Небо было пасмурным, моросило, когда Цезарь припарковал автомобиль у больницы. Его телефон снова просигналил. Он получил уже двадцать сообщений от родителей. Теперь к ним присоединился его брат.

«Позвони мне. Я хочу обсудить варианты», – написал он.

Цезарь удалил все сообщения.

Пока самолет готовили к вылету, он получил время на раздумья и принял кое-какие решения. Перед отъездом он отвел Дайегу в сторону, объяснил, что случилось, и сказал:

– Мы не можем пожениться, пока не станут известны результаты теста ДНК. Прости. Конечно, из моей памяти выпали семь дней, но вероятность того, что я переспал с Сорчей, существует. Я должен полететь в Лондон, увидеться с ней и разрулить ситуацию.

Факт, что он стал отцом, Цезарь считал немыслимым, но нужно было дождаться результатов теста. Ему хотелось бы считать Сорчу обманщицей, однако он не мог избавиться от мысли, что все это правда. Если бы выяснилось, что у него есть сын, уже после женитьбы на Дайеге…

В общем, Цезарь не знал, как будет реагировать на то, что стал отцом, но понимал, что не должен жениться на другой женщине, если это случилось.

Он переживал, зато Дайега была абсолютно спокойна. Наоборот, она попыталась уговорить его не ждать результатов теста.

– Querido, это не причина отказываться от свадьбы.

Это шокировало Цезаря.

– Ты говорила, что в вечер аварии я приехал к тебе и спросил, действительно ли ты хочешь нашего брака, – сказал он. – Я предоставил тебе шанс отказаться от него, но у тебя не было никаких сомнений.

Вот почему Дайега называла его своей невестой, хотя объявления о помолвке и банкета в ее честь не было. Цезарь не подвергал сомнению слова Дайеги. Учитывая все непростые чувства, которые он испытывал в последние месяцы, он легко мог представить себя едущим к дому Дайеги. и втайне надеющимся на ее отказ.

Однако информация о том, что он признался ей в романе с Сорчей и попросил у нее прощения, не казалась ему достоверной.

– Она планировала проработать вплоть до нашей свадьбы, – объяснила Дайега. – Я же сказала, что предпочитаю, чтобы она не задерживалась в наших жизнях, а ты собираешься рассчитать ее. Тогда мы начнем нашу совместную жизнь спокойно и не оглядываясь назад.

Это не было похоже на него, особенно унижение женщины. Цезарь не собирался спать ни с кем после того, как они с Дайегой обручатся, но он не ожидал, что ему придет в голову извиняться за то, что он совершил до этого. Почему же тогда он испытывал жгучую потребность отправиться к Дайеге после того, как переспал с Сорчей? С каких пор он начал сбегать из женской постели? Наслаждаться, пока длится, и расставаться друзьями – вот его девиз.

Если бы он остался с Сорчей, не забыл бы тот день.

Сидя в припаркованной машине, Цезарь ущипнул переносицу, напоминая себе, что давно пора прекратить попытки вернуться в прошлое. Ему нужно взглянуть в лицо реальности.

Но действительно ли это реальность?

Если Дайегу так оскорбил его роман с Сорчей, почему сегодня она ни словом не упомянула об этом? Она пыталась успокоить его, подбодрить, заставить поверить в то, что их свадьба должна состояться.

– Конечно, тебе придется принять определенные меры, если ребенок действительно твой, но ничто не должно повлиять на планы, которые мы вынашивали столько лет.

Дайега так настаивала на этом, что тут же включились все его внутренние детекторы лжи.

Цезарь неоднократно подумывал о том, чтобы закрутить роман с Сорчей. Он понимал, что это положит конец ее работе на него, но мечтал, что их связь продлится достаточно долго, включая круиз на его яхте. Может, они даже посетят его дом на Майорке.

Но несмотря на то, что он возвращался к этим фантазиям почти каждый день, Цезарь не хотел терять Сорчу как сотрудника. Она была его лучшей личной помощницей. Поэтому он боролся со своим влечением и держал руки подальше от нее три бесконечно долгих года.

Это было чрезвычайно трудно.

Учитывая растущее сексуальное напряжение, неудивительно, что он проявил настойчивость, если Сорча сделала хоть какой-то намек. Но от этого ситуация не становилась менее запутанной.

Особенно когда его телефон переполнен посланиями от семьи, в которых ему настойчиво советуют не отменять свадьбу.

Проклятье, он уже это сделал! Возможно даже, с облегчением.

Положив ключи и телефон в карман, Цезарь вышел из машины и зашагал к больнице.

Было время ужина. Он достаточно надышался больничных запахов, пока лежал в клинике после аварии, но решимость добраться до сути дела заставила Цезаря справиться с собой и узнать номер палаты Сорчи.

Несколько секунд спустя он поднялся по лестнице, перешагивая через две ступеньки, быстро пересек холл, представился охраннику – что за чертовщина? – и, наконец, толкнул дверь ее палаты.

Сорча спала.

Уровень адреналина, который циркулировал в его жилах после звонка из Лондона, подпрыгнул еще выше. Дело было не в ангельском выражении лица женщины, которое заставило Цезаря замереть на месте, хотя это всегда очаровывало его, если она засыпала в самолете. На лице не было макияжа, что придавало Сорче странно уязвимый вид, светлые ресницы и брови были едва различимы, губы бледно-розовые, прозрачная кожа – цвета свежих сливок.

Цезаря поразила трубка, тянущаяся к ее запястью, и кресло-каталка. Мороз пробежал у него по коже.

Он посещал женщину в больнице после родов только однажды: когда родилась его сестра. Мать Цезаря сидела на кровати и выглядела такой же совершенной, как и всегда. В палате пахло цветами, а ему не позволили взять один из цветных воздушных шариков, которыми была украшена палата. Его родители были спокойны и довольны, как могут быть довольны люди, которые родили третьего ребенка.

Однако в почти пустой палате Сорчи не было ребенка. Не было цветов. И воздушных шаров тоже.

Его сердце екнуло. Цезарь подошел ближе, чтобы прочитать, что ей вводят. Один флакон был с физраствором, другой – с антибиотиком. Молокоотсос был распакован и вместе с инструкцией лежал на подносе с едой. На ужин ей принесли бульон и желе. Цезарь испытал соблазн убрать с ее лица светлый локон, который прикрывал тени под глазами.

Сорча родила ребенка!

Три года назад Сорча заняла должность его личной помощницы.

Цезарь возжелал ее с того момента, когда она вошла в его кабинет. На ней были юбка-карандаш и жакет. Они обрисовывали изгибы ее стройной фигуры. Светлые волосы женщины были подколоты, макияж подчеркивал совершенные черты лица. Ее губы дрогнули лишь раз, прежде чем улыбка стала приятной и уверенной. Она пожала ему руку, словно они были равны, притворившись, что не испытала сексуального влечения, едва увидела его.

Однако Цезарь все заметил и принял к сведению. Он был бы удивлен гораздо больше, если бы его привлекательность не подействовала на нее. Однако Сорча подавила свой отклик очень хорошо. По опыту Цезарь знал, что женщины либо «плыли», либо пытались вызвать в нем ответную реакцию, флиртуя и выражая свою заинтересованность языком тела.

Мастерски умея подавлять собственное влечение, особенно на рабочем месте, Цезарь взял ее за руку и предложил присесть, игнорируя жар в крови. Но факт оставался фактом, а жар становился все сильнее.

Но он знал, что красивые женщины могут стать проблемой в офисе, явиться источником интриг и вызвать зависть коллег.

Однако он выслушал ее. А Сорча завладела всем его вниманием, когда произнесла:

– И наконец у меня есть решение проблемы, которая влияет на вашу продуктивность вот уже несколько лет.

– Что это за проблема? – спросил он намеренно терпеливо и добавил про себя: «Ну-ка, удиви меня».

Он знал все, над чем трудился, и разработал планы на годы вперед.

– Вы меняете личных помощниц три-четыре раза в год, – сказала Сорча. – Я предлагаю вам пятилетний срок и обещание не спать с вами.

Цезарь откинулся на спинку кресла, чтобы по-новому оценить претендентку на должность личной помощницы, приехавшую из лондонского филиала корпорации. Смелость Сорчи была поразительной. Цезарь взглядом за доли секунды приводил в трепет могущественных мужчин, но если она и тряслась под его лазерным лучом, то успешно скрывала это.

– Пожалуйста, считайте это подтверждением моей профессиональной пригодности, а не вызовом, – с легкой улыбкой добавила она.

– Профессиональные навыки также означают, что сотрудник знает, что можно говорить, а что нельзя, мисс Келли. – Цезарь бросил на нее взгляд, означающий «мы закончили», затем посмотрел на дверь и застучал по клавиатуре, выводя на монитор файл следующего кандидата.

– Дело не в том, спите вы со своими личными помощницами или нет. Но это вопрос вашего имиджа. Представляете, что может произойти, если вы наймете одного из моих конкурентов мужского пола? – Сорча указала на приемную, где с надеждой ждали остальные соискатели. – Возьмите меня, и я быстро положу конец сплетням. Более того, я не стану изображать приступ ревности, если увижу вас в обществе какой-либо женщины. Я также не стану бросаться на нее. Как и на других людей в вашем окружении. У меня нет собственнических замашек.

Она была хорошо информирована. Прежние помощники-мужчины, которых Цезарь принимал на работу, предлагали «утешение» женщинам, с которыми он порвал. Замужние дамы были не в состоянии ездить с ним в командировки. Женщины-помощницы открыто флиртовали или приглашали в свою постель его и других исполнительных директоров. Если даже они не заходили так далеко, то часто приобретали собственнические черты и неприязненно относились к подругам Цезаря.

Что касается романа с личной помощницей, это случилось только однажды – до того, как он осознал, к чему могут привести такие ошибки.

Однако победила Сорча не быстро.

– Я готов согласиться с вами, мисс Келли, если только вы не добились этого собеседования через постель.

Бартон Энгсли, исполнительный директор, управляющий лондонским филиалом, дал ей блестящие рекомендации и настаивал, чтобы Цезарь рассмотрел ее кандидатуру на должность личной помощницы.

Несмотря на ее высокую квалификацию, это был огромный шаг в зарплате и в ответственности.

– Я не сплю ради карьеры ни с кем, сеньор Монтеро. Мне не нужно это делать, – отвергла его предположение Сорча, не моргнув глазом.

Он вынужден был признать, что она проявляет твердость даже под давлением.

– Энгсли берет длительный отпуск из-за тяжелого развода. Причина банальная – неверность. Мисс Келли, вы пригрозили, что поведаете его жене детали? Поэтому он так хочет отослать вас в Испанию?

– Я никогда не сплетничаю о своих работодателях. – Ее лицо превратилось в маску. – Вы узнали о его разводе, только когда он попросил у вас отпуск и предложил провести со мной собеседование. Если вы помните, он сказал, что бракоразводный процесс продлится почти год. Я была в кабинете, когда он говорил с вами, иначе я не повторила бы это.

Возможно, она прикрывала измены Энгсли. Наверное, поэтому он был так настойчив, рекомендуя ее. Или она прикрывала его служебные махинации? Однако Цезарь вспомнил, как обсуждал с отцом, кем можно заменить Энгсли. Хавьеро отметил, что работа исполнительного директора была безупречной, несмотря на проблемы в личной жизни.

Цезарь закончил собеседование, заверив Сорчу, что он рассмотрит ее кандидатуру. Это была ложь. У него не было намерения нанимать ее. Однако соискатели-мужчины не смогли его впечатлить, и он вернулся к ней. Но Сорча относилась к тому типу женщин, который нравился Цезарю, а он не мог отвлекаться на сексуально привлекательную помощницу, поскольку недавно занял пост, к которому стремился всю жизнь.

Когда подошло время принимать окончательное решение, Цезарь позвонил Энгсли. Он узнал, что Сорча спасла последний проект Энгсли, уложившись в оговоренные сроки и сохранив фирме миллионы. И она решила уволиться, как только осознала, что Энгсли пользовался ею, чтобы скрыть свою связь на стороне.

Через несколько минут Цезарь уже набирал ее номер.

– Вас попросили остаться, чтобы помочь человеку, который заменит Энгсли, однако вы все равно собираетесь уволиться. Честно говоря, я ожидал большей преданности от сотрудника, желающего взобраться выше по нашей корпоративной лестнице.

Последовала пауза, затем Сорча сказала:

– Заплатите мне столько, сколько зарабатывает человек на этой должности, и я буду счастлива показать заместителю Энгсли, как делать его работу. Честно говоря, я рассчитывала, что мою кандидатуру тоже рассмотрят, несмотря на то что я женщина.

Четко, компетентно. Прекрасно!

– Пять лет, никакого секса, – услышал себя Цезарь.

– Не с вами, – подтвердила она.

– Вы недооцениваете объем работы, если думаете, что у вас останется время для секса с кем-либо, мисс Келли. Будьте здесь в понедельник.

Цезарь умел держать руки при себе. Между ними ничего не будет.

Чье-то прикосновение к щеке прервало сон Сорчи. Она потянулась к лицу и наткнулась на теплую ладонь, которая отодвинулась, когда она открыла глаза.

Цезарь!

Ей показалось, что она падает. Падает в пропасть.

Он не сводил с нее своих аквамариновых глаз.

Сорча фантазировала, что их встреча произойдет на рассвете, будут петь ангелы и распускаться цветы. Ничего этого не было.

О, но она была счастлива видеть, что он поправился и выглядит как никогда хорошо. Ей захотелось улыбнуться.

Цезарь Монтеро не годился на роль героя романтических сказок. Он скорее ассоциировался с громовыми раскатами и сверканием молнии. Широкой лоб и темные брови нависали над аквамариновыми глазами. На его щеках была обычная щетина, а его губы… Они навевали мысли о поцелуях.

Секс. О, этот мужчина источал секс.

Привлекательность Цезаря ударила по ее нервам, пробежала по жилам. Это было гораздо легче переносить, когда она не знала его запаха и вкуса. Перед ее мысленным взором предстали волосы на его груди, полоской спускающиеся вниз, к гордо восставшему естеству, когда он нависал над ней.

Его сильные руки сжали ее, и он ворвался внутрь.

– Сорча.

Его голос напомнил о пережитом наслаждении.

«Я не готова к этому!»

Она взглянула на Цезаря из-под полуопущенных ресниц и тут же вспомнила, как он поцеловал ее, а она прижалась к его обнаженному телу и уснула.

Сорча зажмурилась, повторяя про себя, что она уснула в Валенсии, что сон был долгим, и теперь она просыпается.

Она открыла глаза. Взгляд, устремленный на нее, был стальным, лишенным юмора или тепла. Челюсти Цезаря были сжаты.

– Здравствуйте, Цезарь, – сумела она произнести хриплым от сна и эмоций голосом. – Рада видеть, что вы поправились.

– Почему вы уволились до того, как истек срок вашего контракта? – перешел он в атаку.

– Я перечислила свои доводы, и вы с ними согласились, – сказала она, потянувшись к кнопке, чтобы приподнять изголовье кровати. – Вы в самом деле не помните ту неделю?

Лицо Цезаря стало непроницаемым. Она провела три года, завоевывая его доверие, и не привыкла к такому отношению.

– Не помню.

Сорча поняла, что ему это ненавистно.

Она не знала, следует ли ей вздохнуть с облегчением или почувствовать себя уничтоженной. Мысль о том, что Цезарь помнил их близость, но не потрудился позвонить, мучила ее, когда ей было особенно плохо. То, что он ничего не помнил, в некоторой степени обеляло его. Но, значит, их занятия любовью сохранились только в ее воспоминаниях.

И вот теперь, встретившись с ним, Сорча не знала, что сказать.

– Итак, вы поправились?

– Полностью. Так какова причина вашего увольнения? – резко спросил Цезарь, словно его терпение испытывали слишком долго. – Ваша беременность? При чем здесь я? Я не акушерка, но прошло восемь месяцев со дня аварии, а не девять. Вы встречались с художником. Это его ребенок?

Три свидания состоялись почти два года назад, а он все еще не забыл о них?

– Роды были преждевременные. – Сорча подвигалась, чтобы облегчить боль. Боль была вызвана реакцией Цезаря, а не недавней операцией.

Ситуация складывалась невероятная. Ей приходилось не только убеждать мужчину в том, что он стал отцом, но и доказывать, что у них был секс, в результате которого на свет появился их сын.

– Я объяснила причину моего ухода, и потом мы… хм… мы переспали. Вы правда не помните тот день?

Цезарь стоял скрестив руки на груди, не сводя с нее глаз.

– Нет.

Он смотрел на нее, словно ждал, что она поделится с ним деталями того дня. Щеки Сорчи порозовели. Смесь возмущения и привычной робости сжигала ее.

Она взглянула на часы. Медсестра сказала, что разбудит ее, когда Энрике нужно будет кормить, но это должно происходить не чаще чем раз в четыре часа. Прошло уже три.

– Когда я согласилась проработать у тебя пять лет. – От волнения она не заметила, что обращается к нему, как прежде. – Я не знала, что ты собираешься жениться.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ну, как я объяснила тебе.

О, тот день был горько-сладостным. Он начался с традиционных бокалов шампанского по случаю завершения проекта. Сорча любила такие моменты, когда между ними мог завязаться искренний разговор. Она ощущала близость к Цезарю, чувствовала, что он ценит ее.

Он откашлялся.

– Одним из условий того, что ты займешь место своего отца, была женитьба на женщине, которую выберут для тебя родители. Когда ты нанял меня, я не преполагала, что твое обручение состоится до истечения срока моего контракта.

– Значит, все дело в моей помолвке. Ты решила расстроить ее?

– Нет!

– Тем не менее ты заявила, что я отец твоего ребенка. Ладно, продолжай.

«Жалко, что он утратил память, а не привычку требовать, чтобы его время не тратили понапрасну», – подумала она.

Ноздри его трепетали. Цезарь никогда не терял власть над собой, однако его сдерживаемый гнев был еще хуже. Сорча хорошо изучила своего босса. Она знала, как он ненавидит вероломство. Она скрывала от него свою беременность в целях самосохранения, но сейчас не видела способа объяснить ему это.

– Жена – не очередная подружка. – Сорча облизнула губы и заметила, что его острый взгляд проследил за этим. – Я хотела работать на тебя, а не на нее.

– Каким образом ты работала на нее?

– Ну, в основном, по мелочам. – Она пожала плечами. – Если она хотела пойти в театр, то просила меня купить билеты.

– Это случилось лишь однажды! Ты постоянно покупала билеты для меня.

– Именно. Для тебя.

Цезарь прищурился.

– Значит, сказав мне на собеседовании, что у тебя отсутствуют собственнические замашки, ты солгала?

– Я никогда не позволяла себе быть собственницей, – настаивала Сорча. Ну, разве что чуть-чуть, призналась она себе. – Дело было не просто в покупке билетов. Это означало, что я должна включить посещение театра в твое расписание.

– Ты переделывала мое расписание по сто раз в день по самым разным поводам. Тебе захотелось получить надбавку за дополнительную нагрузку?

Почти то же самое Цезарь сказал в тот день, причем тем же уничижительным тоном.

– Изменять твое расписание по ее указке я не обязана. Это она собственница, а не я. Она чувствовала себя хозяйкой и при каждом удобном случае демонстрировала, что имеет право командовать мной. Она видела во мне угрозу. Поэтому я выбрала увольнение.

– Не странно ли, что она почувствовала угрозу, когда ты, похоже, позволила нашим отношениям переместиться в личную плоскость?

– Я переспала с тобой не для того, чтобы победить ее, если ты это имеешь в виду. Просто так случилось. В это трудно поверить?

– Нет.

Цезарь, испытывая презрение к себе, пытался понять, как получилось, что они занялись любовью.

Самообладание Сорчи уподобилось розе, лепестки которой опадают один за другим. Жар возник в груди, поднялся к горлу, залил щеки.

Взгляд Цезаря сканировал ее. Казалось, он проникал не сквозь ткань, а сквозь время. Цезарь старался вспомнить, как она выглядела тогда: обнаженной, сгорающей от желания, а потом – розовой после недавней кульминации и удовлетворенной.

Вошла медсестра, заставив их почувствовать себя виноватыми.

– Здравствуйте, – весело сказала она, не чувствуя сексуального напряжения, висевшего в воздухе. – Вы отец? Надеюсь, у вас есть документы. Охраннику возле детской они понадобятся. Мы получили строгие указания быть бдительными в отношении ваших двух сыновей.

– Двух? – Цезарь вскинул голову.

Сорча подавила смех.

– Только один, – успокоила она его. – Второй – сын Октавии. Его и нашего сына перепутали.

Он сдвинул брови:

– Объясни же, наконец!

– Объясните по дороге. – Медсестра отодвинула Цезаря в сторону, чтобы помочь Сорче встать с кровати. – Никакого кресла в этот раз. Доктор Рейнолдс хочет, чтобы вы двигались.

Цезарь потянулся, чтобы прикрыть сорочкой обнаженные бедра Сорчи. Его взгляд застыл на ее ногах.

Он ничего не мог вспомнить.

Он поддержал ее, когда она встала, и вел себя так, словно они – близкие люди. Сорча облизнула губы и украдкой посмотрела на него.

Выражение лица Цезаря трудно было понять, но когда это было легко? Он умел очаровывать, обладал отличным чувством юмора и был способен моментально вникнуть в суть проблемы. Эта ситуация, однако, не поддавалась пониманию.

– Я собиралась рожать в Ирландии, – сказала Сорча. – Но роды начались преждевременно, и пуповина располагалась не там, где положено. Его система кровообращения оказалась бы перекрытой, если бы я рожала естественным путем.

Медсестра открыла дверь и придерживала ее. Сорча невольно прижалась к Цезарю, ощутила его тепло и вдохнула знакомый аромат пены для бритья.

– Мне сделали срочное кесарево сечение, а потом произошла путаница. Мы с Октавией знали, что нам дали не тех младенцев, но никто не поверил нам. Хотя… – Она взглянула на охранников возле детской палаты. Их было двое – по одному на каждого ребенка. – Думаю, сейчас уже верят. Тест ДНК должен подтвердить это.

– Я не поверила этому, когда заступила на смену, – призналась медсестра, отпирая карточкой-ключом дверь детской. – Мы все ждем результатов. Путаница просто невозможна.

Сорча взглянула на Цезаря и увидела, как он поджал губы. Когда дверь открылась, она отступила, чтобы позволить ему войти первым, и спросила:

– Ты хочешь. э-э-э… увидеть его?

– О да, – мрачно сказал он, предъявляя одному из охранников свой паспорт. – Если у меня есть сын, я хочу его увидеть.

Октавия кормила Лоренцо и мельком взглянула на них. Сорча сумела лишь слабо улыбнуться в ответ. Она застыла в ожидании реакции Цезаря.

«Полюби его», – беззвучно молила она.

Цезарь смотрел на малыша. Тот шевелил ручками и ножками и пищал, как птенец. Он снова вспомнил свою сестру. Когда ее привезли домой, маленький Цезарь постоянно искал маму и говорил ей, что ребенок плачет.

– Да, они часто это делают, – отвечала она. – Няня позаботится об этом.

Об этом. Прожив на свете достаточно долго, Цезарь понял, как далеки его родители друг от друга и от детей. Их союз был продиктован деловыми соображениями, а зачатие наследников проходило по плану. Мать Цезаря принесла семье титулы и положение в обществе. Его отец требовал сыновей, чтобы было кому управлять корпорацией, если он займется политикой. Дочь тоже была ценным активом, который можно будет использовать, когда подойдет время.

Цезарь был готов поклясться на целой стопке Библий, что их равнодушие не отразилось на нем. Когда он учился в частной школе-интернате, то не скучал по родным. Он говорил с родителями так же редко, как и живя дома. В семье никогда не возникало разногласий. Все сводилось к деловым обсуждениям насущных вопросов. И родители не сомневались, что воспитанный подобным образом сын будет равно практичен и в выборе жены, и в определении жизненных целей.

Эти цели включали нечто вроде возвращения долга семье Дайеги, оказавшей им помощь в стабилизации бизнеса после разоблачения шпиона.

Он стал отцом? Цезарь понял, что впервые смотрит на Сорчу как на мать. Она неловко села в кресло, задыхаясь, словно пробежала марафон. Ее лицо было бледным, но она улыбнулась, когда медсестра взяла ребенка и передала его ей.

Сорча приветствовала малыша грудным смехом, от которого мышцы Цезаря напряглись, а волоски на шее встали дыбом. Казалось, он услышал песню, которую в первый раз слышал давным-давно, когда погода была чудесная, школа осталась позади и день был ничем не занят.

– Ах ты, бедняжка, – проворковала она, целуя ребенка в щечку и щекоча его с той любовью, какой никогда не было в детстве Цезаря.

Открытая демонстрация любви повлияла на него так, что он не взялся бы определить чувство, которое испытал. Цезарь был не счастлив, но и не расстроен. Эти две эмоции смешались.

– Ты скучал по мне? Я тоже по тебе скучала. – Сорча подняла глаза, и на миг Цезарь предположил, что она говорит с ним. – Я назвала его Энрике, – сказала она. Глаза ее были огромны, розовые губы блестели.

Его второе имя.

Спокойствие мужчины было поколеблено еще сильнее, ладони стали влажными. Ему стало ясно, что пыталась объяснить его сестра, биолог, их отцу. Она сухо говорила: «Чувства называются чувствами, потому что их чувствуют».

Цезарь покачал головой, уверенный, что отец чувствует очень редко. Мать могла продемонстрировать нечто вроде теплоты по отношению к старой подруге или расстроиться из-за того, что разбилась любимая ваза, но отец никогда не опускался до сантиментов.

А он – копия отца. Верно?

– Хочешь его подержать? – хрипло спросила Сорча.

– Разве ты не должна его покормить?

Это была инстинктивная защита. Он не знал, как держать ребенка. Цезарь думал о детях, но они оставались для него отдаленной целью, очередным шагом в процессе, причем он планировал в значительной степени поручить их воспитание своей жене и персоналу, который она наймет.

Он мог бы ударить Сорчу – эффект был бы тот же самый. Она стала белой, ее подбородок задрожал.

– Пожалуйста, отвернись, – напряженно попросила она.

Потому что ей нужно было обнажить грудь.

Если они спали вместе, он ее уже видел, разве не так?

Но Цезарь отвернулся.

Он сосредоточился, пытаясь вспомнить, видел ли он ее грудь не только мысленно – чем занимался не один раз, – но и воочию. Перед его глазами возникли два кремовых полушария с розовыми сосками под цвет ее губ. Она действительно так выглядит? Или это просто его фантазия?

Он хочет взглянуть, черт возьми! Ему нужно подтверждение, что утраченная неделя жизни возвращается. Он – сильный, здоровый, могущественный мужчина, привыкший полагаться на себя. Чтобы собственная голова подвела его… Но врачи считают, что провал в памяти останется навсегда.

Это было бы терпимо, если бы неделя была обычной, но нет. В один из этих семи дней он зачал ребенка.

Октавия встала, немного помедлила, затем повернулась к ним:

– Я должна сказать. Мой муж сказал мне, что это его кузен. Он поменял бирки у детей. Это. – Она пожала плечами. – Ревность, я думаю. Соперничество двоюродных братьев. Полиция уже в курсе. Я уверена, что вас попросят написать заявление. Простите.

Сорча не была бы Сорчей, если бы не заверила Октавию, что это не ее вина.

Цезарь был в ужасе. Что, если бы Энрике отправился в чужой дом? Его ребенок воспитывался бы чужими людьми!

Эта мысль заставила Цезаря похолодеть, а затем его охватила жгучая ярость. Никому не позволено красть у него, к тому же такую ценность, как его сын…

Энрике его сын?

Он действительно желает, чтобы это оказалось правдой?

Октавия положила своего ребенка в кроватку, сонно пожелала всем спокойной ночи и вышла, держась за руку медсестры.

Цезарь подошел к ее ребенку и посмотрел на него, не зная, что ищет. Ведь все дети выглядят одинаково.

Он захотел взглянуть еще раз на мальчика, которого держала Сорча. Найдет он что-нибудь знакомое в его чертах?

– Когда будут готовы тесты ДНК? – спросил Цезарь.

Медсестра, дежурившая в детской палате, ответила:

– Заказано срочное исследование. Мы надеемся, что уже в начале следующей недели.

Взгляд Цезаря встретился с непроницаемым взглядом Сорчи.

Он не поверит, что стал отцом, пока тест это не подтвердит, но Сорча не способна лгать. Не в таком важном вопросе. Не тогда, когда это касается ее семьи.

Единственный раз она не смогла справиться с работой, когда пропала ее племянница – семилетняя девочка села не в тот автобус. Сорча превратилась в бледную взволнованную растяпу, и так продолжалось до тех пор, пока девочка не позвонила домой из деревни, находящейся в двух часах езды.

Цезарь с тревогой наблюдал за тем, как его предельно собранная и ответственная личная помощница в буквальном смысле слова распадается на части. Ему это не понравилось. Сорча смотрела на него и задавала вопросы, начинавшиеся одинаково: «Что, если?..» У Цезаря не было ответов, и он не знал, как ей помочь. Обычно он успокаивал женщин подарками, комплиментами и сексуальными развлечениями. Лучшее, что он был способен сделать, – это доставить ее домой.

Ей позвонили и сообщили, что с девочкой все в порядке, когда они подъезжали к взлетной полосе. Сорча обняла Цезаря, расплакалась и извинилась. Через двадцать минут они вернулись к продуктивной работе, притворяясь, что никаких объятий не было. Однако Цезарь не смог забыть силу ее эмоций.

И ощущение прижавшегося к нему тела женщины он тоже не смог забыть. Ее плечи казались такими хрупкими под его большими ладонями, ее голубой жакет был достаточно тонким, и он почувствовал гладкость кожи Сорчи. Она не пользовалась духами. От нее исходил аромат, похожий на легкие нотки в вине. Оторванные лепестки? Намек на анис?

В тот момент его мысли устремились к сексу, тем более что занятия любовью с ней постоянно маячили в голове. Цезарь признал, что давно хочет ее, но не может заполучить, а потому он разжал объятия и отодвинулся.

В тот раз.

Но в следующий раз он, похоже, ее не отпустил.

Цезарь нетерпеливо вздохнул. Если это все же неправда, то причина назвать его отцом ребенка должна быть чертовски серьезной. Вряд ли Сорча сделала это из-за денег. Если бы ее интересовали его деньги, она не стала бы скрывать беременность.

Тогда почему?

– Почему? – громко спросил он, переходя на валенсийский диалект, чтобы их не могла понять медсестра. – Если я его отец, почему это стало мне известно случайно? Почему ты не сказала раньше? Почему бы не заставить меня признать ребенка? Почему бы не попросить поддержки?

Сорча обладала отменной выдержкой, она редко демонстрировала свои чувства, но сейчас на ее лице мелькнул гнев.

– Я пыталась увидеться с тобой. Я просила твоего отца дюжину раз, ездила в клинику, но меня не пустили. – Ее лицо окаменело. – Для твоей семьи это было тяжелое время, а ты был на грани жизни и смерти. Я хотела проявить сочувствие. Когда я услышала, что ты потерял память… – Она испытующе взглянула на него, словно до сих пор не верила этому.

Цезарь тоже не верил. Он вздрогнул и отвернулся.

– Ты был обручен с Дайегой, пусть обручение и не было официальным. – Сорча вздохнула. – Мы много говорили в тот день, и ты поделился со мной сомнениями по поводу женитьбы. Я думала, что ты решил отказаться от нее, иначе я никогда бы.

Он повернулся и увидел, как она опустила голову.

Цезарь напрягся, пытаясь вспомнить, что же он мог ей сказать. Да, у него были сомнения насчет свадьбы – с тех пор как ему исполнилось двадцать лет и его мать сочла Дайегу подходящей невестой. Но союз его родителей оказался успешным. И выбор жены для сына в их семье был обычным явлением. Нельзя достигнуть успеха, если искать любовь. Гораздо лучше партнерство с людьми, имеющими такой же склад ума и средства. Цезарь настроил себя на то, что в свое время он сделает так, как положено, – позаботится о положении своей семьи и о состоянии.

И поступит правильно по отношению к семье Дайеги.

Поэтому он проигнорировал чувство неприятия и одобрил обручение, когда мать надавила на него.

Честно говоря, когда Цезарь думал о предстоящей свадьбе, ему казалось, что он загнан в тупик. Но он не понимал, почему поделился этим с Сорчей. Обычно он скрывал столь личные переживания от кого бы то ни было, даже от нее.

– Конечно, я хотела сказать тебе первому, – с отчаянным вздохом произнесла Сорча. – Но я не могла до тебя добраться. Какая альтернатива у меня была? Сообщить твоему отцу? В самом лучшем случае он решил бы, что я забеременела намеренно. Это не так, Цезарь. Мы использовали презерватив, но неудачно. Я вижу, что ты едва мне веришь. Твой отец не поверил бы тоже.

Ее щеки порозовели от возмущения, и грусть опустила уголки красивых губ.

Каково это было – целовать ее? Так же приятно, как в его фантазиях?

Цезарь сжал кулаки, и новая волна ощущения, что его обманули, нахлынула на него.

– Я не ожидала, что ты поверишь мне, поскольку ты потерял память. Я представляла, как ты откупаешься от меня. А я не хочу твоих денег. – Их глаза встретились. Ее взгляд был уверенным и искренним. – Единственная причина, по которой я назвала твое имя здесь, заключалась в том, что был определенный риск. Если бы я не перенесла операцию, заботы об Энрике легли бы на мою мать. В этом случае, я надеялась, ты откроешь свой бумажник.

Холод охватил Цезаря, когда она сказала: «Если бы я не перенесла операцию». Он отбросил мысль о страшном исходе и спросил о другом:

– Значит, в противном случае ты бы никогда мне не сказала?

Сорча опустила глаза, прикусив губу.

– Никогда – это слишком долго. – У Энрике могли появиться вопросы. – Я собиралась подождать до поры до времени.

Цезарь был ошеломлен.

Он напомнил себе, что мальчик может оказаться не его сыном. Однако он три года доверял Сорче конфиденциальную информацию, решения, которые влияли на стоимость акций, свое мнение, которым он больше ни с кем не делился… Она никогда его не подводила. Более того, начиная с их первой встречи она была обезоруживающе честна и предана ему.

Она знала, как он относится к людям, которые лгут и вносят хаос в его тщательно налаженную жизнь.

– А я не собираюсь ждать, – прорычал Цезарь. – Я отменил свадьбу.

Сорча была потрясена. Немного придя в себя, она пожала плечами, хотя руки у нее дрожали.

– Что ж, я не просила об этом. У меня нет на тебя видов. – Она говорила достаточно уверенно, но ее ресницы задрожали, когда она бросила на него взгляд.

Она пыталась скрыть, что в глубине души рассматривала такой сценарий.

Это не удивило Цезаря. Он богатый, титулованный, здоровый мужчина. Многие женщины пытались поймать его в свои сети. Это было естественно, по словам его сестры. Он обладал всеми атрибутами, привлекающими женщин детородного возраста, которые ищут мужчину, способного позаботиться о потомстве.

И это то, чего может потребовать Сорча, если он действительно отец ее ребенка.

– В самом деле? – скептически поинтересовался Цезарь.

– В самом деле, – подтвердила она. – Если ты захочешь помогать сыну, это твое право, но я буду считать себя единственной, на кого Энрике может рассчитывать.

Конечно, он будет поддерживать своего ребенка. Как именно – можно решить позже.

Всю жизнь у Цезаря была идеальная защита от амбициозных женщин: он был обязан вступить в брак по выбору своих родителей. Сейчас ему придется рассмотреть вопрос о женитьбе на Сорче.

Если Энрике – его ребенок.

– Я не пыталась заманить тебя в ловушку в тот день, – продолжала Сорча, наморщив лоб. – Мы выпили шампанского и поговорили на личные темы. Я чувствовала… – Она вспыхнула и сглотнула, но заставила себя поднять голову и посмотреть на Цезаря. – Я чувствовала, что у нас особенные отношения. Вот почему я переспала с тобой. – Ее лицо потемнело от обиды. – Но когда я пришла в клинику, чтобы увидеться с тобой, Дайега сказала, что ты назвал меня своей последней победой.

Во взгляде Сорчи плескалась боль.

– Представляешь, что я чувствовала все эти месяцы, Цезарь, зная, что ты славно повеселился за мой счет?