В отличие от Знаменского Зыков работает в более прямолинейной манере. Его допросы — это допросы, а не доверительные беседы, как порой у Пал Палыча. Ведет их Зыков стремительно, напористо, без пауз. Последовательность вопросов, как правило, спланирована им заранее, и темп не оставляет допрашиваемому времени на формулирование уклончивых ответов. Приходится отвечать коротко и по существу. И тотчас Зыков, как фигуру в игре, двигает вперед новый вопрос, ни на секунду не выпуская инициативу из рук. Порой это приносит успех, порой нет: Зыкову недостает гибкости и чутья на людей.

Сейчас он взял в оборот Кипчака — того, кто сдал «Подпаска с огурцом» в комиссионку. Причастен ли он сколько-нибудь к афере с Веласкесом?

Кипчак растерян, нервничает:

— Полная неожиданность… Я только-только с аэродрома…

— Мне это известно, товарищ Кипчак. Часто ли вы продаете картины через комиссионный магазин?

— Собственно… один раз всего.

— У вас там знакомый приемщик?

— Н-нет…

— Когда вы сдавали картину, была очередь или никого?

— Очередь.

— Долго ждали?

— Порядочно. Не меньше часу.

— Что принесли другие?

— Помню маленькую акварель Бенуа…

— Проверим, проверим. Сколько дней спустя вы наведались узнать о судьбе картины?

— Я не наведывался, я почти сразу уехал в санаторий.

— В очереди было много знакомых?

— В очереди? Нет. Случайные люди.

— А санаторий, где вы отдыхали, лечебного типа?

— Да… у меня язва.

— Сочувствую. Кстати, вспомните имя-отчество приемщика.

— Но… я понятия не имею.

— Однако договоренность о приеме «Подпаска» существовала?

Вопросы так и сыплются: невинный оправдается, виновный запутается.

— То есть, загодя?.. Нет.

— Почему же вы были уверены, что его возьмут?

— Я не был уверен.

— Предложенная цена — шестьсот рублей — вас устроила?

— Даже сверх ожидания. Вещь плохонькая.

— С кем из сотрудников магазина вы раньше общались?

— Лично ни с кем.

— Если не лично, то, возможно, через посредника?

— Нет-нет.

— А после продажи?

— Да нет же! Вы будто нарочно сбиваете меня с толку…

— Следовательно, товарищ Кипчак, не имея ни предварительной договоренности, ни какого-либо опыта реализации картин через комиссионный магазин, вы отправляетесь туда в разгар своего рабочего дня. И битый час стоите в очереди, даже без твердой надежды на успех, потому что вещь «плохонькая». Так?

Кипчак беспомощно моргает светлыми ресницами:

— Ну… в принципе так.

— Очень хорошо, — подытоживает Зыков первый этап допроса. — Почему возникла острая необходимость продать «Подпаска»?

— Разве я сказал «острая необходимость»? Он просто не подходил мне.

— Сколько у вас сейчас картин?

— Шестьдесят четыре.

— Сколько лет вы занимаетесь коллекционированием?

— Лет двенадцать.

— За это время вы расставались с некоторыми полотнами?

— Естественно. Иначе коллекцию не соберешь.

— Какие еще картины вы продавали в комиссионный?

— Больше никаких. Между прочим, вы уже спрашивали.

— Возможно. — Зыков игнорирует обидные нотки в тоне Кипчака. — Вам не кажется странным, товарищ Кипчак, что, впервые за двенадцать лет обратившись «на авось» к услугам магазина, вы получили неожиданно хорошую цену? И что «Подпасок» был немедленно куплен иностранным туристом?

— Да, немного странно.

— Как вы объясняете, что единственную сданную вами картину, причем «плохонькую», купил человек, пожелавший увезти ее за рубеж?

— Откуда же мне знать! — волнуется Кипчак. — Мой приятель держит пошлый пейзаж за то, что там колодец напоминает ему родную деревню.

— Кому вы показывали пастушка до продажи?

— Да все видели, кто ко мне ходит.

— Уточняю вопрос: кому вы показывали картину, сообщая, что собираетесь сдать ее в комиссионный магазин?.. Жду ответа.

— Я пытаюсь припомнить… Нет, никому.

— Отчего же вы скрывали свое намерение?

— Скрывал?!

— Товарищ Кипчак, двенадцать лет вы реализовывали картины через друзей-приятелей и, по-видимому, они всегда были в курсе, что именно вы готовы продать. Но вдруг вы решили прибегнуть к помощи магазина. И никому об этом не заикнулись, ни с кем не посоветовались. Это ваши собственные слова, я ничего не присочинил.

— Да, но впечатление, будто я в чем-то повинен… — Кипчак оскорбленно вздергивает подбородок.

— Помилуйте, задача следствия — тщательно выяснить обстоятельства дела. Чем я и занимаюсь строго в рамках закона. Так почему вы скрывали намерение сдать «Подпаска» на комиссию?

— Как хотите, пусть скрывал… хоть я не скрывал, а получилось само собой. В нашем кругу он ровно никого не интересует. Что толку было разговаривать?

— Зачем же вы приобретали неинтересную вещь? Кстати, за сколько?

— Я не приобретал. Получил при обмене стенка на стенку.

— Не понял.

— Ну… ну это, когда говорят: давай махнемся — все, что у тебя висит на этой стене, на все, что у меня на той. Стенка на стенку.

— Цель подобного обмена? Попрошу подробно и вразумительно.

— Пожалуйста. — Кипчак обрадован возможностью поговорить наконец по-человечески. — Видите ли, каждое квалифицированное собрание отражает некий принцип. Даже развесить картины нельзя тяп-ляп. Должна рождаться гамма в цветовом сочетании, определенное взаимодействие полотен. Я, например, стараюсь найти в стене центр тяжести для глаз, от которого уже пойдет движение к периферии. Ну, словом, тут разные соображения, годами бьешься. И вот иногда наступает момент, когда все выстроено, и кончено — ни убавить, ни прибавить. То есть прибавить можно бы, но квартира не резиновая. Получается, надо остановиться. Для коллекционера немыслимо! Тогда разом идешь на большой обмен и опять при деле: выстраиваешь заново. Но некоторые полотна начисто выпадают, как, например…

— Ясно, достаточно. С кем и когда вы произвели обмен «стенка на стенку»?

— С Васей Кротовым из нашего же НИИ. Три месяца назад.

Зыков встает и поворачивает к Кипчаку «Подпаска», стоявшего до тех пор лицом к стене.

Кипчак, не заметив поначалу разницы, смотрит на Зыкова, ожидая новых вопросов. Затем физиономия его приобретает недоумевающее выражение.

— Позвольте… Это что же такое?..

Нарядное, полуцерковного типа здание Центральных реставрационных мастерских уже издали манит стариной. Сюда входят Зыков и Пчелкин — директор краеведческого музея.

В одном из внутренних помещений они застают художников-реставраторов: ласкового пожилого мужчину и молодую женщину.

— Здравствуйте. Следователь Зыков.

— Все понятно, все понятно. Милости просим, — улыбается художник и представляет женщину: — Ирина Александровна, моя верная соратница. Вместе изучали обе ваши картины. Вернее, даже три, ибо одна, так сказать, совмещенная. Присаживайтесь, пожалуйста.

— Я попрошу вас популярно объяснить товарищу директору, к каким вы пришли выводам и каким путем.

— Ирочка, поверните холст.

Женщина поворачивает «Инфанту», прибывшую из музея, лицом к сидящим.

— Прежде всего, голубчик, — говорит художник Пчелкину, — мы проверили белила. Вплоть до двадцатого века художники поголовно пользовались свинцовыми белилами, иных не существовало. С появлением же цинковых белил свинцовые из обихода исчезли. Так вот, мы берем картину и в темной комнате освещаем ее кварцевой лампой. Свинцовые белила при этом выглядят белыми, а цинковые — зелено-желтыми. Ваша картина, к сожалению, написана цинковыми, следовательно, в двадцатом веке.

— Так просто? — переспрашивает Пчелкин с некоторой даже иронией.

— Методика отработана, мы часто устанавливаем датировку полотен.

— А вы не могли бы наглядно продемонстрировать? — просит Зыков.

Женщина кивает с готовностью.

— Все под рукой. Хотите? — обращается она к Пчелкину. — Тогда пошли. Я возьму что-нибудь старое для сравнения.

Пчелкин бережно поднимает «Инфанту» и уносит вслед за художницей в соседнее помещение. Там гаснет свет.

— Пусть полюбуется, ему полезно.

— Бедолага, — сочувствует художник.

— Растяпа он! Если не хуже. Экспертизы у вас готовы?

— Да, вот одно заключение, вот второе.

Он передает Зыкову акты экспертиз, затем поворачивает лицом к нему другое полотно. Это пресловутый «Подпасок». Расчищенный участок теперь значительно больше.

— Обнорский был совершенно прав. Там, внизу, подлинный авторский слой. Там — «Диего де Сильва Веласкес. 1599–1660». Взгляните, какие мягкие, свободные, разнообразно положенные мазки различной величины, формы и плотности.

Возвращаются художница и Пчелкин. С убитым видом он несет фальшивую «Инфанту».

— Действительно что-то светится… по-разному… — Тут Пчелкин замечает «Подпаска». Взор его зажигается ненавистью и сами собой сжимаются кулаки. Неряшливый парнишка кажется ему почти живым врагом, которого хочется отлупить нещадно.

— Это тот самый прохвост с огурцом?! И под этим пугалом огородным… Нет, этого просто не может быть!

— Рад бы вас утешить, голубчик, да нечем. Мы и второй способ испытали — рентгено-флуоресцентный. В разные периоды, видите ли, один и тот же цвет, например, синий, достигался красками разного химического состава. Синий пигмент в вашей «Инфанте» содержит и железо, и кобальт. Художник употреблял красители современного фабричного изготовления.

— Я не знаю про железо и про кобальт, но она же старая картина! — Пчелкин снова хватается за свою «Инфанту». — Вы посмотрите — на ней трещинки по всей поверхности. Возьмите лупу…

— Без лупы вижу. Но ваши трещинки… Растолкуйте ему, Ирочка.

— Есть несколько мошеннических приемов, с помощью которых можно быстро состарить полотно, — объясняет женщина. — Например, пишут картину в тепле, потом выставляют за окно, потом снова в тепло. Иногда откроют холодильник и прямо к нему привяжут. Естественно, краски трескаются, но трещинки другие. Это, — указывает она на «Инфанту», — не след веков, а холодильное производство.

— Не могу поверить, такая красивая!

Пчелкин немного оправился от пережитого потрясения и, сидя в кабинете Зыкова, намерен упорно защищаться.

— Ну теперь я жду подробного и правдивого, подчеркиваю — правдивого, рассказа о том, как стало возможным, что в музее произошла кража, — строго начинает Зыков.

— Не знаю, как стало возможным. Моей вины тут нет.

— Разве не на вас лежит забота о сохранности музейного имущества?

— Я ли не заботился! — всплескивает руками Пчелкин. — До меня был один сторож, при мне — два, дневной и ночной. Вы представляете, что такое выбить лишнюю ставку? Я выбил!

— Проверим.

— Проверяйте. И сигнализацию, кстати, я выбил. Заставил купить новейшую усовершенствованную систему. Целый год докладные строчил.

— И потом монтировали ее при всем честном народе.

— Да никто не обращал внимания!

— Детский разговор, товарищ Пчелкин. Повторяю: почему вы не закрыли музей для посетителей на время работ?

— Чтобы не закрывать его для посетителей.

— Вы считаете ответ достаточен для протокола?

— Да поймите, товарищ следователь, бригада из областного центра возилась три дня, а тут разгар сезона, то и дело экскурсии. Наш музей — обязательный пункт туристского маршрута. И вдруг мы запрем двери, и десятки людей, многие издалека…

— Иностранные туристы тоже были?

— Т-тоже, — с заминкой выдавливает Пчелкин.

— Весьма характерно. И не исключено, товарищ Пчелкин, что именно вследствие этой халатности воры получили доступ к картинам. Следующий вопрос: с какой целью вы замяли историю с кражей?

— С целью оградить репутацию музея и вообще… не будоражить общественное мнение.

— Я предупреждал, что жду от вас правды, товарищ Пчелкин. Где и кем вы работали прежде?

— Завотделом в области, в Управлении культуры.

— Назначение директором музея — понижение?

— Ну… отчасти, — мнется Пчелкин.

— За что вас сняли?

— Ну… не поладил с начальством.

— Повторяю, с какой формулировкой вас сняли?

— Строгий выговор за нарушение финансовой дисциплины. Но это сплошь интриги!

— Да?

Пчелкин клятвенным жестом прижимает ладонь к сердцу.

Однако на Зыкова клятвы не действуют.

— Если бы Управление было поставлено в известность о происшествии, вам угрожало бы новое взыскание, не так ли?..

— Они, конечно, рады придраться, — злится Пчелкин. — Могли бы загнать в деревню. Сельский Дом культуры.

— То-то же! Не о чести города вы пеклись — о собственной карьере. А в результате следствие началось полгода спустя. Вы оказали ворам неоценимую услугу своим молчанием, товарищ Пчелкин! Надеюсь, неумышленно.

— Надеетесь? — вскидывается Пчелкин. — То есть, вы не уверены, что я… Это уж слишком! Возможно, человек оплошал, однако это не дает вам права сомневаться в моей порядочности!

— Отчего же? Такое право у меня есть.

— Но… нелепо же подозревать, будто я сам у себя взял и…

— А чем может быть опровергнуто такое, к примеру, допущение, что подмена в музее была произведена давно? И что имитация кражи послужила лишь средством замести следы?

Пчелкин ошарашенно молчит.

— А, товарищ Пчелкин? Жду ответа.

От отчаянности ситуации Пчелкин обретает даже некое спокойствие.

— Если на то пошло, — заявляет он, — чем вы докажете, что эта замазанная «Инфанта» была украдена из музея? Может, у нас с самого начала висела копия с цинковыми белилами! Когда картины принимали, их не просвечивали кварцем! Таланов мог сам заблуждаться относительно подлинности Веласкеса!

— Ход неглупый, товарищ Пчелкин, — сухо усмехается Зыков. — Вы могли бы на этом поиграть. Но есть одно досадное обстоятельство. Мы послали в музей группу экспертов, и сегодня утром мне сообщили, что из восьми похищенных полотен возвратились лишь два настоящих. Все остальные — подделка. Таким образом, украдено шесть картин.

— Шесть? — шепчет Пчелкин.

— Шесть, товарищ директор, шесть. Кто-то славно потрудился, заготавливая фальшивки для подмены. И, между прочим, на ваших глазах. Да-да, на глазах! Точную копию по памяти не напишешь, надо сидеть в музее. Вспоминайте, кто сидел.

— Я постараюсь вспомнить… Надо собраться с мыслями… сейчас не могу…

— Вы не фиксируете, кто допускается в зал для копирования? — изумляется Зыков.

— Нет, у нас не принято…

— Мне придется писать целую поэму в Министерство культуры.

— В Министерство культуры… — эхом вторит Пчелкин. — И вы напишете, что во всем виноват я!

— Я изложу факты.

— Послушайте, я ведь уже и так пострадал! У меня лично тоже украли, я только не говорил. Замшевый пиджак был в кабинете. Блок сигарет «ВТ». Журнал иностранный, один турист мне оставил. Совершенно потрясный… для мужчин, понимаете? И еще несколько книг.

Зыков немедленно берет на вооружение новую информацию.

— Пиджак? Размер, цвет, особые приметы?

— Пятидесятый, коричневый, прорезные карманы. Болгарский. Почти не ношеный.

— Книги какие?

Зыков спрашивает и одновременно быстро записывает:

— Каталоги живописи. И одна очень дорогая: «Искусство Фаберже». Редчайшая книга!

— Год выпуска, формат?

— Лондонское издание семьдесят второго года. На английском языке. Мелованная бумага, шикарные иллюстрации. Роскошная книга.

— Как она к вам попала?

— Наш местный художник подарил, Шапошников. Привез из поездки.

— Проверим, проверим. А теперь последний на сегодня вопрос. Картины, переданные музею Талановым, находились все вместе?

— В одном зале.

— И висели подряд?

— Да, под общей табличкой. Две стены целиком.

— Их расположение было неизменно?

— В общем, да.

— Что значит «в общем»?

— Ну, однажды я кое-что перевесил…

— Перевесили? — настораживается Зыков. — Что именно и куда?

— Врубеля и Венецианова поднял повыше, — устало отвечает Пчелкин, — а двух испанцев загнал вниз. Просто поменял местами в экспозиции.

— В чьем присутствии перевешивались картины?

— Антипыч помогал, сторож, и еще кто-то был… Какая разница?..

— Большая разница, товарищ Пчелкин. Это может стать единственным свидетельством в вашу пользу.

— Не понимаю.

— Понимать не обязательно. Но постарайтесь точно вспомнить, когда вы перевешивали испанцев?

Первый, кому Зыков сообщает о результатах допроса, это Томин.

— Значит, две из восьми картин не поменяли? — задумчиво произносит тот.

— Меня это уже навело на размышления, Александр Николаевич. Надо отдать должное ворам: кража спланирована и выполнена отлично. И вдруг — глупая неувязка. Вывод я сделал такой: непосредственно в музее орудовал кто-то некомпетентный. Он имел инструкцию брать определенные картины в соответствии с их расположением. Но что-то он напутал. И вот вам ответ на загадку: по инициативе Пчелкина за пять дней до кражи две картины были перевешены!

— Минутку, у меня фотографии, — Томин достает два фотоснимка. — Собрание Таланова — две стены. Что куда перевесили?

— Насколько я понял, эти — вот сюда, а эти — на их место.

— То есть, испанцев взяли по ошибке, считая за Венецианова и Врубеля?

— Вы уже наизусть помните, Александр Николаевич!

— Куда деваться.

— Да, безусловно, по ошибке. А в котельной начали разбираться — копии-то испанцев не заготовлены. Ну и оставили.

— Логично. Но тогда, боюсь, пан директор нас ни на кого не выведет. Соучастник не стал бы подкладывать друзьям свинью… Мне нужен список вещей — что у него там стащили.

Томин просматривает листок, протянутый Зыковым, и насмешливо качает головой:

— Ну судьбу журнала для мужчин проследить не берусь…

Появился повод снова наведаться в город, где полгода назад был ограблен музей. Томин инструктирует и напутствует молодого сотрудника угрозыска Олега. Тот оглашает по списку перечень заданий.

— Первое. Замшевый пиджак: узнать, был ли, есть ли, куда делся. Второе. Художник Шапошников: дарил ли директору книгу и по какому случаю. Третье. Дневной сторож: правда ли, что Пчелкин добился второй ставки. Четвертое. Кто копировал картины в музее из местных и из приезжих. Пятое. Два испанца: когда и кем перевешены.

— И еще: люди, которые имеют отношение к котельной, — добавляет Томин. — В чужом городе найти рядышком такой укромный тайничок — это задача. Без местных трудно.

Олег вносит в список шестой пункт.