.

– Ты заплатишь аванс двадцать, – ноздри китайца раз-другой дернулись, словно он уже вживе чувствовал запах этих серо-зеленых бумажек, – а после операции – независимо от ее исхода! – добавишь еще тридцать. Если ты согласен, я готов подумать, стоит ли помогать тебе…

– Это очень дорого, – усмехнулся наемник, от которого не укрылся жадный блеск, промелькнувший в узких глазках этого фраера, возомнившего из себя крутого мафиози, – но для моих боссов дело чести найти и наказать глупую крысу, поэтому они не станут сердиться на меня за эти серьезные расходы. Я готов внести аванс. Назовите номер счета и дайте мне телефон. Я попрошу своих друзей перевести вам деньги – как вы, думаю, заметили, с собой у меня ничего нет.

Меченый отыскал среди барахла, захламлявшего угол стола, ручку, печатными буквами написал на бумажке название банка и все остальное и протянул листок Малышеву. Затем дал знак маячившему за спиной гостя парню, и тот без слов протянул Малышу мобильник.

Малышев связался со Стасом и попросил положить пятнадцать тысяч на названный китайцем счет. Через двадцать минут Воронин перезвонил и сообщил, что деньги переведены. Еще минут через сорок Меченый получил из банка подтверждение, что на его счет поступили деньги, после чего китаец велел принести свежезаваренного чая и предложил обсудить подробности морской операции…

33

Ночное море было спокойным, словно и в самом деле решило отдохнуть и подремать до момента, когда восток заново окрасится в желто-алые цвета и нужно будет непременно поиграть синей волной, вместе с бодрым утренним ветерком встречая солнце. Мотобот все так же уверенно продвигался на запад, на одной сильной ноте рокоча моторами и поблескивая бело-зелеными ходовыми огнями. Старик японец, стоявший у руля, сверился с показаниями приборов, скосил глаза на картушку компаса – курс был верным, двигатели в полном порядке, до нейтральных вод оставалось не больше двух миль…

Сначала в привычные звуки работающих моторов и плеска воды, разрезаемой форштевнем, вмешался явно посторонний звук, поначалу напоминавший невнятное жужжание какой-нибудь большой мухи. Но уже через несколько мгновений жужжание превратилось в рев многосильного двигателя, сопровождаемый мерзким воем корабельной сирены, а мирный сумрак, царивший на мотоботе, лишь чуть подсвеченный маленькими лампочками доски приборов, вдруг словно взорвался изнутри, и мотобот оказался в центре ослепительного бело-голубоватого облака.

– Внимание, на катере! – из-за стены слепящего света, лившегося из двух сильных прожекторов, загремел слегка искаженный мегафоном голос: – Пограничная стража императорской Японии. Приказываю застопорить машину и приготовить судно к досмотру. В случае неповиновения открываем огонь на поражение!

Старик, болезненно щурясь и отворачивая лицо, демонстративно поднял вверх худые руки с открытыми ладонями и, вроде бы и ничуть не испуганный столь неожиданной и неприятной встречей, с чисто стариковской сварливостью прокричал в ответ:

– Неужели я так состарился за пару недель, что вы уже не узнаете меня, господин лейтенант?

– Конници-ва, почтенный Ацуми-сан! – суровость и металл в голосе сменились почти дружескими нотками. – Идете в гости к родственникам? Ох, уважаемый, когда-нибудь снимут с меня погоны из-за вас…

– Никогда не поверю, что у такого блестящего офицера как вы, могут быть неприятности из-за какого-то ничтожного старика. Вы ведь знаете, что ни оружия, ни наркотиков на борту моей жалкой лоханки никогда не было и не будет. Так… немного хорошего сакэ, кое-что по-мелочи… Кстати, почтенный господин лейтенант, прошу вас в знак уважения принять от меня маленький ящичек отличного сакэ и пару блоков хороших сигарет…

Презент тут же был с подобающей осторожностью успешно переправлен на катер, причем ни одна из сторон ни в коей мере не считала этот пустячок взяткой. Благосклонность и почти дружеская снисходительность лейтенанта к вояжам контрабандиста-одиночки Ацуми объяснялись конечно же не какими-то там мелкими подношениями. Все было гораздо проще: у старика был племянник, который занимал не самый малый пост в Управлении пограничной стражи, и на погонах его звездочек и просветов было заметно больше, чем на погонах командира военного катера. Тем более что Ацуми-сан действительно придерживался некоего собственного «кодекса чести контрабандиста» и никогда не связывался с грязным бизнесом.

– Благодарю вас, почтенный Ацуми-сан, – лейтенант дружески помахал рукой старику. Суда стояли почти борт в борт, так, что при желании перепрыгнуть с катера на мотобот можно было без особого труда. – Думаю, досматривать вас нет никакого смысла, только время напрасно потеряем… Вы ведь как всегда, один на боте?

– Господин лейтенант, вы же знаете мои правила, – старик позволил себе даже слегка оскорбиться. – Клянусь вам, что на борту есть только одна живая душа – старый и совершенно безвредный Ацуми. Если не считать парочки крыс, что прячутся в теплом уголке под двигателем моего корыта, ха-ха-ха…

– Счастливого пути, уважаемый, – лейтенант обнажил в улыбке прекрасные зубы, которым могла бы позавидовать и голливудская звезда. – Кстати, у Тайваньских берегов будьте осторожны: служба погоды говорит, что там в ближайшие часы возможен сильный тайфун.

– Спасибо, господин лейтенант, но мои старые кости говорят мне, что никакого тайфуна не будет, – уверенно возразил Ацуми-сан. – А они меня никогда не обманывают…

Пограничный катер отработал машинами малый назад и еще через минуту, рявкнув на прощание сиреной, взревел двигателями и скрылся в темноте, оставив после себя лишь слегка светящийся от бесчисленных пузырьков воздуха след на черной воде…

Едва во тьме растаяли кормовые ходовые огни пограничного катера и затих звук чужого мотора, черно-маслянистая вода взбурлила рядом с бортами все еще лежавшего в дрейфе мотобота и на поверхности появились головы четверых пловцов. Двое из них, поблескивавшие стеклами масок и темной прорезиненной тканью гидрокостюмов, очень напоминали любопытных нерп, вынырнувших из морских глубин посмотреть на сверкавшие в ночном небе звезды. Двое других, вынужденных пользоваться простыми дыхательными аппаратами, снабженными баллончиками со сжатым воздухом, не напоминали никого, кроме измученных и уставших людей, мало приспособленных для подводных путешествий.

Катков и Троянов почти синхронно ухватились за невысокий борт мотобота и одним привычным, не одну сотню раз отработанным движением, забрались на палубу судна, где быстро освободились от ласт и помогли выбраться из воды Орехову и Ковалеву. Орехов, тяжело переводя дух, подмигнул пленнику, едва державшемуся на ногах, которые опутывала крепкая капроновая веревка.

– Что, пан хороший, показалось небо с овчинку? Вот и я все это время под водой думал, что рожденный летать нырять не должен…

Ковалев, руки которого были свободны, отбросил в сторону уже ненужный аппарат и принялся распутывать затейливый узел, которым были затянуты его импровизированные кандалы. Копаясь с плохо поддающейся веревкой, пленник раздраженно ворчал:

– Под воду загнали, да еще за руки держали – чуть не утопили, сволочи. Да куда я к черту делся бы… И вообще: чего ради было с такой изощренностью прятаться, а? Залезли бы в трюм – места там вполне хватило бы. Все равно этого жулика старого никто не досматривал!

– А если бы досмотрели? Тебе очень хочется полиции объяснять, почему это мы решили нелегально через границу рвануть? – сухо ответил Скат. – Боюсь, японцам было бы очень интересно узнать, как это ты умудрился нырнуть у берегов Окинавы, а вынырнуть аж на границе с Тайванем… Уважаемый Ацуми-сан, сколько осталось до территориальных вод Китая? – старлей перешел на английский.

– До нейтральных осталось не больше полутора миль, а там и вовсе рукой подать, – запуская двигатели, ответил старик и, кивая на все еще продолжавшего ворчать Ковалева, насмешливо спросил: – Кажется, ваш друг отчего-то очень сердит?

– Да вот, говорит, что купаться очень не любит. – Скат насмешливо покосился в сторону сидевшего на досках палубы пленника, уже освободившегося от веревки и с угрюмым видом рассматривающего свои ладони – вероятно, поранился, забираясь на борт.

– Понятно, – недовольно поджал губы японец, медленно переводя рукоятку подачи топлива на отметку «полный вперед», тем самым прибавляя оборотов двигателям. – Но с вами-то мы полностью договорились… Я уже стар и предпочитаю не врать по мелочам. Если я кому-то говорю, что на борту моего судна никого нет – это значит, что здесь действительно никого нет! Думаю, вам всем нужно переодеться. К чему светить гидрокостюмы и акваланги? Да и этим двоим, наверное, не очень приятно будет ходить в мокрой одежде. А прятаться теперь ни к чему – на этой стороне ваши документы не вызовут никаких вопросов… Китайские пограничники – народ покладистый и у меня с ними неплохие отношения.

Небо за кормой мотобота быстро светлело, меняя краски с темно-синей на светло-голубую с нежно-малиновой каймой у самой кромки горизонта, где вот-вот должен был вспыхнуть золотисто-алый пожар восхода. Еще через несколько минут утреннее солнце начало быстро подниматься в свежее, чистое небо, а море заиграло всеми оттенками ярких дневных красок.

Позади было уже миль десять китайских вод, когда неведомо откуда появились сразу два неизвестных катера: один довольно-таки приличных размеров, другой же ничем не отличался от обычного прогулочного. Катера появились с разных сторон, но, словно по какой-то договоренности, оба устремились наперерез мотоботу старика Ацуми. От Ската не укрылось легкое недоумение, появившееся на морщинистом лице японца, и старлей вдруг ощутил неприятный холодок под ложечкой, как-то сразу понимая, что эти два катера именно здесь и именно в это время появились неслучайно.

Опасения Каткова подтвердились почти сразу же, поскольку вдали на сверкающей синеве морской поверхности появились еще три черные точки, быстро приближавшиеся к мотоботу и оказавшиеся большими надувными лодками, в каждой из которых восседало по несколько человек, в руках которых без особого труда можно было рассмотреть автоматы и винтовки…

34

Большой катер, вздымая волну, заложил крутой вираж, описывая вокруг мотобота круг, обозначившийся пенным следом, и резко сбросил обороты. Развернулся, нацеливаясь высоким острым носом на судно японца, и над водой громко прозвучал пропущенный через усилитель голос:

– Пограничная служба Китайской республики! Вы вторглись в территориальные воды Китая! Приказываю остановить машину и приготовиться к принятию досмотровой группы! При малейшем сопротивлении мы открываем огонь…

– Это не пограничники, – японец растерянно посмотрел на Каткова и снова поднял к глазам бинокль, хотя даже и без помощи оптики на катере можно было рассмотреть людей в камуфляже и пулемет, установленный на турели и нацеленный на мотобот. – Такого со мной еще не бывало… Откуда черти принесли этих хунхузов?

Вместо ответа с катера ударила пулеметная очередь, и пули прошлись длинной строчкой водяных фонтанчиков, недвусмысленно перерезавших прежний курс судна Ацуми. После чего пулемет чуть пошевелил хищным носом и новая, на этот раз совсем короткая очередь прошлась по верхушке невысокой мачты мотобота и буквально в щепки разнесла вертушку локатора и искорежила антенну, ослепляя суденышко и оставляя его без связи.

Если японцу и Ковалеву, возможно, еще и были нужны какие-то объяснения, то у спецназовцев по поводу происходящего не было уже практически никаких сомнений. Старший лейтенант Катков еще не знал точно, кто и как навел на них каких-то малопонятных бандитов, но в том, что это самый обычный пиратский захват, Скат нисколько не сомневался.

Как не сомневался и в том, что сейчас эти пираты начнут брать судно японца на абордаж, а при малейшем сопротивлении действительно без раздумий пустят в ход оружие и за пяток секунд положат всех.

«Да если смотреть правде в глаза, – думал старлей, пытаясь навскидку определить общее количество бандитов и отмечая профессионально зорким глазом и пулемет на турели, и хорошо знакомую трубу гранатомета РПГ-7 в руках одного из пиратов, – о каком сопротивлении может идти речь?! У старика в рубке старая ракетница валяется, а у нас два ружья для подводной охоты… Да им и патроны на нас тратить не придется: один выстрел из РПГ – и от этого старого корыта только пара щепок да масляное пятно на воде останется…»

Катков, неподвижно стоя с поднятыми на уровень плеч руками, еще раз бросил оценивающий взгляд на флагманский катер пиратской флотилии и тут же на какое-то время прикрыл глаза, чтобы не взвыть от досады. Теперь все становилось еще более понятным: за низким плексигласовым кокпитом катера рядом с китайцем средних лет, брюзгливо-сумрачное лицо которого украшал рваный шрам, стояли двое европейской наружности: один постарше и поплотнее, второй – худощавый неопределенного возраста…

– Валера, видишь тех двоих? – стараясь не шевелить губами, Скат тихо обратился к стоявшему в метре слева мичману. Услышав невнятное «угум», старлей быстро зашептал, едва заметно кивая на сложенные у переборки акваланги и гидрокостюмы: – Сечешь, по чью они душу? Давай, мичман… Железо я сброшу… Глубина здесь не больше двадцати…

Китайцы, находившиеся в двух надувных лодках, уже прижавшихся резиновыми бортами к носу и к корме мотобота, похоже, даже не сразу сообразили, что произошло. С чего это вдруг одному из мужчин, до сих пор с поднятыми руками, казалось бы, спокойно поджидавших, когда абордажные группы поднимутся на борт, вздумалось свалиться в воду? Бандитов сбило с толку то, что все это даже не было похоже на обычный прыжок: вроде бы только что человек спокойно стоял, а через мгновение уже исчез под водой… Пока китайцы шарили взглядами по сторонам, видимо, ожидая, что упавший за борт вот-вот вынырнет, Скат в одно движение перекинул через борт акваланг, а быстро сориентировавшийся майор туда же отправил ласты, валявшиеся на палубе рядом с ним.

Однако, как оказалось, не только старлей и Орехов понимали происходящее лучше китайцев. От взора Малышева, находившегося на катере рядом с Меченым, не укрылся совсем не зрелищный прыжок Тритона, и он, быстро поворачиваясь к одному из бандитов, требовательно протянул руку:

– Гранату, быстро!

Китаец растерянно посмотрел на главаря и, получив в ответ быстрый кивок, снял с пояса и протянул Малышу обычную гранату – из тех, что принято называть «наступательными», с радиусом разлета осколков около сорока пяти метров. Малышев, не раздумывая, выдернул предохранительную чеку и тут же отпустил пальцы, освобождая скобу, удерживающую ударник запала. Лица китайцев заметно побледнели и вытянулись, а в узеньких глазах метнулись страх и непонимание, но Малышев, выждав ровно две секунды, с завидной точностью швырнул гранату как раз туда, где, по его прикидкам, сейчас мог находиться ныряльщик. Над водой вспух и лопнул невысокий пузырь взрыва, и Малыш вместе с китайцами начал вновь всматриваться в покрытую мелкой рябью водную гладь. Однако, кроме десятка-другого всплывших вверх брюхом рыб, никто и ничего увидеть не смог. Нигде не было ни малейших признаков присутствия внаглую улизнувшего русского…

Не больше минуты понадобилось китайцам для того, чтобы перебраться на мотобот японца и рассыпаться по всему судну. На помощь пиратам из первых двух лодок с другой стороны бота подошла еще одна, с которой через борт перемахнули еще пятеро.

Когда по-прежнему стоявшие с поднятыми руками старик Ацуми и его пассажиры оказались в плотном кольце вооруженных китайцев, на борт поднялся и один из европейцев, которых Скат приметил на флагманском катере.

Малышев медленно подошел к спецназовцам и Ковалеву, внимательно оглядел всех троих и, ткнув жестким пальцем в грудь Ковалева, коротко бросил старшему абордажной группы:

– Этого посадите отдельно. И чтобы ни один волос с его головы не упал!

Затем подошел почти вплотную к Орехову и насмешливо произнес по-русски:

– Я так понимаю, что ты здесь старший. Что ж твои ребята разбегаются, а? Нехорошо. Это ты тогда, на русском траулере, с нами разговаривал и предлагал на борт подняться? Вот мы и поднялись…

– Простите, сэр, – по-английски ответил Орехов и виновато пожал плечами: – Я не понимаю, о чем вы говорите…

– Такой взрослый дяденька, а так неправильно себя ведешь, – на лице Малыша появилось неприятное выражение, а глаза злобно сузились. – Не надо считать людей идиотами. Они могут обидеться и наказать.

Малышев подал какой-то знак старшему из пиратов, тот кивнул и что-то отрывисто крикнул своим бойцам, которые тут же, словно сторожевые псы, услышавшие заветный призыв «фас!», бросились на пленников. Впрочем, бросились не все, а человек пять. И эта пятерка, предварительно передавшая свое оружие стоявшим по периметру товарищам, бросилась бить лишь Ската и Орехова – старика японца никто не трогал, поскольку Ацуми-сан никого решительно не интересовал…

Как это ни странно, но, увидев, что китайцы дружно рванулись к ним с явным намерением выбить по парочке зубов и поставить несколько синяков, старший лейтенант Катков внутренне выдохнул с облегчением – ведь могли и просто пристрелить.

…Есть в спецподготовке бойцов элитных подразделений и такая дисциплина, как «рукопашный бой в ограниченном пространстве». Палуба мотобота под определение ограниченного пространства вполне подходила, а майор со старлеем по этой дисциплине когда-то наверняка имели не самую плохую оценку…

Китайцы, бросившиеся на спецназовцев, монахами из прославленного Шаолиня, конечно, не были, но опыт серьезных драк имели, судя по их ремеслу, немалый. Правда, именно то, что помогало русским, китайцам мешало: ширина палубы не позволяла нападать сразу всем, скопом, поэтому пиратам пришлось драться с пленниками почти один на один, максимум – двое на одного.

Удар первого же налетевшего на него китайца Скат без труда блокировал, затем слегка развернулся и, перехватив руку нападавшего, попросту впечатал того лицом в переборку. После чего тут же развернулся в другую сторону и боковым «йоко-гери» ударил в грудь бойца, подскочившего справа, отчего тот подавился собственным боевым кличем и вылетел за борт.

Майор Орехов, так же как и старлей, прижатый нападающими к стене переборки, избрал несколько другой стиль, весьма напоминавший замысловатые выкрутасы айкидо. Майор, казалось, буквально врос широко расставленными ногами в доски палубы и не столько отвечал на сыпавшиеся на него удары, сколько уклонялся от них, умудряясь при этом каким-то хитрым образом перехватывать руки противников и отшвыривать настырных китайцев то вправо, то влево от себя. Но пираты, охваченные азартом боя, казалось, не чувствовали ни усталости, ни боли и вновь и вновь бросались на пока еще державшихся спецназовцев…

Все закончилось так же быстро, как и началось. Пираты резко поменяли тактику: несколько бандитов забрались на покатую крышу палубных надстроек и после нескольких безуспешных попыток все-таки умудрились накинуть на шею каждому из русских по петле.

Скат почувствовал, как жесткая петля впилась в шею под подбородком и жесткий рывок с силой припечатал его затылок к переборке. Старлей, задыхаясь и краснея от бессильной ярости, инстинктивно попытался подсунуть пальцы под ременную петлю, но к нему тут же вплотную подлетели трое и новый град жестких ударов вышиб из Ската остатки сознания.

То же самое бандиты проделали и с Ореховым, с той лишь разницей, что последний сильный удар в солнечное сплетение, после которого в глазах майора померк свет, ему нанесли не китайцы, а сам Малышев, до этого с насмешливым интересом наблюдавший драку со стороны…

– Грузите их на катер, – распорядился Малыш, поворачиваясь к командиру бандитов. – И связать покрепче не забудьте! А то они опять вам, придуркам узкоглазым, свистулей навешают… Триада! Одно слово – бамбук. Вам бы не пиратствовать, а коров пасти.

Естественно, большую часть этих слов Малышев произнес вполголоса и по-русски.

Минут десять понадобилось пиратам на то, чтобы переправить пленников на катер, запрыгнуть в свои моторки и запустить двигатели. Все это бандиты проделали, не обращая ни малейшего внимания на потерянно стоявшего на корме своего мотобота старика Ацуми, который с этой минуты вновь становился совершенно свободным морским волком. К немалому удивлению японца его судно грабить никто не стал, если не считать гидрокостюмов и второго оставшегося акваланга, который по приказу Малышева пираты забрали с собой.

О сбежавшем же мичмане бандиты то ли забыли, то ли решили, что русский, вероятнее всего, погиб и теперь ни для кого не представляет ни малейшей опасности. Надевать акваланг и обшаривать дно и окрестности Малыш посчитал совершенно лишним – слишком много чести для беглеца, да и времени на столь сомнительные развлечения у пиратов не было…

35

Орехов, крепко проспавший часа полтора, приоткрыл глаза, не поворачивая головы, окинул взглядом тесную каморку, в которую их со старлеем запихнули почти сутки назад. Ну надо же, мысленно усмехнулся майор, ничего не изменилось. Те же стены, потолок, и лежим мы все на тех же старых мешках, которые нам любезно швырнули вместо матрацев.

Майор прислушался к своим ощущениям: гудит, ноет, постреливает, но руки-ноги, кажется, в полном порядке. Ничего, бывало и хуже. Подумаешь, маленько ребра помяли… Орехов попытался припомнить подробности драки на мотоботе и всего того, что было потом. Хотя, вспоминать-то особенно было и нечего – отметелили, связали как баранов, потом вроде бы не очень долго везли, а в конце засунули в эту суперкомфортабельную гостиницу. Звезд семь, не меньше… Ага, вот и Славка зашевелился. И здоров же он спать, змей!

– Скат, ты как?

– Да вроде жив, – не очень уверенно отозвался Катков. – Ребра болят. Может, хряпнули парочку? И жуб, кафется, фатается…

– Чего? Ты по-русски попробуй, а то не пойму что-то, – улыбнулся Орехов и тут же досадливо скривился и зашипел от боли, стрельнувшей от разбитой губы к заплывшему глазу – видеть-то глаз видит, но, наверняка, бланш уже черно-синий. И немаленький.

– Зуб, говорю, похоже, выставили, сволочи. Шатается. Как думаешь, прирастет?

– Если за дня три голову не отрежут наши новые друганы, то прирастет, – обнадежил Вячеслава майор и посоветовал: – Ты его, главное, языком не шатай…

– Слушай, майор, – Катков, охая и морщась от боли во всем теле, медленно приподнялся и сел, опираясь спиной о стену, – а чего они нас даже не связали, а? Типа совсем не уважают?

– Типа уважают, но не сильно боятся, – в тоне Орехова отчетливо слышались легкая досада и ехидство. – Они уверены, что мы сейчас до сортира сами дойти не сможем. Между прочим, не сильно-то они и ошибаются… Да и куда мы денемся? За дверью наверняка охрана. А у любой охраны есть дурная привычка стрелять без предупреждения… Как думаешь, мичман выбраться сумел?

– Пф! – Скат пренебрежительно фыркнул и без тени сомнения заявил: – Конечно, выбрался, куда он денется. Он не железная гайка, чтоб вот так просто взять и потонуть… Кстати, хорошо, что напомнил, а то эти китаезы мне, похоже, и память маленько отбили. Как в старом анекдоте: «Были бы мозги – было б сотрясение!»

Валерий воровато посмотрел в сторону двери, обитой железным листом, и начал тщательно прощупывать один из швов внизу правой штанины. Ага, вот она, есть… Старший лейтенант извлек кусочек тоненькой стальной проволочки и, подогнув ногу, аккуратненько воткнул острие в едва заметную дырочку в боковине каблука левого ботинка. Проделав эту малопонятную манипуляцию, Скат снова вернул проволочку в «шовный тайник».

– Как там, говоришь, первый спутник пикал? «Бип-бип-бип»?

– Ты бы еще спросил, как первый паровоз кричал, – недовольно отозвался майор. – Я, между прочим, всего на семь лет старше тебя и…

Договорить Орехов не успел, поскольку сначала за дверью послышались голоса, а потом лязгнул замок и в камеру вошли в сопровождении часового, вооруженного короткоствольным автоматом, двое: европеец и китаец с приметным шрамом на щеке. Обоих майор сразу узнал: именно те, что оставались на борту флагманского катера и руководили захватом мотобота.

– Добрый день, господа! – по-английски поприветствовал пленников Воронин. Причем, настолько учтиво, что и последнему балбесу сразу стало бы ясно – издевается. – Как вы себя чувствуете? Нет ли жалоб на условия содержания?

– А не пошел бы ты… – почти равнодушно по-русски пробурчал в ответ Катков и ядовито добавил: – Кто тебе произношение ставил, сэр? Училка из деревни тамбовской?

– Вот, сами можете выбрать, – не обращая внимания на издевку старлея, повернулся Стас к Меченому. – Каждый хорош по-своему.

– Он что, на нас жениться задумал? – ухмыляясь, насторожился майор. – Так я не согласная…

– На Востоке мнение невесты частенько никого не интересует, – загадочно улыбнулся Воронин. – Что ж, раз жалоб нет, то мы можем спокойно удалиться. Сейчас вас покормят. Набирайтесь сил – они вам пригодятся…

Дверь снова с лязгом закрылась, но минут через десять открылась снова и пленникам действительно принесли большой поднос с обедом. Скат долго с недоверием смотрел на добрый десяток чашек и плошек, заполненных самой разнообразной снедью. Все это великолепие выглядело очень даже аппетитно – особенно старлею приглянулась солидных размеров горка мяса, примостившаяся поверх плато из белоснежного, рассыпчатого риса.

– Слушай, майор, а это нам не снится? – Катков недоуменно посмотрел на товарища и не очень уверенно, словно и в самом деле опасался, что приятный сон сейчас растает, подхватил кусочек мяса и бросил в рот. Мясо было сочным, хорошо прожаренным и очень вкусным. Старлей заметно оживился и, плотоядно улыбаясь, потер ладони. – Налетай, братва, – брат с Севера приехал! Денег девать ему некуда, угощает всех…

Орехов дважды упрашивать себя не заставил и добрых полчаса спецназовцы воздавали должное неизвестному повару, свое дело знавшему примерно на пять с плюсом, а то и на все шесть. Когда посуда опустела, майор, слегка отяжелевший от непривычно обильной трапезы, решительно подошел к двери и несколько раз грохнул кулаком по гладкому железному листу. Дверь приоткрылась и сначала в проеме показался ствол автомата, а уж затем выглянуло равнодушно-сонное лицо часового. Ствол качнулся и застыл на уровне груди Орехова, после чего часовой вопросительно кивнул, не спуская пальца со спускового крючка.

– Посуду забирать будете? – по-английски спросил майор и, после секундной заминки, добавил: – Слушай, у тебя закурить не будет? Сигаретку бы, а?

Китаец какое-то время все так же молча смотрел на пленника, отчего у майора шевельнулось подозрение, что тот, возможно, ни слова не понимает по-английски, но часовой, не меняя выражения лица, холодно процедил:

– Принеси поднос и поставь на пол в метре от двери.

Когда приказание было исполнено, китаец велел майору вернуться на свое место. Не сводя с пленников глаз, часовой достал из кармана и прикурил сигарету, но тут же нагнулся, положил ее на пол, а поднос ловко подхватил свободной рукой. Дверь тут же снова лязгнула замком.

– Службу знает, собака, – со вкусом пыхая сигаретой, не то похвалил китайца, не то подосадовал на его осторожность Орехов. – Но еще не все человеческое в нем убили… Слушай, старлей, а может, они людоеды? И нас откормить решили как рождественских кабанчиков? А потом чик – и на колбасу…

– Чик нам будет по любому, – задумчиво кивнул Скат, – но поведение этих хунвейбинов, честно говоря, маленько ставит меня в тупик…

– А меня другое интересует: как они так непринужденно вычислили, где на нас засаду надо было ставить? Ты в морских делах побольше моего понимаешь, просвети…

– А вот здесь-то все просто до неприличия…

Далее Катков пояснил майору, что российские бандиты, так удачно скорешившиеся с китайцами конечно же не заканчивали Академию Генерального штаба и, возможно, даже в простом военном училище не обучались, но в военном деле кое-что все-таки понимали. Как, несомненно, понимали и то, что морской путь на Тайвань можно в принципе перекрыть без особого труда…

Все дело было в некоторых особенностях передвижений основных масс войск из одной точки на карте в другую во время любой войны. Почему наши далекие предки выбирали строго определенное место, строили там всего лишь одну крепость и таким образом запирали на замок, закрывали от нашествий врагов целые стратегические районы? Да потому, что любому войску нужны пути-дороги. Да, сегодня можно в любое место выбросить парашютный десант и захватить какой-то важный объект. Но для огромных масс танков, техники, пехоты и бесчисленных вспомогательных служб все-таки нужны нормальные дороги: шоссейные, простые грунтовки, железные, водные пути. Любая война, по сути, намертво привязана к дорогам. Танки не умеют летать, а в болотах они тонут. И хорошая батарея, поставленная в правильном месте, танки или сожжет, или заставит повернуть обратно…

Примерно ту же картину можно увидеть, если присмотреться к воздушным трассам и морским путям. Самолеты не летают зигзагами наподобие синусоиды, поскольку кратчайшее расстояние между двумя точками – все-таки прямая, а время и горючее нынче гораздо дороже овса. Так что, и самолеты, и корабли давным-давно пользуются выверенными до километра, практически неизменными дорогами-курсами…

– Да ты и сам все это прекрасно знал, что я тут распинаюсь… Так что, – заканчивая импровизированную лекцию, развел руками старлей, – пяток лодок, расставленных поперек курса, бинокли, радар на флагманском катере – и дело в шляпе. То есть в камере, а шляпы – это мы. Да у этих китайских мафиози небось и каждый второй рыбак в стукачах ходит. Ладно, что теперь кулаками махать… Надо думать, как все исправлять. Если еще не безнадежно поздно и можно что-то исправить.

– Безнадежно поздно будет лишь тогда, когда наши трупы остынут, – затвердел лицом Орехов, – а пока мы еще побарахтаемся…

36

На экране ноутбука появилось довольно четкое изображение Тайваня, напоминавшее злого кашалота, которому какой-то неизвестный смельчак умудрился отрубить хвост. Прямо на тупом носу «кашалота» размеренно пульсировала крохотная красная точка. Мичман Троянов довольно кивнул и начал аккуратненько щелкать клавишей «плюс», постепенно изменяя масштаб и увеличивая изображение. Итогом всех манипуляций стала карта Цзилуна, на которой чуть выше беспорядочных переплетений городских улиц и кварталов легко угадывались очертания большого порта и береговой линии. Валерий попытался добиться еще более крупного изображения, но компьютер большей конкретики выдать не смог, что мичмана не особенно-то и огорчило – и так было ясно, что маячок подает сигнал откуда-то с территории порта.

– Порт? – Ацуми-сан ткнул сухим кривоватым пальцем в беспорядочное нагромождение контуров зданий, складов, причалов, между которыми причудливо извивались ломаные линии то узких, то широких подъездных путей, дорог и проходов. – Я немного знаю, где там и что… Это, как я понимаю, маяк? Твои друзья? Хочешь вытащить их оттуда… Как ты себе это представляешь?

– Придумаем что-нибудь, – уклончиво ответил Троянов, мысленно прикидывая, каким путем можно незаметно подобраться к этой заветной мигающей точке. – У нас говорят: умный в гору не пойдет, умный гору обойдет! Вот и я напролом лезть конечно же не собираюсь. С целой армией баранов даже могучему льву справиться вряд ли удастся – затопчут…

– Я помогу тебе, – как о чем-то давно решенном, спокойно заявил японец, и мичман как-то сразу и без всяких объяснений понял, что старик говорит совершенно серьезно и нет в его словах ни тени сомнения, ни какой-либо дешевой рисовки. – Не спеши говорить «нет» – я еще не так стар, каким кажусь, и не так беспомощен, каким иногда хочу показаться.

– Уважаемый Ацуми-сан, я нисколько не сомневаюсь в вашей смелости и решимости, но вам-то все это зачем? – Троянов, примерно представлявший, что может ждать человека, решившегося пробраться в центр бандитского гнезда, честно говоря, действительно не понимал, какой в таком опаснейшем деле может быть толк от старика – даже если он и не так дряхл, каким кажется на первый взгляд.

– Я не люблю, когда в мой дом забираются какие-то грязные оборванцы и начинают там хозяйничать, – лицо японца приобрело жесткое выражение, а и без того не очень-то широко раскрытые глаза недобро сузились. – И потом, они разбили мое навигационное оборудование, а оно стоит немало…

– Дорогой Ацуми-сан, ведь, по сути, все это произошло из-за нас, – в примирительном жесте выставил руки мичман, – и мы оплатим ущерб. Если, конечно, сможем выпутаться из этой скверной истории.

– Нет, каждый должен платить за свое, – покачал головой старик, – и они заплатят.

Эту вроде бы и не очень грозную фразу японец произнес таким тоном, что Тритон почему-то сразу поверил, что этому деду китайцы, скорее всего, действительно заплатят – и столько, сколько тот сочтет нужным.

– Кроме того, – продолжил Ацуми-сан, – есть одна история… Она старая и длинная, так что, не буду утомлять тебя подробностями, но много лет назад мой отец был в русском плену. И когда он вернулся, он сказал мне: «Сын, теперь я знаю: русские – это мужчины, а настоящие мужчины не должны воевать друг с другом!» Он был прав – люди делятся на мужчин и грязных собак. Грязных собак намного больше, поэтому мужчины должны помогать друг другу – даже если у них совершенно разный цвет кожи и разрез глаз… Слишком много слов, извини сынок, но старику, думаю, это простительно. Теперь давай о деле… Ствол нужен?

– Вот это точно лишнее, – отрицательно покачал головой Троянов и улыбнулся: – Для чего он мне? Если только для того, чтобы застрелиться, если попадусь. Нет, уважаемый, шум нам не нужен – он только погубит все. Тут надо незаметно и бесшумно – вот как ваши ниндзя в кино проделывают. По крышам, по чердакам, туда-сюда, и тихо-тихо…

– Хорошо, Валера-сан, будет тихо-тихо и туда, куда надо, – вдруг широко улыбнулся японец, но в глазах все же оставалось что-то такое, что мичман подумал, что именно так, наверное, должен улыбаться огромный удав, заприметивший суетливую и мелкую обезьянку, которая еще даже и не подозревает, что ее уже почти нет на свете…

37

Металлическая дверь камеры в очередной раз лязгнула запорами и распахнулась. В полумрак комнаты на этот раз вошли четверо: молчаливый китаец со шрамом на щеке, худощавый европеец и двое хунхузов с автоматами в руках. Европеец с улыбочкой изобразил некое подобие учтивого поклона и бросил к ногам сидевших на полу спецназовцев серебристо зазвеневшую связку стальных цепей и какой-то тряпочный сверток.

– Ты! – Малышев ткнул пальцем в Каткова. – Надевай браслеты. И на руки, и на ноги. А ты, дяденька, скидывай свое шмотье и надевай этот миленький костюмчик!

– А на фига козе баян? – недружелюбно отозвался Скат, бросая на Малыша настороженный взгляд исподлобья. – Что за дискриминация? Я, может, тоже костюмчик хочу…

– Когда ты узнаешь, что это за одежка, то, возможно, и сам не захочешь ее надевать, – не переставая улыбаться, скорбно вздохнул наемник. – Но выбор уважаемого господина Ли пал именно на твоего дружка. Прошу вас, господин Ли…

– Ваши русские… друзья, – с непроницаемым выражением лица начал по-английски Меченый, – просили оказать им услугу. Я сделал это и теперь вы сидите здесь. Друзьям вы не нужны, мне – тем более. Сначала мы хотели просто утопить вас, но потом подумали и решили, что есть и другой, более интересный и увлекательный вариант… Я решил вам дать шанс. Реальный шанс на свободу.

– Звучит красиво. – Катков, естественно, не верил ни единому слову этого головореза, но разузнать, что же такое хотят предложить им китайцы, было интересно. – Но верится с большим трудом. И что мы должны сделать, чтобы получить этот шанс? Продать вашему китайскому дьяволу наши бессмертные души?

– Ваши души никому не нужны, – без тени улыбки продолжил китаец. – Один из вас выйдет на ринг и примет участие в бое без правил – кажется, у вас это так называется? Я решил, что в поединке примет участие старший из вас… Это будет серьезный, настоящий поединок настоящих мужчин. И закончится он должен смертью одного из бойцов. Если уцелеешь ты, – Ван Ли уперся жестким, бесстрастным взглядом в лицо Орехова, – то мы вас отпустим на свободу. Если проиграешь… твой товарищ тоже умрет. Если ты откажешься от поединка, то вы умрете прямо сейчас. Я все сказал!

– «Хау» забыл добавить, – потемнел лицом Скат и ядовито заметил: – А меня, значит, на ринг боитесь выпускать? Слабо, суки? Меня берите! Обещаю: будет весело, я вашему бойцу кадык не сразу вырву, а через минут десять, когда вам его до слез жалко станет!

– Я сказал – это буде он, – Меченый снова ткнул пальцем в майора.

– Решили, что он постарше и послабее, да? Да ладно, мы еще посмотрим, – злобно проворчал старлей и тут же спросил: – Какие у нас гарантии?

– Я, Ван Ли, даю вам слово, – китаец важно чуть склонил голову, – что в случае победы вы будете немедленно освобождены.

Скат едва удержался от того, чтобы презрительно сплюнуть на пол при этих словах босса бандитов, но благоразумно удержался, дабы бессмысленно не дразнить гусей.

– И ты веришь слову этого урода? – не обращая внимания на присутствие Малышева, спросил по-русски у майора Катков. – Ежу ведь понятно: чистое кидалово!

– Поживем – увидим, – сдержанно ответил Орехов, протягивая руку к свертку с одеждой, оказавшейся при близком рассмотрении обычным борцовским кимоно, в которых щеголяют мастера и подмастерья дзю-до и каратэ. – Все равно другого выхода нам не оставили. Ну а если не повезет, то по крайней мере как мужики, в бою погибнем, а не утопят в мешках как котов паскудных… Давай, брат, накидывай кандалы, рога трубят…

Кимоно красного, даже скорее алого цвета пришлось майору как раз по размеру, словно китайцы тайком умудрились снять с пленника мерку. Орехов затянул простроченный черный пояс, расправил плечи и скептически посмотрел на свои высокие армейские ботинки, лишенные шнурков и оттого выглядевшие несколько комично. Шнурки, в лучших тюремных традициях, у пленников отобрали с первых же минут заточения вместе с поясными ремнями – не то хунхузы опасались, что русские вдруг пожелают дружно удавиться, не то – что более вероятно, – лишали их предметов, без труда превращаемых умелой рукой в оружие…

Первым шел китаец с автоматом в руках, следом шлепал по бетону Орехов, за спиной которого мелодично звякал кандалами чуть запинавшийся из-за коротковатых пут старлей. Замыкали странноватую процессию Меченый с Малышом и второй автоматчик. Несколько минут тащились по извилистому коридору, тянувшемуся между штабелей каких-то ящиков и прочего барахла, обычного для складских помещений. Скат какое-то время ворчал по поводу невеселых прогулок по улицам китайского ада, потом, видимо, утомился и примолк. А может быть, подумал, что своей болтовней мешает майору собраться и сосредоточиться перед боем.

Орехов же, казалось, был совершенно спокоен и даже вяло-флегматичен, но на самом деле майор действительно в некотором роде медитировал, отбрасывая в сторону все лишнее и пустое, что никак не могло помочь ему в предстоящем деле. Правда, методика этой медитации была несколько своеобразной и вполне могла быть выражена одной известной русской присказкой: «Чему быть – того не миновать!» И еще Орехов втайне чуточку радовался тому, что о смертельном поединке китайцы сообщили им за полчаса до боя, а не накануне вечером! Ведь тогда, несмотря ни на какие методики, вряд ли удалось бы нормально выспаться и чувствовать себя более или менее прилично. Будь ты трижды тренированным человеком, но трудновато спать крепко и спокойно, наверняка зная, что никакого завтра у тебя уже может и не быть…

Коридоры неожиданно закончились, процессия миновала последние метры между двух высоких стеллажей и оказалась под сводами обширного помещения с высоким закругленным потолком – вероятно, это был какой-то ангар. Ровно посередине ангара метрах в восьми над бетонным полом застыл поперек зала козловый кран, с решетчатой фермы которого бил в центр зала яркий свет нескольких сильных ламп, освещая приготовленный для боя ринг. Собственно, как такового ринга и не было: просто на бетонном полу был расстелен туго натянутый кусок брезента метров шесть на шесть, прижатый по периметру низким бортиком, выложенным из каких-то тяжелых коробок. Вокруг площадки были расставлены скамейки, на которых уже оживленно переговаривались предвкушавшие занимательное зрелище бандиты – майор навскидку прикинул, что хунхузов должно быть не меньше семи десятков.

«Та-ак, – мысленно присвистнул майор, – нечто подобное я и ожидал… Насмотрелись, упыри, киношек! Ладно, майор, посмотрим… Как пел один хороший парень: “Здесь вам не равнина, здесь климат иной!” Вот хрен вам, а не русского майора! Сейчас я вам спляшу цыганочку… с выносом тела, бл…»

В центре ринга возвышался огромный, примерно на целую голову выше Орехова, китаец с лицом, которое гораздо точнее было бы назвать звериной мордой, а всю эту гору мышц, почти лишенных какого-либо жира, так и хотелось обозвать тупым бульдозером.

Орехов услышал за спиной приказ остановиться, и мимо него неторопливо прошествовали на свои почетные места Ван Ли и Малышев, а Ската отвели и усадили куда-то чуть в стороне от зрительских рядов. Малыш, проходя мимо, сначала злорадно улыбнулся и, явно намекая на вечное прощание, несколько раз махнул ладонью, а затем, нехорошо твердея лицом, очень красноречиво чиркнул оттопыренным большим пальцем по горлу…

38

Орехов, не сводя с громилы взгляда, перешагнул через невысокий бортик и остановился, застывая в нарочито расслабленной позе с выражением спокойного высокомерия на лице. Против ожидания амбал, не двигаясь с места, что-то произнес по-китайски и для большей убедительности указал пальцем на ботинки майора – Орехов понял: требует, чтобы боец разулся. Орехов равнодушно пожал плечами и, сбросив ботинки, переставил их за ограждение. Китаец кивнул и, явно подражая ведущим американских боксерских поединков, торжественно вскинул руку и нараспев произнес – на этот раз используя нарочито ломанный английский:

– Знаменитый русский мастер кунг-фу Черный Дракон! Провел сто боев, в которых одержал девяносто шесть побед, двадцать из которых закончились смертью противников!

Орехов чуть заметно усмехнулся: «Хотите шоу, суки… Будет вам шоу. Так ты, маленький, значит, у нас типа рефери… Промашка, значит, вышла. И кто же тогда противник?»

За спиной китайца произошло какое-то движение, и с другой стороны импровизированного ринга на брезент шагнул обнаженный по пояс европеец, белые борцовские брюки которого были опоясаны красным поясом. Майор, стараясь не выказывать ни заинтересованности, ни каких-либо прочих эмоций, мгновенно отметил и отлично развитую мускулатуру противника, и то, что он был явно на пяток лет моложе, и легкость, с которой тот двигался в своем углу ринга.

– Непобедимый, непревзойденный Красный Тигр! – продолжал витийствовать рефери, опровергая распространенный миф о том, что все здоровенные и звероподобные должны быть обязательно тупыми и косноязычными. – Сто десять боев, восемьдесят глубоких нокаутов и восемнадцать смертей… Русский Дракон против русского Тигра! Делайте, делайте ваши ставки, господа!

Воронин, старательно делавший вид, что ему нет никакого дела до противника, картинно вскинул крепкие руки, с победоносной улыбкой демонстрируя отлично развитые мышцы и явно провоцируя зрителей на аплодисменты. Правда, зрители, похоже, считали ниже своего достоинства настолько очевидно выказывать каким-то там русским свое восхищение, и в зале не раздалось ни единого хлопка. Тогда Стас стер улыбку с лица и с холодным сожалением обратил наконец-то свой взор на майора.

– Ну что, мужик, вот и кончились твои мучения, – от Воронина исходила такая тугая волна злобной уверенности в своих силах и ненависти, что, казалось, ее без особого труда можно было пощупать. – Отбегался ты. А сдохнешь ты так: собственной кровью захлебнешься…

– Нэ кажи гоп, хлопык, – почти с отеческой теплотой посоветовал Стасу Орехов, осторожно пробуя босыми ступнями жестко-шершавую поверхность брезента: не скользкий – и это очень хорошо…

– У вас всего один раунд, – китаец еще раз окинул профессионально отстраненным взглядом бойцов и добавил обыденно и просто, словно речь шла о покупке пачки сигарет: – И в живых должен остаться только один из вас. Ты, – рефери обратился к Орехову, – можешь скинуть свою куртку, чтобы быть в равных условиях…

Амбал сделал длинную паузу и, резко выбросив перед собой руку, громко скомандовал – почему-то на японский манер:

– Хаджимэ! Начинайте…

Около минуты бойцы молча скользящим шагом кружили по рингу, настороженно сверля друг друга цепкими взглядами, оценивая манеру передвижения, стойку и едва заметно намечая даже не удары, а некие признаки нападения, тут же отмечая скорость реакции противника. Есть старая японская легенда о двух прославленных мастерах меча, которые при встрече молча обменялись взглядами и тут же разошлись – каждый из опытнейших бойцов в мгновение ока оценил способности и возможности врага, и оба внутренним чутьем воина поняли, что в поединке нет никакого смысла, поскольку силы абсолютно равны… Здесь же противников никто и не спрашивал о их желаниях, а выбор у них был очень невелик: или ты убиваешь, или тебя…

Воронин с почти неуловимой быстротой подскочил к противнику и молниеносно нанес два удара в голову, а закончил серию высоким ударом ноги, явно надеясь если и не пробить защиту, то хотя бы попытаться повредить руки Орехова, которыми тот с не меньшей быстротой ставил защитные блоки. Майор тут же отметил промашку Стаса: не стоило тому так высоко задирать ноги, здесь вам не кино с пижоном Ван-Даммом, которого в реальной жизни бьют все, кому не лень… Ладно, пусть покрасуется…

Орехов, почти не отрывая ступней от брезента, скользил по кругу и мгновенно гасил любую попытку врага дотянуться до его лица или корпуса, умело чередуя едва заметные уклоны и мягкие, отводящие блоки с жесткими, которые при удаче могли запросто вывести из строя руки противника…

Воронин снова подпрыгнул к врагу и нанес несколько ударов, один из которых все-таки прорвался сквозь жесткую паутину майорских блоков, и Орехов тут же почувствовал легкий взрыв в голове и жгучую боль в переносице. На брезент брызнули несколько капель крови, и в зале среди зрителей, уже давно утративших свое восточное равнодушие и презрение, раздались поощряющие и азартные крики. Лицо Воронина осветилось злорадной улыбкой, и он ринулся в новую атаку, спеша не дать врагу опомниться от легкого болевого шока. В глаза Стасу ударил свет одного из прожекторов, и в ту же секунду правую руку пронзила острая, нечеловеческая боль: майор, давно отметивший, что на одной из сторон ринга в глаза бьет яркий свет и делает бойца полуслепым, умело этим воспользовался. Орехов, ускользая, подвел противника под «огонь прожектора», поймал-таки «красного тигра» за кисть руки и тут же с разворотом ударил снизу коленом, ломая в локте руку Воронина. Тот взвыл и инстинктивно отпрыгнул в сторону, левой рукой прижимая поврежденную правую к груди. Орехов мог, пользуясь моментом, тут же напасть с новой силой и попытаться добить ошеломленного дикой болью противника, но майор почему-то явно не спешил…

Скат, сидевший чуть в стороне от китайцев, и не сводивший с ринга напряженного взгляда, прекрасно понимал, почему майор не спешит: для Орехова исход поединка был практически ясен и теперь нужно было просто не торопиться, чтобы ненароком не нарваться на случайный серьезный удар, который Воронин вполне еще мог нанести в порыве отчаяния, когда боль уступает место слепой ярости – и заяц порой может выцарапать глаза потерявшему осторожность волку.

Стас, сатанея от боли и бессильной ярости, тоже давно уже понял, что врага явно недооценил: этот жилистый мужик ни на секунду не потерял хладнокровия, а его реакции и скорости мог бы позавидовать и двадцатилетний опытный боксер. В силе, жесткости и неуловимой быстроте ударов чувствовалась такая школа, которая и не снилась бывшему спецназовцу из дивизии им. Дзержинского – этот жесткий и мрачноватый мужик играл с ним, как матерый волк с наглой дворнягой! «Господи, куда я сунулся, – затравленными молниями метались в голове суматошные мысли, – он же не дерется, не ведет бой – он просто работает. Работает! А работа, которой он, наверняка, всю жизнь занимается, проста: убивать таких идиотов, как я… Надо было…»

Что надо было, Стас додумать так и не успел, потому что сначала свет заслонила почему-то показавшаяся огромной тень Орехова, потом дикая боль пронзила глаза – казалось, прямо в мозг вогнали сразу два раскаленных штыка, – и весь мир взорвался, в долю секунды наполняясь ослепительной вспышкой… Нанеся жестокий удар по глазам, майор добил врага еще более жестким «индийским ударом» в горло. Стас рухнул на местами забрызганный каплями крови желто-зеленый брезент, раз-другой коротко дернулся в агонии и затих. Рядом с мертвым побелевшим лицом неторопливо расплывалась темно-алая лужица…

39

Малышев, не веря своим глазам, смотрел на скорчившееся на брезентовом полу тело своего товарища, еще какую-то минуту назад двигавшееся, дышавшее злой силой и уверенностью в победе над этим подсушенным мужиком, что сейчас стоит в центре ринга…

Вот именно, мужик-то стоит, ему открыто аплодируют что-то возбужденно орущие и гогочущие китайцы, а Стас уже с радостной улыбкой летит в Валгаллу, где его встретят такие же герои, павшие в жестоких и великих битвах… Хотя, какой он к чертям собачьим герой, мысленно оборвал себя Малыш, если этот гад пришиб его как щенка глупого и пузатого. Лох он позорный, а не герой. «Я этого деда порву!» Порвал, придурок… «Мы спецназовцы, меня учили зэков зубами грызть!» Я, мы, спецназ… Тьфу! Вот он – точно из спецназа, а мы просто кретины, играющие в крутых парней. Теперь уже один кретин… Малышев вдруг почувствовал, как его накрывает серой волной чувство неуверенности, безысходности и какой-то почти детской, давно забытой беззащитности. Примерно то же он испытывал много лет назад, когда здоровенные пацаны гоняли его по всему двору, как затравленную, повизгивающую от страха и унижения собачонку.

Наемник вдруг встретился с холодным взглядом Орехова, непроизвольно вздрогнул и втянул голову в плечи. Ему показалось, что в этих спокойных и уверенных глазах он читает отчетливое: «А следующим будешь ты, сынок…» На самом же деле, майор негромко произнес, обращаясь к Меченому:

– Я свободен?

– Конечно, – Ван Ли смежил веки и медленно кивнул, – разве я похож на болтуна, который отрекается от своего слова?

Малыш, не отрывая злобного взгляда от майора, торопливо наклонился к Меченому и что-то торопливо зашептал тому на ухо, подкрепляя свои слова вполне понятными жестами.

Скат, заскрипев зубами от злости, попытался было встать, явно намереваясь при помощи своих цепей удавить больно уж шустрого непрошеного советчика, но был тут же жестко осажен двумя вооруженными бандитами, все это время ни на секунду не забывавшими о своих обязанностях конвойных. Китаец с прежней непроницаемостью выслушал горячую речь русского наемника, насмешливо кивнул и громко заговорил, медленно цедя слова и явно играя на публику, хотя обращался он, в первую очередь конечно же к ожидавшему окончательного решения Орехову:

– Этот парень предлагает мне доплатить за то, чтобы я приказал отрезать тебе голову. И неплохие деньги предлагает. Что скажешь, Черный Дракон, ха-ха?

– Мне плевать на то, что там плетет этот ублюдок, – глядя прямо в глаза Ван Ли, негромко сказал майор, чувствуя, как затылок стягивает холодом. – Я сейчас разговариваю с мужчиной и жду твоего окончательного слова.

– Тогда слушай… Благодаря тебе я только что заработал пятнадцать тысяч баксов. Да-да, не удивляйся – все ставили на твоего молодого противника, а я… – китаец выдержал казавшуюся ему эффектной паузу. – Я всегда ставлю на зрелый ум и опыт. И редко ошибаюсь, ха-ха… Так вот, о деле: мне не нужны ни вы оба, ни он со своим пленником, который по справедливости принадлежит ему. Устал я от вас. Теперь вы все свободны. Но! – Ван Ли чуть склонил голову и важно поднял вверх палец: – Чтобы вы не перегрызли горло друг другу прямо сейчас, я отпущу вас по очереди. Первым уйдет мой щедрый друг со своим пленником – ведь он его честный приз. Ну а завтра я выпущу вас двоих, – Меченый вновь с усмешкой изобразил поклон в сторону Орехова. – Я все сказал. Никто и никогда не сможет упрекнуть Ван Ли в том, что он не держит своего слова. Все, уведите этих двоих обратно в камеру!

Через полчаса импровизированный ринг был разобран, свет в ангаре потушен, труп убран и теперь уже решительно ничего не напоминало о том, что совсем недавно здесь бушевали совсем нешуточные страсти и один человек, поставленный перед жестоким выбором, убивал другого. Скат с Ореховым были водворены охраной в прежнюю камеру, а Малышева, по особому распоряжению босса, поместили в другое укромное местечко, в котором до сих пор изнывал от одиночества и мучился неизвестностью господин Ковалев. На вялые протесты наемника хунхузы, пряча гнусные улыбочки, отвечали, что так повелел Большой Босс и все делается лишь с одной целью: решить все возникшие проблемы по справедливости.

Малыш, которому сейчас хотелось просто по-волчьи взвыть от бессилия и безысходности, был почти на сто процентов уверен, что все эти «благие намерения» хитроумного Ван Ли добром не кончатся. Наемник прекрасно знал, куда ведет дорога, вымощенная этими самыми намерениями. Теперь, пожалуй, настало время всерьез подумать не столько о «выполнении задания дорогого Сергея Ивановича», сколько о спасении собственной шкуры, пока эти уроды раскосые не проделали в ней пару лишних дырок…

В те самые минуты, когда Ковалев с нескрываемым удивлением, смешанным с небольшой долей злорадства, приветствовал в своей каморке, кое-как приспособленной под тюремную камеру, нового постояльца, в кабинете Ван Ли начался серьезный разговор. Разговор, который вряд ли улучшил бы и без того скверное настроение всех без исключения русских гостей китайских братков…

– Босс, так что теперь с ними со всеми делать? – узкоплечий, тщедушный китаец с малоприятным лицом и еще более неприятным взглядом злобно-змеиных глаз смотрел на своего шефа вполне почтительно, но требовательно.

– Ты же у нас что-то вроде начальника контрразведки… – прикурив сигарету, с улыбкой начал Ван Ли, окутываясь слоистым облачком серо-голубого дыма. – То есть в первую очередь должен думать о безопасности нашей дружной семьи. Что бы сделал ты?

– Нельзя их отпускать, – твердо заявил помощник, для пущей убедительности покачивая головой. – Вы видели, какие это бойцы – готов спорить, все они из спецслужб. Возможно, из разных, поскольку одному дьяволу известно, почему они ненавидят и убивают друг друга. А может быть, они и просто из разных банд русской мафии – а это ничуть не лучше. Если они уйдут, то с ними уйдет и какая-то информация о нас… А вдруг кто-то захочет посчитаться за какие-то мнимые или реальные обиды? Да, мы сильны, а Россия далеко, но гарантирует ли это нас от проблем на сто процентов? Думаю, уважаемый Ли, все решается очень просто: если эта четверка бесследно исчезнет, то это автоматически снимет все проблемы…

– Ты предлагаешь мне нарушить данное при всех слово? – Ван Ли недовольно вскинул брови, но это, похоже, не очень-то испугало начальника контрразведки, видимо, неплохо знавшего своего босса.

– Босс, вы же прекрасно знаете, что слово, данное каким-то приблудным собакам, ничего не значит и вас никто и никогда не посмеет в этом упрекнуть…

– Еще бы посмели… – недобрая усмешка скользнула по губам Меченого. – Теперь, мальчик, послушай, что я скажу… Умный паук терзает толстую и глупую муху до тех пор, пока от нее не останется пустая сухая оболочка. Эти русские бойцы сами по себе ничего не стоят и никто не даст за них ни доллара – разве что, как ты говоришь, могут подкинуть ненужных проблем. Но все они рвут друг другу глотки из-за одного человека… И человек этот, видимо, позарез нужен тем, кто этих бойцов за ним послал. А если он так кому-то нужен, так может быть, он… стоит миллионы, а?

– И как нам… эти миллионы заполучить? – зам завороженно смотрел на хитро улыбавшегося Ван Ли – даже рот чуть-чуть приоткрыл в предвкушении еще призрачно-туманного, но такого заманчивого куша в заветной серо-зеленой валюте.

– Очень просто, – посерьезнел босс и начал возиться с новой сигаретой. Задумчиво выдохнул клуб дыма и закончил: – Возьми кого-нибудь из этих бойцов в работу и выясни, кто за всем этим стоит и почему им так нужен этот пленник. Делай с ними все, что угодно, но завтра я должен знать имя покупателя, которому мы…

– Мы, а не они, продадим этого жирного бычка! – китаец восхищенно хлопнул в ладоши и с подчеркнутой почтительностью склонил голову перед боссом. – Простите, что перебил вас, босс, но, по-моему, это гениально! А остальным я лично отрежу головы, и мы досыта накормим рыбок и крабов в нашем заливе.

– Это не гениально, дружище, – Ван Ли почти лучезарно улыбнулся, стараясь скрыть, насколько он польщен и доволен открытым восхищением своего зама, – это всего лишь практично и по-деловому… Все, можешь идти. И помни: завтра я должен знать координаты нашей новой жирной мухи…

40

Троянов никогда не уставал поражаться вполне мирному сосуществованию в этом мире, казалось бы, несовместимых вещей. Сияющий белизной купол того же Белого дома в Вашингтоне, чистенькие зеленые лужайки, – и грязные, обшарпанные кварталы Гарлема. Блеск и сияние лондонского и прочих Сити или цветной праздник центра Токио – и донельзя загаженные окраины многих европейских городов, заселенные цветными «гостями». Строгая красота набережных нашего Петербурга совершенно спокойно соседствует с мрачными ужасами неухоженных питерских дворов, которые разделяет с красивым фасадом города всего-то несколько шагов… Здесь же, на Тайване, зеленая свежесть природы, великолепие горных вершин и голубого моря так же мирно уживалась с невообразимой мерзостью, в которую человек с такой же невообразимой легкостью частенько превращает места, где он живет и работает…

«Какие-то сплошные параллельные миры, – с невеселой усмешкой думал Тритон, неслышной тенью скользя между горными завалами беспорядочных нагромождений каких-то штабелей, бочек, контейнеров и прочей дребедени. – Весь мир – одна большая помойка. Или просто мы в таких местах работаем? Да, точно! Вообще-то если бы в этом порту был идеальный порядок, то вряд ли бы ты, мичман, сюда так просто пробрался… Так что, да здравствует бардак в стане врага – он лучший помощник любого спецназовца…»

…Около двух часов назад мичман еще сидел в тесноватой каюте мотобота, когда на пороге появился Ацуми-сан и негромко произнес, бросая на стол аккуратно сложенную стопку одежды: «Пора!» Троянов торопливо допил остывший чай и, сбросив свои куртку и камуфляжные брюки, облачился в темный, почти черный комбинезон, весьма напоминавший костюмы ниндзя, которых мичман видел конечно же только в боевиках. Правда, ботинки Тритон все же оставил свои, армейские берцы. В комбинезоне нашлось достаточно карманов, куда были рассованы все необходимые мелочи, среди которых особо выделялись длинный нож в жестких ножнах и маленькая коробочка приемника. Приемника, который должен был помочь мичману с точностью до полуметра определить местонахождение маячка, уютно расположившегося в каблуке ботинка старлея…

«Эта задачка насчет проникновения в порт и розыска ребят будет, пожалуй, потруднее, чем та, что пришлось решать недавно – сразу после прыжка с мотобота, – прикидывал Троянов, едва поспевая за семенившим впереди японцем. – А шустрый дед – вроде и не бежит, а молодому не угнаться… Тогда, в море, эти ребятки сообразили сразу и гранату вдогонку швырнули. Но мы-то тоже не крестиком вышивать учились – что я, дурак, в глубину уходить, если там еще и вода была почти как чистый стакан прозрачная! Я сразу и вынырнул. Не перед их мордами, конечно, а за кормой бота, и за доской руля спрятался. Только губы над водой торчали, когда надо было воздуха хватануть… А потом под днищем лючок хитрый открыл, да в камеру типа шлюзовой и забрался – дед не первый день контрабандой промышляет, у него все корыто как шкатулка с секретом. Конечно, если бы бандюки в его каравеллу из гранатомета засадили, то пошел бы я на дно, карасей кормить, за милую душу! А так выбрался потом и чаи в каютке распивал… Нет, старик точно молоток – разве я без него в этом бардаке портовом разобрался бы так быстро? Да тут год блуждать можно, как “Летучему голландцу”…» Вечер воспоминаний пришлось прервать, поскольку мичман едва не ткнулся носом в спину резко притормозившего японца.

Ацуми-сан прижался к металлической стенке морского контейнера и едва слышно прошептал, указывая большим пальцем куда-то вправо, за угол:

– Пришли. Там, метрах в двадцати, ангар, в котором у них основное гнездо… Будь осторожен. Я буду ждать вас ровно два часа. Потом… Но надеюсь, все у вас получится. На обратном пути держитесь центральной дороги к входным воротам, иначе заблудитесь…

Тень старика растворилась в темноте, лишь кое-где подсвеченной редкими фонарями, а Троянов осторожно глянул за угол. Все верно, ангар, у входа часовой с автоматом маячит. Лампочка на шнуре под ветерком качается. Света маловато – программу энергосбережения, наверное, выполняют, гады. Но это и не хуже… Хуже то, что часового пока рано убирать, а другого пути в ангар вроде бы и нет. Хотя, почему нет… Похоже, что есть!

Мичман, и движениями, и костюмом напоминавший черную гибкую кошку, бесшумно забрался на решетчатую опору, с которой к громаде ангара тянулся толстый кабель, скобками притороченный к тонкому стальному тросику. Свешиваясь спиной вниз, Тритон обхватил ногами кабель и, потихоньку перебирая руками, без особой спешки начал продвигаться к ангару. Часовой, словно оправдывая известную присказку о том, что свинья цвета неба не знает, вверх смотреть и не собирался, так что, минуты через три мичман, тихонько переводя дух, перебрался со своей «канатной дороги» на крышу ангара. Здесь дело пошло попроще – оставалось лишь попытаться отыскать что-нибудь вроде вентиляционного окошка.

Люк отыскался лишь минут через десять, когда Валерий уже готов был взвыть от отчаяния. Взломав с помощью ножа хлипкую защелку, мичман осторожно глянул вниз, но не увидел ничего, кроме беспроглядной черноты… Прыгать? Ну да, прикинул Тритон, хорошо, если там в метре от крыши тюки с ватой, а если пустота? А на бетонном полу стальные балки какие-нибудь. Если с пятнадцати метров вниз сигануть, то мало не покажется… Придется рисковать. Валерий на секунду включил тоненький фонарик и в узком голубоватом луче увидел чуть в стороне от люка доходившие почти до крыши металлические стеллажи, забитые какими-то коробками…

Цепляясь руками за край люка, мичман свесился вниз, легонько качнулся и прыгнул вниз и вперед. Руки цепко ухватились за стальную перекладину, а вот ноги в первое мгновение соскользнули с полки стеллажа, и сердце тут же испуганно ухнуло куда-то вниз, но Валерий, мысленно матеря собственную неуклюжесть, в долю секунды исправил свою невольную оплошность. Замер, буквально прилипая к стальным ребрам полок и прислушиваясь к темноте. Вроде бы не сильно нашумел, кругом тихо…

Пути-дороги внутри ангара очень напоминали хитросплетения запутанной паутины самого порта, и мичман не раз мысленно поблагодарил неведомых изобретателей миниатюрных маячков и приемников, оказавших ему нешуточную помощь в этом чертовом лабиринте. Крохотный глазок приемника оказался ничуть не хуже путеводной нити какой-то там мифической Ариадны – уже минут через пять Тритон оказался метрах в десяти от низкой железной дверцы, скупо освещенной желтым светом дежурной лампочки. Рядом с этой дверью тоже прохаживался часовой…

Мичман не стал изощряться и изобретать велосипед: поднял с пола какую-то деревяшку и тихонечко отбросил ее далеко в сторону. Китаец, выказывая похвальный слух и реакцию, встрепенулся, сбрасывая с себя сонную одурь, вскинул автомат, прислушался и, настороженно вглядываясь в темноту, двинулся на звук. Правда, сделать ему пришлось не больше пяти шагов – Тритон одним прыжком оказался у него за спиной и, обхватывая левой рукой рот, чтобы китаец не заорал на весь ангар, правой коротко ударил в нужную точку на жилистой шее. Часовой тут же обмяк, и мичман бесшумно опустил бесчувственное тело на бетонный пол.

Ключей у китайца не оказалось, и дверь пришлось вскрывать при помощи короткой трубы, к счастью, валявшейся неподалеку в куче железного хлама. Троянов, стараясь особо не лязгать, отворил дверь и, помогая себе фонариком, рассмотрел двоих узников, один из которых, бряцая блестящей цепью, сварливо произнес по-русски:

– Наконец-то! Где ты шлялся, змей? Нас тут уже убивать собрались…

41

На войне мелочей не бывает. Именно поэтому спецназовцы сначала изъяли у китайца оружие, потом тщательно обыскали пленника, освобождая его карманы от мобильного телефона и прочего хлама. Пока Троянов возился с часовым, засовывая ему в рот какую-то тряпку, Орехов с Катковым занимались снятием оков и шнуровкой своих ботинок подручными материалами.

– Старик сказал, что здесь у них гнездо, а я нашел только двоих часовых, – озабоченно осмотрелся мичман, – и мне это не нравится. Где остальные? И где искать Ковалева?

– А вот сейчас у этого гаврика и спросим, – Скат опустился перед пленником на корточки и сильно ударил китайца по щеке – и раз, и другой. Глаза часового медленно открылись и тут же вновь испуганно захлопнулись в наивной попытке вернуться в спасительное беспамятство. Старлей еще раз хлестнул китайца по щеке и спросил по-английски: – Где все остальные? Где твой босс и где содержат пленников? Я кляп сейчас вытащу, но если вякнешь – получишь нож в глотку, понял?

Китаец тут же начал испуганно и быстро кивать, но уже через минуту выяснилось, что по-английски он не понимает ни единого слова.

– Тьфу ты! – с досадой сплюнул Скат, растерянно почесывая в затылке. – Ладно, попробуем по-другому… Меченый где? Босс, Ван Ли? – Вячеслав пальцем попытался изобразить на своем лице шрам. Китаец снова быстро затряс головой – понял, мол. – Тогда веди!

Часовой покорно и довольно шустро вышагивал впереди, ведя группу по новым темным переходам. Скат с Ореховым, внимательно поглядывая по сторонам, сообразили, что пленник ведет их в какой-то соседний склад – очень скоро выяснилось, что в тот самый, где недавно проводился памятный для майора бой… Китаец наконец-то остановился перед неприметной дверью и знаками показал – это то, что вы ищете…

…Ван Ли не успел даже обернуться, не то что открыть ящик стола и достать из него свой пистолет. Скат мгновенно оказался за спиной босса и недвусмысленно приподнял клинком ножа его подбородок.

– Ну, ты-то у нас по-английски неплохо лопочешь, – вкрадчиво начал старлей, потихоньку усиливая давление острого лезвия на шею Меченого. – Поднимайся, родной, и веди-ка ты нас к пленному русскому – ты знаешь, о ком я говорю.

– Зря вы это затеяли, – попытался улыбнуться босс, вжимаясь в спинку кресла в наивной попытке хотя бы чуть-чуть ослабить давление ножа на свое горло. – Живыми вам отсюда не уйти. Здесь полсотни моих людей…

– Что-то мы их не видим, – скептически усмехнулся Скат. – Тебе-то что до наших жизней? Ты все равно сдохнешь первым. Если прямо сейчас не поумнеешь.

Ван Ли все-таки предпочел поумнеть, и вскоре спецназовцы оказались перед другой железной дверью, за которой сначала был слышен чей-то невнятный говор, а затем раздался визгливо-жуткий и долгий вскрик…

Так называемый начальник контрразведки банды самодовольно усмехнулся, хищно раздувая узкие ноздри и покручивая в худеньких пальцах, казалось бы, вполне безобидные бамбуковые палочки. Всмотрелся в белое как рисовая бумага лицо русского наемника. Крепкий парень, но ему сейчас было очень больно. Но это еще не боль… Что этот мальчик может знать о настоящей боли? А вот сейчас мы ему все покажем, и он расскажет даже то, что давным-давно забыл! Берем самые обычные две палочки из сухого бамбука и…

Дверь за спиной неожиданно скрипнула, отворяясь, и палач недовольно обернулся, недоумевая, кого же принесло в эту камеру в столь поздний час. Китаец сначала увидел на пороге своего меченого босса, затем рассмотрел за его спиной лицо одного из русских, и брови его удивленно поползли вверх – это еще что за гости? Разобраться в ситуации бандиту не удалось, потому что в следующее мгновение из-за спины босса вылетела рука с ножом и выверенным коротким взмахом полоснула китайца по горлу…

Практически одновременно с ударом Ската где-то в отдалении коротко рявкнула сирена. Раз, другой и затем уже завыла на одной длинной ноте.

– Что это за музыка? – дернул головой старлей, хотя уже все понял и без всяких объяснений. В кабинете босса они оставили оглушенного и связанного часового, чтобы не ходить по коридорам склада разросшейся до неприличных размеров толпой – и, похоже, поступили опрометчиво. Видимо, китаец умудрился освободиться и нажал какую-то кнопку тревоги.

– Я же говорил, что вам не выбраться отсюда, – победно улыбнулся Ван Ли, пожимая плечами. – Сейчас прибегут мои люди и, клянусь, ни один из вас не увидит завтрашний день. Если мы, конечно, сейчас не договоримся и вы не сдадитесь…

– Ага, счас! Уже руки поднимаем, – краем глаза наблюдая, как спецназовцы освобождают Ковалева, совершенно обалдевшего от непонятных ему событий последних дней, ядовито заявил Меченому Катков. – Я тоже слово свое держать умею. Если ты сейчас же не выйдешь к своим и не скажешь, чтобы они все убирались в свои норы, я тебя прирежу. Итак?

– Хорошо, я скажу, – как-то разом помрачнел и осунулся китаец, – но они могут и не послушаться меня.

– Что ж ты тогда за босс, а? – зло выругался старлей, буквально всей кожей ощущая, что они сейчас непозволительно тратят на пустые разговоры минуты и секунды, которых им может ох как не хватить… – Так, вон они уже орут где-то рядом. Выходишь и приказываешь беспрепятственно пропустить нас к выходу из порта! Или получаешь нож в печень. Выбирай!

42

Выбор, который предпочел Ван Ли, было не так уж и трудно предугадать. Поэтому буквально через минуту все бывшие пленники стояли ощетинившейся стволами тесной группой в десятке метров от другой команды, в которой было около двух десятков вооруженных хунхузов. Среди русских спецназовцев рядом с Ореховым стоял с трофейным автоматом в руках и Малышев, которого майор собственноручно освободил от пут, которыми наемник был привязан к деревянной пыточной скамейке. Увидев, как парни освобождают Ковалева, Малыш исподлобья глянул на Орехова и с неожиданной твердостью заявил: «Мужики, я с вами! Лишний ствол, думаю, вам не помешает. Или с собой берите, или пристрелите прямо здесь, если не верите…» Лишний ствол действительно в данной ситуации был бы не лишним, и майор с молчаливого согласия Ската решил рискнуть…

– Я, Ван Ли, приказываю вам опустить оружие! – голос босса был непререкаем и тверд. – Не стоит устраивать глупую бойню, в которой могут погибнуть не только эти русские, но и каждый из вас. Пусть они убираются прочь! – Ван Ли разговаривал со своими людьми по-английски, но закончил все-таки парой коротких фраз по-китайски: – Пусть убираются. Мы их чуть позже достанем….

Сначала все шло почти как по маслу: китайцы, что-то недовольно ворча и переглядываясь, медленно опустили оружие, а группа русских, прикрываясь боссом как щитом, начала быстро отходить в темные переходы, по которым лежал путь к выходу их этого проклятого лабиринта. А потом раздался выстрел. Ни Скат, ни кто-либо из спецназовцев так и не смогли толком понять, с чьей же стороны и чья рука первой нажала на спуск – скорее всего, у кого-то из китайцев просто дернулся палец, не выдержав нервного напряжения. А может быть, кто-то из хунхузов решил таким образом избавиться от надоевшего и, как оказалось, не очень толкового босса. Все это было неважно.

Важно было то, что в сумраке складских помещений начался настоящий бой, сопровождавшийся огненным шквалом и оглушающим грохотом выстрелов, визгом рикошетящих пуль и яростными криками как с одной, так и с другой стороны. Бой, который без особого преувеличения можно было бы назвать и бойней, поскольку, несмотря на численное превосходство, бандиты по уровню боевой подготовки здорово уступали спецназовцам…

Группа наконец-то выбралась из лабиринта и скорым шагом все рванулись к центральной дороге, о которой Тритону толковал Ацуми-сан. Точнее, не все – Меченого среди русских не было. Скат одним росчерком ножа подтвердил, что слово он свое держать все-таки умеет.

– Мужики! Они от нас не отстанут, – не отрывая взгляда от распахнутой двери, через которую спецназовцы только что покинули склады, шумно дыша, отрывисто объявил Малыш, меняя рожок в автомате и с коротким лязгом передергивая раму затвора. – Вы давайте-ка пошустрей, а я тут их маленько придержу…

Вести долгие разговоры и споры не было времени, и группа рванулась дальше. Орехов, явно прощаясь, коротко двинул наемника в плечо и уже на бегу протянул еще один запасной рожок: «Держи! Пригодится…»

…Первых же двоих китайцев, выскочивших из темного провала двери, Малыш срезал короткой очередью, что, видимо, на секунду-другую задержало остальных и позволило наемнику успеть укрыться за ближайшим штабелем. Еще с минуту с обеих сторон гремели выстрелы, после чего Малыш начал отходить, огрызаясь короткими очередями. В горячке наемнику казалось, что его перестрелка длится уже минут тридцать, на самом же деле прошло всего ничего – майор, замыкавший уходившую группу, отбежал от Малышева не больше полусотни метров…

Сначала Орехов услышал ударившую позади длинную автоматную очередь и мгновением позже – негромкий и короткий вскрик: «А-а!» Майор на секунду замедлил бег и резко обернулся, уже почти наверняка зная, что он там увидит. И не ошибся: Малыш с какой-то почти детской растерянностью и недоумением на побелевшем лице оседал на грязный асфальт, прижимая ладонь к груди. Майор, несмотря на расстояние и неважное освещение, с профессиональной точностью и отстраненностью отметил три рваных выходных отверстия от пуль. И, проклиная себя за явную глупость, тем не менее бросился назад.

Подскочив к лежавшему на асфальте Малышу, Орехов дал в сторону мелькнувших неподалеку бандитов очередь и присел перед раненым. Кровь тоненько струилась между грязных пальцев, и Орехов мог сейчас с уверенностью военно-полевого хирурга сказать: «Все, этот отбегался!» Видимо, то же самое понимал и Малыш, потому что мелькнуло в его глазах что-то такое… и он, через силу сплевывая подступавшую горлом кровь, едва слышно прохрипел:

– Не хочу… здесь… мужики…

И Орехов, далеко не в первый раз видевший смерть и кровь, все понял. Понял и промелькнувшее в глазах раненого недоумение молодого парня, в сознании которого никак не может уложиться, что он тоже смертен, как и все остальные, и нежелание умирать вот именно здесь, на чужом заплеванном асфальте. Понял и его тоскливое неверие в то, что кто-то из русских ребят бросится сейчас спасать вчерашнего врага. Спасибо, не пристрелили еще там, в камере… Хотя спасать-то как раз, по сути, было уже и некого – речь шла всего лишь о том, чтобы завтра китайцы не выбросили никому не нужное тело на грязную и вонючую помойку…

– Вот же гад, навязался ты на мою шею… – Орехов, больше не раздумывая и сам слегка удивленный своим безрассудством, резко нагнулся и рывком вскинул на плечи оказавшееся неожиданно легким тело умирающего, после чего быстро затопотал вдогонку за бежавшими метрах в тридцати впереди Скатом и мичманом.

– Майор, ты что, совсем охренел?! – вызверился Скат, несколько секунд назад обернувшийся на бегу и не поверивший своим глазам, но тут же рванувший навстречу тяжело пыхтевшему Орехову. – Какого черта ты его… Закон спецназа забыл? Из-за него все ляжем!

– Скат, – задыхаясь то ли от бега, то ли от ярости, прохрипел майор, – нельзя его бросать…

– …вашу мать, суки! Что ж вы творите, а?! – Катков даже посерел от злости, но тут же, бросая назад быстрый взгляд, без особых предосторожностей подхватил Малышева, перебрасывая тело на свои плечи, и припустил вперед, уже на бегу бросая майору: – Отдохни, батюшка хренов… Прикрывай, давай!

Вопреки распространенному мнению, что любое боевое подразделение, лишенное командира, автоматически превращается в дезорганизованную и растерянную кучку бестолковых вояк, бандиты, потеряв Ван Ли, боевого задора не утратили. То ли потому, что как раз и не были армейским подразделением, то ли оттого, что слишком уж обозлились на каких-то пришлых бойцов, бесцеремонно разворошивших их бандитское гнездо. Причина была не так уж и важна, важнее было то, что хунхузы, подобно стае волков, по-прежнему упорно гнались за уходившими спецназовцами. Выстрелы гремели все чаще, и пули начали свистеть и визжать все кучнее и гуще…

Одному богу войны известно, чем бы эта погоня закончилась, если бы вдруг не ожил стоявший на обочине центральной дороги огромный американский грузовик. Седельный тягач без фуры взревел тихо рокотавшим до этого двигателем и, кидая из высившихся над кабиной вертикальных выхлопных труб целые облака черного дыма, дал задний ход.

Поравнявшись с беглецами, грузовик резко затормозил, поднимая тучу пыли и наискосок перегораживая дорогу, и тем самым прикрывая спецназовцев от роя пуль. Тяжелые двери распахнулись с обеих сторон, и восседавший за рулем этого автомонстра Ацуми-сан что-то закричал и быстро замахал рукой – нетрудно было догадаться, что японец призывает бойцов поторопиться. Дважды просить никого не пришлось, и уже через секунд десять тягач снова утробно захрустел шестернями коробки передач, кинул из труб новое черное облако и с ревом полетел в сторону выезда из порта.

Видимо, этот день был для порта не самым счастливым, поскольку старик, умело управлявшийся с тяжелой махиной грузовика, не стал ждать, пока кто-нибудь услужливо откроет для него огромные створки центральных ворот. Японец прибавил газку и, победоносно загудев хрипловатыми дудками сигнала, попросту снес тяжелые створки, отлетевшие в стороны с неимоверным грохотом, который не смог заглушить даже рев многосильного дизеля.

Вылетев из разбитых ворот, грузовик какое-то время пылил по дороге, проложенной вдоль причалов и длинных пирсов, а потом резко притормозил, тяжело клюнув носом. Двери кабины распахнулись, выпуская стайку беглецов, и вскоре зарокотал двигатель уже другого транспортного средства – на этот раз уже знакомого спецназовцам мотобота Ацуми-сан…

Мотобот успел только отвалить от причала, где он скрывался среди доброй сотни других суденышек, и пройти не больше трех кабельтовых, как беглецы увидели, что от видневшегося далеко справа пирса резво отошел большой белый катер. Тот самый катер, который был так называемым флагманом флотилии хунхузов. В бинокль было отчетливо видно, что судно битком набито вооруженными бандитами, но хуже было другое… На носовой турели уже был закреплен крупнокалиберный пулемет, и один из китайцев возился с затвором, вставляя длинную ленту.

– Одна хорошая и точная очередь из этой штуки – и кранты нашему крейсеру. – Скат озабоченно отстегнул рожок автомата и прикинул, сколько патронов еще осталось. – В общем, задача всем ясна: первым делом самолеты, а остальная мелочь уж потом…

Ацуми-сан, появившийся из ходовой рубки, некоторое время смотрел на приближающийся катер хунхузов, потом задумчиво пожевал губами и снова нырнул в рубку, откуда появился уже с гранатометом в руках. Не отрывая взгляда от вражеского судна, спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Кто-нибудь умеет этой штукой пользоваться?

Орехов без слов тут же шагнул к старику и, привычно вскинув на плечо стальную трубу, поймал в прорези прицельной рамки белый, прыгающий на волнах корпус катера… Нажал спуск – и граната, выныривая из дымного облачка, рванулась навстречу цели. Видимо, майор неплохо умел пользоваться «этой штукой», поскольку через секунду катер буквально взорвался изнутри, превращаясь в груду обломков, взлетевших над огненно-дымным облаком разрыва вперемежку с тем, что иногда называют фрагментами человеческих тел…

– М-да, отец, с тобой не соскучишься, – Орехов устало опустил трубу и без особого интереса спросил: – И где ты его взял?

– У них же на катере и украл, – скупо улыбнулся японец, – только я таким фаустпатроном пользоваться не умею. Гранат больше нет, так что можешь выбросить это железо в море.

Майор, пожимая плечами, мол, хозяин – барин, без слов швырнул теперь уже бесполезное оружие за борт, и гранатомет, беззвучно булькнув на прощание, тут же ушел на дно…

– Вот пока и все, – бесцветным голосом подвел итоги Катков и, не глядя на товарищей, спросил: – Все целы?

– У тебя у самого вся рожа в крови, – заметил Орехов. – Я так кругом цел.

– Ерунда, – отмахнулся Скат, – еще на складах осколками кирпича чуть царапнуло, а остальное – о твоего кореша перемазался…

– Я смотрел, – негромко сказал майор, – в него еще две пули попало, когда ты, старлей, его на горбу тащил. Могли быть и твоими. Так что, в каком-то роде он и твой кореш, как ты говоришь.

– Меня вроде зацепило, – как-то неуверенно подал голос мичман, сидевший на палубе, прислоняясь спиной к переборке и рассматривая ладонь, перемазанную свежей густо-красной кровью. – Во, сижу, а из-под меня сочится.

– Так какого черта ты сидишь? – заорал старлей. – Вставай, давай, и штаны снимай!

На левой ягодице Тритона обильно сочилась кровью длинная, но, к счастью, не очень глубокая борозда, прочерченная какой-то шальной пулей. Не очень-то умело бинтуя больно уж неприспособленное для этого место ранения, Скат тихо матерился и в конце перевязки все-таки не удержался:

– Дурак ты, старший мичман, и ранение у тебя дурацкое.

Вместо того чтобы вполне справедливо обидеться, мичман сначала как-то очень несолидно хихикнул, а потом принялся прямо-таки взахлеб хохотать. Скат переглянулся с Ореховым, постукивая пальцем по лбу, и тут же не удержался сам, прыснул и присоединился к другу. Майор, прекрасно понимавший, что с ребятами началась самая обычная истерика, попросту именуемая «отходняк», поначалу просто криво ухмылялся, но уже через полминуты хохотал вместе со всеми. После пережитых жуткого страха и напряжения боя такое бывает – это Орехов знал отнюдь не из книжек…

43

Для спецназовцев так и осталось загадкой то, как их старому японскому мореходу удалось так запросто выбраться из китайских территориальных вод. Если полное бездействие полиции во время далеко не тихой драки в порту Цзилуна еще как-то можно было объяснить хитрой политикой невмешательства в бандитские разборки, то эта простота поистине ставила в тупик. То ли Ацуми-сан был настолько ловок, хитер и знал абсолютно все тайные контрабандистские тропки, то ли сами границы были как худое решето, но мотобот японца с поразительной на первый взгляд легкостью пересек все невидимые линии и бросил якорь уже в водах филиппинских…

Правда, еще до пересечения филиппинской границы капитану и команде пришлось решать вопрос с телом Малышева. Если бы мотобот находился в сотне миль от Находки, то и вопроса такого не возникло бы, но тащиться больше тысячи морских миль в российские воды Ацуми-сан, естественно, не рискнул. Поэтому после недолгого совещания было принято соломоново решение похоронить мертвеца по старинному морскому обычаю…

– Вообще-то он, наверное, хотел, что б его в России похоронили, – провожая сумрачным взглядом скрывшийся в синей воде парусиновый сверток с привязанным к нему грузом, негромко сказал Орехов и начал прикуривать сигарету.

– Майор, кончай, а? – Скат неодобрительно покачал головой. – Нам что, его волочь на горбу в консульство, потом в аэропорт? Извини, но это бред собачий. Он погиб, мы его красиво похоронили. Что тебе еще? Или ты уже забыл, что он – просто бандит и больше ничего? Все не в тюрьме сгнил…

– Теперь он точно попадет в свою Валгаллу, – без улыбки заявил Ковалев, которого никто больше и не думал заковывать в кандалы – беглец окончательно смирился со своим поражением и теперь чуть ли не с детской непосредственностью лелеял в душе хрупкую надежду, что тюрьмы ему каким-нибудь образом все же удастся избежать.

– При чем тут Валгалла? – подозрительно прищурился Скат.

– Да он все любил толковать о викингах, о смерти героев, ну и все такое, – пояснил Ковалев и спросил: – Ну, похоронили вы его точно почти как викинга! А как его звали-то?

– Да кто ж его знает? – пожал плечами Орехов. – Пусть будет просто солдат…

…Российский консул лично прибыл в порт Апарри на микроавтобусе с водителем. Спецназовцы чисто по-русски – как-то неловко, торопливо и скомканно – простились со стариком Ацуми, наговорив японцу целую кучу комплиментов и благодарных слов, смысл которых вполне мог бы уместиться всего лишь в одной фразе: «Спасибо, отец!» В ответ на все слова Ацуми-сан сдержанно поклонился, церемонно пожелал удачной дороги, а напоследок все-таки улыбнулся и, подмигивая Троянову, вдруг добавил по-русски: «Мужики! Давай-давай…»

…Дальнейшие события развивались с такой быстротой, что уже через несколько дней тот же мичман Троянов с трудом верил сам себе, вспоминая какой-то поистине сумасшедший калейдоскоп, в котором море тут же сменялось сушей, автомобили – самолетами, одна страна – другой. Российский консул с похвальной расторопностью принял беглецов в свои дипломатические объятия, выдал новенькие документы и устроил на какой-то чартерный авиарейс во вьетнамский Ханой, от которого, по словам старшего лейтенанта Каткова, до России было уже рукой подать. Как бы там ни было, но минуло всего-то чуть больше суток после прибытия в филиппинский порт мотобота японца, когда российские спецназовцы и их пленник, проделав длинный и извилистый путь, сошли с трапа самолета на засыпанную свеженьким снегом русскую землю…

Когда самолет – уже третий по счету! – коснулся колесами шасси взлетно-посадочной полосы подмосковного аэродрома и после приземления устало вырулил на определенное ему место стоянки, Ковалев тут же сквозь иллюминатор увидел поджидавшие их рейс две черные «Волги». В том, что машины подогнали именно для него и для спецназовцев, бывший чиновник почти не сомневался: было в этих «Волгах» с наполовину зашторенными окошками что-то и от былой таинственной мощи советского КГБ, и что-то такое еще, вызывавшее живые ассоциации с недоброй памяти «черными воронками» тех же времен…

Ковалев не ошибся в своих предположениях: одна из машин предназначалась именно для него, вторая – для Ската и его товарищей. Правда, встречали прибывших пассажиров чуточку по-разному. К спецназовцам с улыбкой и распростертыми объятиями подошел плотный мужчина лет около сорока, а Ковалева сразу же подхватили под руки двое не менее крепких товарищей с неулыбчивыми лицами и тут же упрятали в полутемном салоне одной из «Волг».

Ни подполковник Вашуков, встречавший группу Каткова, ни серьезные мужики, увезшие в неизвестном направлении господина Ковалева, естественно, не могли слышать, как еще в салоне самолета Ковалев, бледнея от напряжения и тревоги, напомнил при прощании Скату:

– И помни, старший лейтенант, что у вас есть только сутки…

44

Март 2010 г. Небольшая тверская деревня

в 180 км от Москвы

…До настоящей весны было еще далеко, по ночам порой всерьез подмораживало, но днем солнышко грело почти по-настоящему, заставляя оседать уплотнившийся, утративший зимнюю белизну снег, из-под которого то тут, то там начинали струиться первые веселые ручейки. Края крыш обросли неровным частоколом прозрачных ледяных сосулек, с которых днем сбегали и смачно шлепались частые, искрящиеся на солнце капли. И ветер по вечерам приносил острые горьковато-свежие запахи, которые надежнее любого календаря подсказывали, что снегу и холодам скоро конец и вот-вот нагрянет время проталин, подснежников и первой свежей зелени.

Скат утвердил на колоде очередной осиновый чурбачок, примерился и с маху опустил на аккуратный кругляш топор. Затем поочередно подхватил половинки и сноровисто расколол каждую на три ровненьких поленца. Орехов, примостившийся покурить на верхней ступеньке высокого крылечка, одобрительно кивнул, выпустил пару колечек голубоватого дымка и задумчиво произнес:

– Человек может бесконечно любоваться на огонь, на бегущую воду и на то, как работает другой человек… Завораживающее зрелище! Тебе так идет этот топор… В такие минуты я начинаю понимать рабовладельцев.

– Ну да, – всаживая топор в колоду и шумно отдуваясь, откликнулся старлей, – все хотят барином побыть, только в крепостные что-то никто не рвется. А русского бунта с колами и топорами не боисся, барин? Расселся он тут, понимаешь…

– У меня сейчас честно заработанный перекур, – невозмутимо парировал майор. – В печку я подложил, картошки начистил. Даже пол подмел, между прочим. А мичман пошел в баню еще разок дровишек подкинуть и воды холодной принести. Так что, не пухти, – все при деле. Лучше скажи, где твой обещанный сюрприз?

– По идее, должен вот-вот подъехать, – Вячеслав глянул на часы, потом чуть вскинул голову и прислушался. – Нет, только капель слышу… Хотя, погоди, – вроде что-то где-то гудит, нет? Точно, гудит!

Слух старлея не обманул: вскоре на пустынной деревенской улице появился забрызганный серой грязью новенький армейский внедорожник «тигр», очертаниями подозрительно напоминавший разъевшегося на русской картошке «хаммера» – своего американского собрата. «Тигр», ведомый опытной рукой, подрулил к домику Ската и въехал во двор, где и затих, потрескивая остывающим двигателем и распространяя запахи горячего металла, резины и горючего. Водительская дверца распахнулась и из салона, покряхтывая и разминая затекшую спину, выбрался подполковник Вашуков.

– Здорово, мужики! Ну, старлей, ты меня доконаешь – не мог поближе дачку завести? Это еще спасибо, что этому крокодилу дорога не больно-то и нужна, а то век не добрался бы…

Сначала была баня, арендованная Скатом у соседа и натопленная до такой степени, что, казалось, еще чуть-чуть – и темные бревенчатые стены задымятся и вспыхнут с веселым треском. Парились долго, со вкусом: раз за разом подкидывали на каменку кружку-другую кипяточка и немилосердно хлестались березовыми вениками, которые довольно быстро теряли листву, не выдерживая столь напряженной работы…

Когда Скат с товарищами, напоминавшие новенькие красные червонцы советских времен, вошли в дом, то первое, что они увидели, был уставленный бутылками и закусками стол, а второе – сиявшая огнями наряженная елка. Вашуков, смывшийся из бани на десяток минут раньше, посмотрел на слегка вытянувшиеся в недоумении лица друзей, довольно хмыкнул и повел рукой, приглашая к накрытому столу.

– Принимайте городские гостинцы! А елка – мой маленький сюрприз. У вас же Новый год дома встретить не получилось…

– Синтетика, – несколько разочарованно объявил Троянов, подходя к елочке, уютно мигавшей разноцветными огоньками, – елкой и не пахнет… А как вы, товарищ подполковник, ее за десять-то минут нарядить успели? Да еще и на стол все это выставить…

– Мичман, ты только что нахамил начальству и даже этого не заметил! Скат, распустил ты его… Я ее вез уже наряженную, – Вашуков подошел к Валерию, что-то озабоченно разыскивая в карманах. Наконец достал маленький баллончик и щедро обрызгал искусственную елку ароматизатором – сразу по комнате поплыл горьковатый запах хвои и смолы. – Вот теперь как настоящая… Ну что, хозяева, угощайте высокое начальство! Скат, где твои грибочки-помидорки-огурчики? Где сальце с прослоечками, с чесночком и тмином?

– Кое-что, конечно, есть, – разливая по невесть как уцелевшим в этих краях стограммовым граненым стопкам стылую водку из запотевшей бутылки, чуть виновато пожал плечами гостеприимный хозяин, – но это все дары соседа моего – мне было прошедшим летом не до огорода, сами прекрасно знаете… Вам слово, товарищ подполковник!

– Да что мудрить-то… За встречу! И… погоди-ка, – Вашуков снова порылся в карманах, на этот раз извлек мобильник и, под удивленные переглядывания спецназовцев, торжественно нажал какую-то кнопку. Над столом поплыл мелодичный и торжественный бой кремлевских курантов. – Вот, теперь все как положено… С Новым годом, мужики!

Несколько минут над столом раздавалось лишь дружное, слаженное звяканье ножей-вилок, прерываемое короткими фразочками вроде «соль подай…» и «хороша, зараза!», затем выпили по второй, после чего Орехов с подполковником закурили, и Вашуков, разом посерьезнев лицом, начал свой рассказ, ради которого, собственно, и собрались все за этим столом:

– Ну что вам сказать, ребятки? Про награды и новые звездочки на погоны – чуть позже и в другом месте. А по работе… Сработали вы на совесть и уже есть кое-какие конкретные результаты: сейчас под следствием человек пятнадцать и четверо из них – генералы с большими и красивыми звездами на погонах. Правда, думаю, погоны с них скоро снимут.

Ваш Ковалев, как говорится, цветет и пахнет, и поет что твой Хворостовский! То бишь стучит и закладывает всех бывших соратников направо и налево…

– Наверное, товарищ командир, не стучит, а оказывает помощь и содействие следствию? – с лукавой улыбкой поправил Вашукова Скат. – А ему это зачтется, как я понимаю.

– Ну да, вроде бы обещают, – неопределенно подтвердил Вашуков. – А как там будет – уж не знаю. Короче, работа идет, горы следственных томов растут. Меня, ясное дело, к этим делам и близко не подпускают, но краткую беседу с паном Ковальским я вчера имел. И вот что он просил меня передать лично тебе, старший лейтенант Катков: «Передайте старлею, что я был неправ. Он выиграл, а я первый раз в жизни рад, что проиграл!» А теперь поведай мне, дорогой Вячеслав батькович, что сие означает, а? И какие у тебя такие секреты завелись за моей спиной с этим ворюгой? Только не ври, уж будь добр!

– Да нет тут никаких особых секретов. – Катков бросил в рот ломтик розового сала, медленно прожевал и продолжил: – Мы, когда домой летели, поспорили с ним… он был уверен, что вся эта история закончится, как и все подобные, – или замнут по-тихому, или посадят пару стрелочников. Мол, ребята, вы даже себе не представляете, какие люди завязаны в этом бизнесе! Он был просто уверен, что его грохнут в первые же дни, а из тех документов, что он собирался отдать следствию, ни один лист не будет, как говорится, предан гласности.

– А ты, значит, доказывал обратное? – пытливо прищурился подполковник.

– Ну да, – улыбнулся Скат, – я говорил, что не все еще в этой стране продано и куплено. Он еще вспоминал одного своего знакомого – кажется, его где-то на Таити грохнули… Так тот знакомый любил повторять, что все миражи лгут. Ковалев и доказывал мне, что сегодня честь, долг, закон и справедливость – это не более чем мираж, пустые мечты… – старлей немного помялся и уже решительно добавил: – Вообще-то, товарищ подполковник, есть один секрет! Точнее – был… В общем, Ковалев рассказал нам, как найти его тайник, где хранились бумаги с компроматом, и попросил снять копии с каждого листочка, с каждого диска…

– То есть вы быстренько добрались до тайника и сняли копии, – Вашуков неодобрительно покачал головой, – а Ковалев сдал тайник следствию чуть позже, так?

– Ну да, он нам сутки дал. Мы успели.

– Успели, значит. И если бы это дело начали спускать на тормозах, то вы… Неужели, как ты говоришь, предали бы гласности сведения, которые, по сути, являются государственной и военной тайной?

– Государственная тайна – это график и маршруты передвижения Президента, – не отводя глаз и ничуть не смущаясь недовольством начальства, уверенно заявил Катков, – а военная – это шифры и коды его ядерного чемоданчика! А сведения о том, кто и сколько украл, наши правители и судейские всякие должны открыто сообщать всему народу, чтобы люди не думали, что они все, там, наверху, повязанные одной веревочкой ворюги и мерзавцы. Да, я не задумываясь, отдал бы все сведения в газеты и парочке телеканалов!

– Диссиденты хреновы, партизаны, понимаешь… – негромко проворчал подполковник и трудно было сразу понять – ругает он спецназовцев за эту самую партизанщину или одобряет все их действия. – И где эти ваши копии сейчас, ты конечно же не скажешь?

– Вам скажу, а остальным, как ежу – погожу, – Скат вновь улыбнулся, и улыбка эта получилась даже не лукавой, а откровенно нахальной, что не укрылось от глаз Вашукова, который в ответ только тяжко вздохнул и начал без слов разливать водку по стопкам.

– Так что там Ковалев говорил? Что честь и долг – это миражи и обман призрачный?

– Вроде того, – лицо старшего лейтенанта стало серьезным. – Вот только ошибся наш Мцыри – в смысле беглец. Он и ему подобные никак не могут понять, что в этой стране еще немало людей, для которых честь, долг, та же верность присяге – это не призраки, а самая обычная норма и реальность…

– Красиво говоришь, – хмыкнул Вашуков и насмешливо прищурился, поднимая стопку и кивком приглашая остальных, – как в телевизоре… Ладно, мужики, а если серьезно… Вы сделали большое и нужное дело. И, похоже, не все у нас так уж скверно, как любят болтать журналисты и прочие «несогласные». Ну, они пусть болтают, у них работа такая… А у нас, ребята, работа другая – по-настоящему мужская. Так что, давайте за спецназ! За тех, кто и на море, и на суше… ну, дальше сами знаете! Орехов, а ты к моим парням не думаешь перейти? В морскую душу, так сказать, перекреститься?

– Ну уж, нет, товарищ подполковник, – как-то слишком поспешно ответил майор. – Мне сегодня при слове «море» сразу делается как-то нехорошо. Наплавался! Уж лучше вы к нам…

– Ладно, поживем – увидим. Давайте, мужики, за спецназ! И это… С Новым годом!

17 декабря 2010 г.