Навроцкий встал и притворил дверь. Потом сдернул с портретов полотно и пристально поглядел на «него» и на «нее».

Придвинув к кушетке стул, он поставил на него лампу и лег в постель, не раздеваясь.

Долго он лежал, куря папиросу за папиросой; вынул часы, поглядел: было около десяти.

Наконец он потушил огонь, завернувшись сначала в овчинный тулуп.

В окно светила полная луна и при свете ее Навроцкий, дополняя воображением устремленный взгляд свой, почти ясно видел портреты…

Так он долго лежал, будучи не в силах оторвать взор свой от той точки, в которую он впился.

Что-то вдруг треснуло, Навроцкий невольно вздрогнул.

— Трезор, иди сюда, — поманил он собаку из-под кушетки и она, вспрыгнув, улеглась в ногах.

Вот, где-то в углу, как будто мышь заскрежетала зубами и опять все тихо…

«Что это как ломит голову, — думает Навроцкий, — или много пил эти два дня, или простудился сегодня».

А сам все смотрит на «ее» портрет; но вот глаза его стали смыкаться от утомления и он погрузился не то в сон, не то в забытье.

Неизвестно, долго ли он был в таком состоянии, только вдруг открыл глаза; ему послышался жалобный стон… И первым долгом взор его скользнул по «ее» портрету…

С ужасом видит он, как ее руки сложились на груди, а взгляд, полный мольбы, устремился на него…

— Господи Иисусе Христе, — шепчет Навроцкий, между тем, как взгляд его падает на «его» портрет…

Что же это, Боже мой!!

Он грозит пальцем ему, сверкая страшными очами.

— Да воскреснет Бог!.. — закричал Навроцкий во все легкие и голос его по всему дому раскатился гулким эхом.

Вскочив с постели, он ищет спички и дрожащими от ужаса руками зажигает лампу.

Потом, не оглядываясь назад, бросается из кабинета, а собака с громким лаем бежит впереди.

Выбежав из дома, он запнулся в сенях, разбил лампу и чуть не кубарем скатился с лестницы вниз.

— Дедушка, дедушка!.. Иван!… отоприте!… — барабанил Навроцкий в окно и кое-как добудился обоих.

Вышел старик со свечкой; Иван стоял рядом с ним перепуганный.

Оба смотрели с изумлением на офицера: он был бледен как смерть, а зубы его выбивали барабанную дробь.

— Что с вами, ваше благородие, — спрашивал, будто недоумевая, старик, но на самом деле догадывался, в чем дело, — на вас лица нет.

— Лихорадка… чаю дайте!.. — говорил Навроцкий, едва ворочая языком

Самовар был готов минут через десять; старик лег снова, а Навроцкий до утра не отпускал от себя Ивана и пил с ним чай с коньяком.

Когда рассветало, Иван сбегал за подводой.

По дороге Навроцкий быль молчалив и только время от времени шептал: «А, будь проклят этот дом!…»