Каторга – унаследованное турками новогреческое слово означало общее название гребного судна с тремя рядами весел. Гребцами-пайзенами в странах Средиземноморья на каторге использовали рабов, военнопленных и преступников, осужденных на тяжелые работы. Всех этих несчастных приковывали на судне к поперечным скамьям или же соединяли одной общей цепью, пропущенной через ножные кандалы, запирающейся у носовой и кормовой перегородок крепкими хитроумными замками. Здесь, избиваемые плетью надсмотрщика, пайзены бессменно сидели за тяжелыми длинными веслами, здесь же ели и спали, здесь часто сходили с ума или умирали от изнурения и болезней.
Не было страшнее неволи, чем на каторге, или галере, как ее стали называть много позднее. Потому и вошло это слово почти во все европейские языки как синоним нечеловеческих мук, тяжелейшего наказания.
К веслам невольников приковали по трое; ближе всех к проходу оказался Арсен, посредине – Спыхальский, а Роман Воинов сидел третьим, у самого борта, в темном узком закутке.
Так их распределили не случайно. На краю валек весла имеет наибольший ход, поэтому сюда выбирали самых сильных невольников, здесь приходилось расходовать больше сил. Арсен же выглядел сильным мускулистым молодцем.
Крайним, как правило, чаще перепадало от надсмотрщика: они всегда на виду, и каждый промах, каждая попытка уменьшить усилия, чтобы чуть-чуть передохнуть, не могли укрыться от их бдительного взора. Сразу же гремело грязное ругательство, и на плечи виновного или заподозренного со свистом опускалась замашистая плеть из вымоченной в морской воде бычьей кожи.
Когда «Черный дракон» прошел Босфор и заколыхался на могучей груди моря, барабан на палубе стал бить еще чаще и надсаднее. Это означало: грести сильнее, быстрей.
Надсмотрщик Абдурахман, толстый коренастый турок, из тех турков-узников, что попали на каторгу за тяжкое преступление, а со временем выслужились, свирепо заорал:
– Сильней гребите, паршивые свиньи! Да дружно все – поднимай, опускай! Поднимай, опускай!
Весла летали, как крылья птицы. Монотонно позвякивали кандалы. Слышалось тяжелое дыхание истомленных людей: с утра уже прошло столько часов. Но барабан без умолку все гремит и гремит – там-там, там-та-там!.. Все чаще и чаще!.. Заставлял, приказывал – греби, греби! Сколько есть силы в руках – греби! Иначе…
Взлетала над головами гребцов плеть и горячо обжигала тех, кто, по мнению Абдурахмана, медлил, не проявлял надлежащего старания. Надсмотрщик был неумолим. Он сам несколько лет провел за веслом, помнит, как его избивали, и теперь, боясь потерять более свободное и сытое житье, старался угодить капудан-аге тем, что заставлял своих прежних товарищей по несчастью грести изо всех сил. Его жирное лицо блестело от пота: солнце поднималось все выше, и в тесном помещении для невольников становилось нестерпимо душно. Открытые люки, через которые время от времени врывалось немного свежего воздуха, облегчения почти не приносили.
Абдурахман смахнул со лба капли едкого пота, глянул тяжелым мрачным взором на Арсена, который как раз перекинулся словом со Спыхальским. Остроумный ответ поляка развеселил казака: на его губах появилась легкая улыбка.
– А-а-а, новичок, гяурская свинья! Поганый ишак! Смеешься?.. Я заставлю тебя работать как следует! – закричал надсмотрщик и несколько раз хлестнул невольника по плечам.
Острая жгучая боль пронзила тело казака, Арсен вздрогнул. В глазах почернело от обиды. Он греб, как и все, даже сильнее, так как у него было куда больше сил, чем у худых, изможденных рабов, многие годы просидевших у весел. От ярости помутился разум. Бросив весло, не помня себя, он рванулся к Абдурахману. Загремела цепь, и кандалы больно врезались в ноги. Но все же кулак, в который казак вложил всю силу и ненависть, достиг челюсти надсмотрщика. Молниеносный удар сшиб толстого Абдурахмана на зашарканный деревянный пол, – он отлетел назад и крепко стукнулся головой о стенку.
Это произошло так неожиданно, что пайзены перестали грести. Весла перепутались. Каторга заметно начала замедлять ход.
Абдурахман долго лежал без движения, только судорожно хватал воздух широко раскрытым ртом. Потом застонал и открыл глаза.
Все гребцы повернули головы назад и с изумлением и страхом смотрели на Звенигору и надсмотрщика, который никак не мог подняться и лишь ошалело поводил испуганными выпученными глазами.
– Боже мой, Арсен, что ты наделал? – воскликнул пораженный Спыхальский и встопорщил давно не стриженные рыжие усы. – Он же, холера ясная, тебя забьет теперь!..
Роман молчал, но и на его лице отразился испуг.
Арсен сидел, тяжело дыша. Дрожащими руками, как клещами, сжал рукоятку весла. Понимал, что надо прийти в себя, успокоиться и что-то придумать, иначе Абдурахман и вправду изобьет, засечет плетью до смерти. Но ни одной стоящей мысли в голову не приходило. Да и что тут придумаешь?
Тем временем Абдурахман очнулся и медленно, опираясь спиной о стену, встал на ноги. Мутным взглядом обвел неподвижных, застывших в каком-то необычном напряжении гребцов. Казалось, он не понимал, что с ним произошло и почему невольники перестали грести. Удар ошеломил его, в голове все еще гудело.
Но вот его взгляд уперся в Арсена. Злобная гримаса обезобразила его круглую, как блин, физиономию. Вся его куцая, на коротких ногах фигура напряглась, а рука крепко сжала рукоятку жуткой плети.
Он шагнул вперед. Но, видимо, вспомнив, чем закончилась только что его стычка с новичком, остановился и оскалил крупные щербатые зубы.
– Гяурский пес! Не думаешь ли ты, что Аллах даровал тебе бессмертие? Ты ошибаешься! Твоя смерть на кончике моей плетки, жалкий раб! – зловеще прохрипел Абдурахман и начал издали зверски хлестать Звенигору. – Вот тебе! Вот тебе!.. Получай!..
Арсен обхватил руками голову, пригнулся. Спыхальский и Воинов подняли крик. К ним присоединились другие пайзены. На разных языках, так как здесь были люди со всех концов необъятной Османской империи и многих других стран, неслись проклятия.
– Абдурахман, кровавая собака, что ты делаешь?! – слышалось с кормы. – Забыл, как сам сидел за веслом?
– Бешеный ишак!
– Мерзавец! Чума тебя забери!
– Стамбульский вор! Разбойник!..
Оскорбительные выкрики неслись со всех сторон, но Абдурахман не обращал на них внимания. Ругань еще больше распаляла его, и он, обезумев, бил Звенигору смертным боем. Может, и убил бы казака, если б по ступеням не послышался топот ног. Несколько человек быстро спускались вниз.
– Что здесь происходит? Почему не гребут эти проклятые свиньи? – пронесся громкий властный голос. – Где Абдурахман, гнев Аллаха на его голову!
Абдурахман вытянулся, опустив руку с плетью. С лица моментально исчезла гримаса дикой злобы. Все заметили, как мелко дрожат его колени, а отвисшая челюсть начала распухать.
– Невольники взбунтовались, мой высокочтимый капудан-ага Семестаф, – пролепетал он срывающимся голосом. – Их подговорил этот проклятый гяур, эта паршивая собака, да сожрет шайтан его вонючую голову!
Надсмотрщик ткнул рукоятью плети Звенигору в бок.
Капудан-ага Семестаф сошел с последней ступеньки и остановился перед Абдурахманом. Это был высокий пожилой турок с седоватой бородой и красивым лицом, которое не мог испортить даже шрам, красным рубцом пересекавший щеку. Позади него стояли два корабельных аги.
– Разве мало батогов на моем судне, чтобы заставить этот скот работать как следует? – мрачно спросил паша Семестаф.
– Именно этим я и занимался, всемилостивый мой повелитель, – поклонился Абдурахман. – Но этот гяур ударил меня в лицо.
Паша Семестаф взглянул на Арсена. В этом взгляде не было ни интереса, ни теплоты, – так смотрят на вещь, неизвестно как попавшую под ноги, или на норовистую скотину, которую нужно укротить.
– Бунт на корабле карается смертью. Но не станем же мы убивать непокорного ишака, – хватит с него и нескольких ударов плетью! Вот и всыпь этому мерзавцу так, чтоб поумнел, но сохранил силу грести. В море мне нужны гребцы живые, а не мертвые!
Но, к удивлению капудан-аги, невольник выпрямился, высоко поднял голову и заговорил на чистейшем турецком языке:
– Почтенный капудан-ага ошибается, считая меня всего лишь ишаком. Хотя сегодня я раб, но не утратил человеческого достоинства, как эта свинья Абдурахман! Поэтому я предпочитаю умереть, чем сносить незаслуженные оскорбления!
Капудан-ага с нескрываемым любопытством взглянул на невольника. Абдурахман тоже вытаращил глаза, услыхав изысканную турецкую речь из уст раба-гяура.
– Ты турок? – спросил Семестаф-ага. – Как ты здесь оказался?
– Я купец, высокочтимый эфенди. Меня коварно схватили мои враги и продали в рабство. Такая же доля может постичь каждого правоверного, от которого отступится Аллах, пусть славится имя его!
– Как тебя зовут?
– Белук, эфенди. Асан Белук, купец и сын купца, а теперь – раб нашего наияснейшего падишаха, пусть живет он десять тысяч лет!
– Гм, интересно, – буркнул Семестаф-ага. – А богат ли твой отец?
– Достаточно богат, чтобы купить такой корабль, как «Черный дракон», и приобрести для него гребцов.
– О! – вырвалось у паши. – Почему же он не выкупит тебя?
– Он не знает, куда я запропастился. А я не могу подать ему весть о себе. Как догадывается высокочтимый ага, в моем положении это нелегко сделать. К тому же мой отец, пусть бережет его Аллах, живет в Ляхистане, в городе Львове… А это неблизкий путь…
Арсен старался заинтересовать капитана возможностью получить за него выкуп, но с единственной целью – заручиться заступничеством перед Абдурахманом, который горит неистовым желанием засечь невольника. Конечно, рано или поздно обман откроется, и тогда капудан-ага, чего доброго, сам прикажет истязать обманщика или даже казнить. Но далекое будущее мало тревожило казака. Главное – спастись сейчас. А что будет через год или два, и думать не хотелось.
– Ну вот что, Белук-ага, – сказал капитан, – мы плывем в Килию, и там я постараюсь найти человека, который даст знать о тебе твоему отцу. Пусть старик готовит деньги. Но до тех пор, пока я не узнаю точно, сколько за тебя дадут, ты останешься сидеть у весла и должен грести наравне со всеми. Если же будешь проявлять непокорность, Абдурахман быстро угомонит тебя… Ты слышишь, Абдурахман?
– Слышу, милостивый ага, – согнулся дугой надсмотрщик и зло, исподлобья глянул на невольника.
– А теперь за работу, негодные свиньи, – вдруг закричал капудан-ага, – если хотите получить свою миску чорбы!.. Абдурахман, неужто твоя плеть стала такой легкой, что не может заставить поворачиваться этих тварей живее?
Абдурахман только и ждал этого приказа. С высоко поднятой плетью он набросился на гребцов. Посыпались удары направо и налево.
– За весла, проклятые гяуры! За весла!
Невольники поспешно начали грести. Каждый пытался уклониться от жестокого удара. Но Абдурахман не пропустил ни одного – всех наградил, кроме Арсена, которого пока что опасался трогать, не зная, как может отнестись к этому капитан судна.
Дни были тяжелы, а ночи еще тяжелее. Короткое время отдыха, когда каторга ложилась в дрейф или шла под парусами, если дул попутный ветер, невольники проводили здесь же, на широких скамьях. Изнуренные нечеловеческой работой, голодные, они подолгу не могли заснуть, стонали, молились или потихоньку проклинали свою судьбу.
Арсена по ночам мучили кошмары, терзали черные мысли. Несколько ночей подряд снился ему Гамид. Страшный, обрюзгший, с перекошенным от злости лицом, с выпученными глазами, он держал в руке раскаленный добела железный прут и целился им казаку прямо в глаза… Привязанный веревкой к дереву, Арсен не мог ни убежать, ни увернуться. Острый конец прута, с которого сыпались голубые искры, все ближе и ближе… Уже пышет в лицо жаром – вот-вот вопьется в глаз жуткий прут, и наступит вечная тьма!
Лоб казака густо покрывается потом. Он хочет закричать – и не может, голоса нет. Все мускулы напряглись, веревки врезаются в тело… И в последний момент, когда железо едва не касается глаза, он просыпается.
Вокруг темнота. Душно. Слышен глухой шорох волн за бортом да храп и стоны невольников. Арсен облегченно вздыхает, вытирает рукавом лицо и всматривается в низкий дощатый потолок. Долго лежит с открытыми глазами, старается заснуть, но не может. В голове роятся мысли и воспоминания. Оживает в памяти мать, сестренка Стеша, старый дедусь, которые, наверное, уже и надежду потеряли увидеть его живым, вспоминает Златку… Но чьи бы лица ни представлял себе, какие бы картины прошлого ни всплыли перед ним, он не мог долго любоваться ими, – сразу же одолевала неотступная жгучая мысль: как освободиться? Неужели ему суждено провести оставшиеся годы жизни на каторге? Неужели не представится счастливого случая для побега?
Осторожно, чтобы не разбудить товарищей, Арсен поднимается, садится на скамье и начинает перебирать в мыслях всевозможные варианты освобождения.
Нападут на судно запорожцы – захватят его. Вот и свободен… Но нападут ли? Не придется ли ждать этого десять, а то и двадцать лет – и, наконец, не дождавшись, погибнуть в отчаянии?
Может, воспользоваться золотом кошевого Сирко?.. Но как? Если Семестаф-ага узнает – просто отберет! Пропадет пояс с монетами ни за что ни про что! К тому же останутся в неволе Роман и Спыхальский. А этого он и в мыслях не допустит. Уж если вырваться на свободу, то только вместе!
Перебить охрану и захватить корабль?.. Легко подумать, а сделать – никакой возможности. Прежде всего из-за проклятых кандалов и цепи, на которую их нанизали, как рыбу на кукан.
Становилось ясно, что единственный путь к освобождению – перерезать или перетереть цепь. Тяжелая, кованая, она пропущена под ногами гребцов сквозь кандалы, черной змеей извивается под скамьями и не позволяет ни одному невольнику отойти от своего места дальше чем на один-два шага.
Арсен нащупал в темноте несколько звеньев, поднял, положил на колени. Цепь как цепь. Таких на Сечи много, – их выковывали в кузнях для разных хозяйственных нужд. Но здесь это не просто цепь, а враг, которого необходимо одолеть.
Но как?
Порвать? Не перервешь! Перерубить или перепилить? Нечем.
Что же делать?
Арсен мысленно перебрал десятки разных способов. Однако ни до чего путного не додумался. В бессильной злости намотал цепь на обе руки и рванул изо всех сил… Железо загремело, зазвенело, словно смеясь над его бессмысленным усилием. Он бросил цепь под ноги, беспомощно улыбнулся в темноте своей наивности и, обхватив руками голову, повалился на скамью.
Но мысли точат мозг, как шашель дерево.
Вот если бы достать кусок камня-песчаника – им можно бы постепенно перетереть одно из звеньев. Как бы не так! Где его взять? На берег невольников не пускают! Из турок никто такой услуги не окажет… Незачем тешить себя призрачной надеждой!..
Вдруг вспомнилось, как дома, еще в Каменце, сорвалась однажды с цели собака и набросилась на вошедших во двор нищих. Арсен тогда был еще мальчиком, но до сих пор помнит, как большой лохматый Цыган с разгона рванулся вперед, к незнакомцам, как звякнула и перервалась натянутая, как струна, цепь, как закричали в испуге нищие, отбиваясь посохами. Отец выбежал из мастерской и оттащил собаку назад, к будке. Нищих как ветром сдуло со двора. А отец, удивленный тем, что случилось, поднял с земли цепь.
«Какой сильный наш Цыган», – сказал тогда маленький Арсен.
«Не в силе дело, – ответил отец. – Глянь-ка сюда. Видишь?» – и показал обрывок цепи.
Звенья ее в местах соединения так перетерлись со временем, что были не толще капустного листка.
«Ишь ты! – удивлялся тогда мальчик. – Такое крепкое железо, а перетерлось…»
«Время и железо переедает, сынок», – ответил отец и отбил молотком скобу, чтобы отдать цепь кузнецу для перековки.
Тогда Арсен так и не понял, как это время может переедать железо. А теперь, вспомнив то происшествие, чуть не вскрикнул от радости и даже подскочил на скамье. Затормошил Спыхальского и Романа, разбудил и зашептал:
– Вставайте! Да вставайте же! Хватит спать, сто чертей вам в бок!
– Что случилось, Арсен? Завтрак раздают? – спросонья загудел Спыхальский. – Но еще ж рано, пся крев!
Арсен зажал ему рот рукой.
– Тс-с-с, пан Мартын… Думка тут одна пришла… Не хотели бы послушать о ней?
– А чтоб тебе стонадцать болячек!.. Стоило по-пустому будоражить человека среди ночи? – рассердился Спыхальский, громко зевая.
– Помолчи-ка, пан Мартын! – прошептал из угла Роман. – Дай дело послушать! Говори, друже.
Арсен наклонился к ним и зашептал:
– Други, случай для побега может подвернуться не скоро. Но готовиться к этому мы должны. Что я надумал? Так вот, нужно тайно перетереть цепь, чтобы в подходящее время разорвать ее и бежать с галеры или вступить в бой с турками. Это единственная наша надежда, единственная дорога на волю!
И Роман и Спыхальский схватили Арсена за руки:
– Как, у тебя есть чем пилить цепь?
– Нет, други, у меня ничего нет… Но наше терпение перетрет и железо! Будем тереть одно звено – железо об железо! Вам приходилось когда-нибудь видеть старую цепь? Не примечали разве, как стираются некоторые звенья? Так что таким дюжим казачинам, как мы с вами, ничего не стоит ее разорвать!
– Перетереть эту цепь? – разочарованно прошептал Спыхальский. – О Матка Боска!
– Конечно, не за день и не за два, пан Мартын! Может, за полгода, а то и за год… Должно же рано или поздно железо нам поддаться!.. А иначе что делать? Сидеть за веслом до смерти? Или, может, ты придумал что получше?
Спыхальский только запыхтел.
А Роман, по-тульски «акая», быстро заговорил:
– Другого выхода у нас и вправду нету! И чем скорее начнем, тем лучше! Сегодня! Сразу! Я согласен ночь не спать – до утра буду работать! Да еще как! Самого черта перетру… А следующую ночь – Арсен, а там – ты, пан Спыхальский… Так и будем чередоваться… Ну как?
– Дело говоришь, Роман, – похвалил Арсен. – Будем работать по ночам.
– Как же нам ночью узнавать то звено, что будем перетирать? – спросил Спыхальский. – Не кошачьи глаза у нас.
– Если б эта помеха была самой трудной! – произнес Арсен. – Завяжем на соседнем звене какую-нибудь ленту – вот тебе и метка! – И оторвал от шаровар узкую каемку.
Прошло лето. Незаметно наступила осень с порывистыми северными ветрами, опостылевшей изморосью. Море стало мрачным, неприветливым. С поверхности исчезла приятная голубизна, ласкающая взор, – вместо этого все чаще возникали пенистые буруны, и тяжелые холодные брызги долетали на нижнюю палубу к гребцам.
Невольникам дали старые дырявые кафтаны и бешметы. Но они не спасали от холода и пронизывающего сырого тумана. Люди мерзли, коченели. Многих душил кашель, и гребцы беспрерывно бухыкали, надрываясь.
«Черный дракон», как и другие турецкие военные корабли, все лето и осень сновал между Стамбулом и крепостями в устьях Днепра, Днестра и Дуная. Турция вела большую войну против Москвы и Украины под Чигирином, и стотысячное войско великого визиря Ибрагима-паши требовало много боеприпасов и продовольствия. Все это доставлялось главным образом по морю – силой невольничьих рук.
Обратными рейсами везли раненых, награбленные на Украине богатства и ясырь – живой товар.
С конца лета, когда Ибрагим-паша стал терпеть поражения, «Черный дракон» перевозил потрепанные войска в Болгарию, на зимние квартиры.
Невольники не знали передышки. Капудан-ага Семестаф, желая выслужиться, каждый рейс старался сделать быстрее других кораблей, поэтому требовал от надсмотрщиков выжимать все силы из гребцов.
Абдурахман, словно в него вселился сам шайтан, бесновался как никогда. Он бегал по помосту, извергая потоки проклятий и ругательств, нещадно избивал каждого, кто хотя бы на миг уменьшал усилия или перекидывался словом с соседом. Свою прежнюю плеть он заменил таволгой с терном. Связанные в тугие пучки прутья таволги и жесткого терна, усеянного крепкими и острыми, как иголки, колючками, висели на стене его каморки. Розовая таволга, покрывавшая густыми зарослями склоны оврагов и радовавшая взор своим приятным цветом, стала для невольников ужаснейшей пыткой. Тяжелые прутья колючками рвали тело даже сквозь плотную зимнюю одежду.
Все лето Абдурахман обходил Арсена стороной, помня его разговор с Семестафом-агой.хотя и бросал на казака злобные взгляды. Но продолжалось это лишь до осени, до того самого дня, который, как думал Арсен, придет не раньше, чем через год или два.
В этот день Семестаф-ага спустился вниз к невольникам – время от времени он заглядывал во все закоулки корабля – и сказал Звенигоре:
– Белук-ага, я получил сообщение из Львова… Оказывается, там действительно есть несколько турецких купцов. Но, к сожалению, никакого Белука среди них нет. Чем это объяснить, Белук-ага?
Арсен никак не ожидал, что капитан так быстро узнает о его обмане и, застигнутый врасплох, на минуту замялся:
– Как – нет?.. Неужели он… умер?
– Э-э, нет, дело в том, что он и не умирал. Он никак не мог умереть, ибо вообще не существовал на свете, жалкий раб! Я поверил тебе, презренный, и поплатился за свое легковерье – выбросил на гонца несколько курушей, которые надеялся вернуть приумноженными. А теперь знаю, что потерял их совсем!
В это время Абдурахман стоял сзади и внимательно прислушивался к беседе. На его плоском лице проступало торжествующее злорадство.
– Странно, – сказал Арсен. – А не мог тот человек ошибиться, эфенди?
– Не думаю. Он не первый раз выполняет мои поручения.
– И все же он был обманут.
– Кем?
– Моими врагами, которые продали меня в неволю.
– Я не желаю больше тратиться на тебя, раб! С меня хватит! Ищи теперь сам пути известить кого хочешь! – резко бросил капудан-ага и, повернувшись, вышел.
В тот же день вечером Абдурахман зверски избил Арсена. Причины он и не искал. Просто считал, что настало его время. Схватив прут таволги покрепче и подлиннее, он подскочил к казаку и с размаху ударил по спине. Тонкие колючки глубоко впились в тело. Арсен вскрикнул от резкой боли, пригнулся. А удары сыпались один за другим… Таволга стала красной от крови.
Кровавые брызги покрыли одежду и руки Абдурахмана. Он с сатанинской злобой хлестал невольника. Долго ждал он этой минуты и теперь мстил и за удар, и за испытанное тогда унижение.
Воинов и Спыхальский подняли крик. Их поддержали остальные невольники. Прибежавший на шум корабельный ага оттащил Абдурахмана и с омерзением швырнул в темный угол окровавленную таволгу.
Арсен не помнил себя от боли. Вся спина была истерзана и горела огнем. Стиснув зубы, чтобы не кричать, он еле держался за рукоять весла. А отпустить его не мог: это дало бы повод Абдурахману к новым истязаниям. Спыхальский и Воинов гребли и за него.
В эту ночь была очередь Арсена перетирать цепь. Но не то чтобы работать, он даже уснуть не мог. Лежал на животе и широко открытыми глазами глядел в темноту. Роман взялся выполнить ночную часть работы Арсена, а пан Мартын, хотя и любил поспать, заснуть не мог, потрясенный свирепым нападением Абдурахмана.
– Надо что-то придумать, братья, – шептал он. – Если до зимы не вызволимся, то пропадем, ей-ей, на этой проклятой каторге, разрази ее гром! И помину не останется!.. Боюсь я за тебя, Арсен… Абдурахман, пся крев, не даст тебе житья, друг ты мой любимый… Тьфу, голова трещит от думок, а ничего толкового нет как нет!
– Да что тут надумаешь, пан Мартын? – отозвался Роман, изо всех сил перетирая цепь. – Вот сорвемся с привязи, тогда будем гадать… Немного осталось – больше половины перетерли. Вот ударить бы раз, другой, так и сегодня цепь распалась бы!
– Жди! А тем временем Абдурахман с Арсена шкуру, как старый жупан, сдерет… Да и с нас заодно!
– Ну что ж, надо его упредить! Задавить пса, прежде чем он нас загрызет!.. Лет шесть тому назад, когда отец наш, атаман Стенька Разин, заварил на Дону и на Волге кашу и стал громить боярские да помещичьи усадьбы, барский приказчик, кровавый пес, наговорил хозяину, что я парней подговариваю идти на помощь к Разину. Велел барин схватить меня и забить насмерть батогами. Но и я не лыком шит! Как только верные люди шепнули мне об этом, я с друзьями подстерег приказчика в перелеске, когда он возвращался домой, и подвесил на березе. А потом, дождавшись ночи, незаметно пробрался к помещичьему двору, под стогом сухого сена высек огонь и хорошенько раздул его… На десять верст освещал нам пожар дорогу на Дон! И на сердце веселее стало оттого, что не с пустыми руками прибудем к славному атаману Разину…
– Гм, так вот ты, оказывается, какая птица, пан Роман, – промолвил Спыхальский. – А я и не знал… Ох и везет же мне на вас, шалопутные, Перун вас покарай!.. То пана Квочку встретил, царство ему небесное, теперь вот тебя, Роман… Может, и ты, пан Арсен, такой же, как и они? А?
– Все мы из одного теста, пан Мартын, – морщась от боли, усмехнулся Звенигора. – Но ты лучше не занимай этим голову. Мы, в общем-то, все неплохие люди!..
– Га, га, га! – потихоньку засмеялся Спыхальский. – В этом я и не сомневался… Мне сейчас стало весело от мысли, что и я наберусь от вас разбойного духа своеволья. А вернусь на родную землю, в Польшу, натравлю хлопов против вельможного панства и пойду гулять по городам и весям, как Костка Наперский[114]. О пан Езус!
– Сперва дай выбраться из этой дыры, пан Мартын.
– Так-то оно так, проше пана… Вот я и думаю, к чему это рассказал нам пан Роман притчу из своей жизни? Не упредить ли и нам своего обидчика Абдурахмана и укокошить его прежде, чем он сдерет шкуру с нас? А?
– А что?! Славная мысль! – согласился Арсен. – Только дайте хоть немного очухаться. Но перетирать цепь надо как можно скорее. Время не ждет!
Долго еще они шептались в темноте. Никто не обращал на них внимания, никто не прислушивался к их шепоту. Только наверху где-то шумел ветер, завывая в снастях корабля, да словно из глубин моря доносился глухой жалобный стон. И, как эхо, отвечали ему стоны невольников, которые бредили во сне. Слышался перезвон кандалов, когда кто-нибудь переворачивался или распрямлял ноги.
На следующий день ветер усилился. Грести стало тяжелей. Корабль бросало, как на качелях.
С палубы доносились взволнованные голоса корабельных старшин. Из отдельных слов, долетавших в тесное помещение пайзенов, Арсен понял одно: приближается буря!
Он сразу же поведал об этом товарищам.
– Роман, брат, как хочешь, а цепь перервать надо сегодня! Мы с паном Мартыном будем грести одни… Остерегайся только, чтоб Абдурахман не заметил!
– Зачем же рисковать? – удивился Роман. – В бурю легче совершить то, что задумали. Да и надсмотрщика способнее будет схватить. Смотри, как кидает его, сатану! Не удержится на помосте да, глядишь, очутится как раз в моих объятиях! Тут ему и каюк!..
– Не болтать, собаки! – издали заорал Абдурахман и, подскочив к Арсену, несколько раз хлестнул плетью.
Невольники опустили головы и дружней налегли на весло.
– Ну, погоди, пся крев, – прошептал Спыхальский, – попадешься ты мне в руки!..
Весь день Арсен и Спыхальский ворочали тяжелое весло вдвоем. Роман, покачиваясь в такт с гребцами, яростно тер железные кольца. Они жгли ему руки. Тогда он плевал на раскаленный металл и снова, еще неистовее, тер.
Перед вечером «Черный дракон» словно налетел на какую-то подводную преграду. Гребцов швырнуло так, что они слетели со скамей. Сломалось несколько весел. Абдурахман распластался на помосте и долго не поднимался. Послышались крики отчаяния и страха. Кто-то начал громко молиться.
Роман не держался за весло, и его отбросило сильнее других. Он упал со скамьи и, выставив руки вперед, чтобы не удариться головой о дубовую перегородку, покатился в носовую часть судна. Сильно ожгло ноги, – невидимая сила сдирала кандалы вместе с кожей. В тот же миг вскрикнул от боли Спыхальский. Перекрывая неимоверный шум и гвалт, его густой голос, казалось, заглушил и стоны невольников, и треск ломающихся весел, и рев бури.
Никто не понял, что случилось. Медленно поднимались невольники, охая и потирая бока. Абдурахман позеленел от страха, бледными губами шептал молитву.
И тут все вдруг ощутили, что корабль не так качает, как раньше.
– Братья, тонем! – испуганно закричал кто-то.
– Езус-Мария! – выдохнул Спыхальский.
Вновь поднялся неистовый крик. Абдурахман бросился к лестнице и быстро полез вверх. Вскоре он вернулся с корабельным агой.
– Тихо! – гаркнул ага. – Чего разорались, бешеные ослы? Корабль не тонет! Слава Аллаху, капудан-ага Семестаф – да продлятся его годы – мастерски ввел его в тихую бухту, и мы здесь переждем бурю. Разобрать весла – и всем за работу! Надо отвести судно в безопасное место, там заночуем.
Шум улегся. Сломанные весла выбросили. Невольники принялись за работу. Никто на них теперь не кричал, никто не избивал: всех подгоняло желание спастись от смерти. Даже Абдурахман вроде притих и только исподлобья зло поглядывал на гребцов.
Снова ударил барабан, однако его глухие звуки уже не вызывали у невольников ненависти и отвращения, а казались предвестниками спасения.
Арсен и Спыхальский тоже с силой налегли на весло. Собственно, тянул его один Спыхальский, – стонал, а тянул, чтобы не выбиться из размеренного ритма и не отстать от других. Арсен помогал ему очень слабо: в изувеченной спине каждое движение отдавалось такой болью, будто на обнаженные, кровоточащие мышцы бросали горячую золу.
Роман возился в своем углу с цепью.
Вдруг он тихонько вскрикнул:
– Братья, готово! – От радости голос его дрожал. – Гляньте, цепь порвана! Недаром мне ноги едва не оторвало… Такой удар был!
Спыхальский от радости подскочил на скамье:
– Ха, холера ясная! Дождались! Наконец-то!
– Тс-с-с! Спокойно, панове-братья, – прошептал Арсен одними губами. – Роман, берись за весло! Ни словом, ни жестом нельзя выдать себя! Сейчас надо быть особенно осторожными… Поговорим ночью!..
Не веря самому себе, Роман дрожащими пальцами еще раз ощупал разорванное звено цепи и взялся за весло.
За бортом корабля бесновался северный ветер.
«Черный дракон», почти не различимый в ночной темноте, слегка покачивался на волнах небольшой тихой бухты, окаймленной с суши высокими холмами.
Когда бросили якорь, капудан-ага Семестаф разрешил уставшим морякам отдыхать, а сам, оставив на палубе двух вахтенных, опустился в своей каюте на колени и зашептал:
– О Аллах! Всемогущий и всемилостивейший Аллах! Ты один даровал моим рукам твердость, а сердцу – мужество! Благодарю тебя!.. Я спас корабль падишаха, а с ним – свою жизнь и честь. Пусть славится имя твое до самого воскресения мертвых! Пусть власть твоя распространится на все земли неверных!
Поднявшись, он разделся, задул светильник и лег на узкую койку. У него отлегло от сердца: смелым маневром войдя в знакомую бухту, он спас судно и сам избежал верной гибели. Теперь можно спокойно поспать!
Грозно ревела буря за каменистой косой, отгородившей бухту от моря, и мысль о том, что могло произойти с «Черным драконом», останься он среди разбушевавшейся стихии, отгоняла сон, будоражила душу. Припомнилось, как судно, входя в бухту, врезалось в песчаную мель и чуть не опрокинулось. Он сам едва удержался на капитанском мостике, схватившись за поручни… Но, слава Аллаху, пронесло! Теперь корабль в безопасности! Дня за два буря утихнет – и снова можно будет выйти в море.
Под шум ветра и течение собственных мыслей капудан-ага незаметно заснул.
Казалось, весь корабль был погружен в сон. Часовые – на корме и на носу судна – натянули поглубже башлыки, плотно закутались в длинные накидки и, примостившись в защищенных от ветра местах, спокойно дремали. В тесных и душных каютах храпели моряки. На нижней палубе время от времени позвякивали во сне кандалами невольники.
Не спали только Звенигора, Воинов и Спыхальский. Молча лежали впотьмах, выжидая, пока на корабле все заснут.
Протяжный свист ветра и глухой рокот бушующего моря благоприятствовали их замыслам.
Около полуночи Роман осторожно вытянул из кандалов свободный конец разорванной цепи. Потом помог товарищам. Теперь они были почти свободны! Правда, оставались кандалы на ногах и находились друзья все еще на корабле, но это уже не так страшило.
Превозмогая боль, терзавшую спину, Арсен первым поднялся с ненавистной скамьи, тихо подошел к каморке, где спал Абдурахман. Легонько нажал плечом на дверь. Она приоткрылась. Из каморки донесся могучий храп надсмотрщика.
– Погоди, Арсен! Дай-ка мне! – прошептал Спыхальский и протиснулся в каморку. Вытянул в темноте свои длинные сильные руки и нащупал постель Абдурахмана. – Пся крев! Добрался-таки я до тебя!..
Почувствовав на шее грубые пальцы, надсмотрщик проснулся и испуганно вскрикнул. Но Спыхальский зажал ему рот огромной ладонью.
– Арсен, растолкуй антихристу, что к чему. Скажи, что сожалеем, не имея возможности высечь как следует таволгой, холера б его забрала!
– Кончай скорей, пан Мартын! – прошептал Арсен. – Некогда!
Абдурахман так и не понял, что произошло. Правая рука Спыхальского сжала ему горло, как клещами. Он метался недолго и вскоре затих.
– Один готов! – коротко оповестил Спыхальский и, вытирая руку о штаны, с отвращением сплюнул.
Тем временем Роман разбудил всех невольников:
– Тихо, братцы! Вытаскивайте цепь. Сейчас закончится наша неволя!
Невольники быстро вытащили из кандалов толстую длинную цепь, которая держала их возле весел на привязи. Освобождаясь от нее, люди тут же вскакивали со скамей, натыкались в темноте друг на друга, гремели кандалами.
– Да тише вы, черти! – прикрикнул приглушенно Арсен. – Стража услышит!..
Невольники застыли на своих местах. Спыхальский тем временем нашел в карманах Абдурахмана кресало и трут, высек огонь, зажег светильник. Тускло-желтый свет обозначил в темноте напряженные, окаменевшие лица гребцов.
Арсен выступил вперед:
– Братья! Настал час, когда мы сможем освободиться! Берег – рукой подать! Доберемся вплавь… Осталось одно – снять часовых на верхней палубе. Если удастся это без шума, мы спасены! На берегу собьем кандалы – и кто куда! Там уже каждый – хозяин своей судьбы… А сейчас – чтобы тихо!.. Мы с друзьями снимем часовых. Нам нужен еще один крепкий парень в помощь. Кто желает?
– Я, брат Звенигора, – послышался голос скормы, и в тусклом свете медленно поднялась высоченная фигура.
– Кто ты, человече? Откуда меня знаешь? – удивленно спросил Арсен.
– Грива я. Помнишь семибашенный замок в Стамбуле?
Ну, как такое не помнить! Арсен обрадовался, что с ними будет еще один дюжий и храбрый казак, на которого в тяжелую минуту можно положиться. В семибашенном замке, когда турки и потурнаки вербовали среди невольников наймитов-изменников для помощи турецкому войску в его походе на Украину, Грива дал гневную и резкую отповедь отступнику Свириду Многогрешному. Такой в беде не подведет! Да и силушки ему не занимать!
– Иди сюда, брат! Почему же ты не отозвался раньше?
– Не хотел тебя выдать проклятому Абдурахману неосторожным словом. Да и сидел далеко, не с руки было, – прогудел Грива, придерживая кандалы и пригибаясь, ибо головой доставал до потолка.
Совещались недолго. Возбужденные невольники столпились у лестниц, ожидая сигнала.
Звенигора, Спыхальский, Воинов и Грива, крепко натянув кандалы, чтобы не звенели, тихо поднялись по ступеням на верхнюю палубу. Было темно хоть глаз коли. Ветер свистел в снастях и сыпал в лицо колючими дождевыми каплями. Справа грозно шумело море, слева – едва вырисовывались неясные очертания высокого берега.
Постояли немного, давая глазам привыкнуть к темноте. Вскоре Арсен с Гривой заметили на носу темную фигуру часового и стали медленно подкрадываться к нему.
Спыхальский и Роман направились на корму.
Часовой дремал и не слышал, как к нему приблизились двое. Высоко занес кулачище Грива, что есть силы ударил турка по голове, тот тяжело осел на палубу.
Арсен быстро снял с него ятаган, саблю, выхватил из-за пояса пистолет. Потом, стянув одежду и завязав ее в тугой узел, беглецы сбросили янычара в воду. Теперь осталось дождаться Романа и Спыхальского. Где же они?
Но вот из-за палубной надстройки вынырнули две тени. Спыхальский тяжело дышал. Узнав своих, вытянул вперед шею и по-заговорщически, как великую тайну, сообщил:
– Еще один!
Все поняли, что имел в виду поляк. Арсен молча пожал ему руку выше локтя. Сказал:
– Теперь – добираться до берега! Зовите людей! Да без шума. Не разбудить бы кого!
Роман метнулся на нижнюю палубу… Вскоре один за другим оттуда начали подниматься невольники. Быстро спускались по якорной цепи в воду и исчезали в непроглядной тьме.
Арсен с Романом и Спыхальский сошли с корабля последними. Холодная соленая вода как огнем обожгла Арсену спину. Кандалы на ногах тянули вниз. «Не все доплывут! Кто плохо плавает, потонет!» – мелькнула мысль. Но он ее сразу же отогнал, – надо было позаботиться о себе, чтобы самому удержаться на поверхности и доплыть до берега. Каждый взмах руки причинял нестерпимую боль. К тому же соленая вода разъедала раны, хоть криком кричи… Но Арсен только сильнее сжимал зубы и широко загребал обеими руками.
Наконец почувствовал, как кандалы коснулись дна. Проплыл еще немного и вздохнул облегченно. Под ногами – галька и зернистый песок.
Выбрался на крутой обрывистый берег и упал в изнеможении. Несколько минут лежал переводя дух.
Когда беглецы немного отдохнули и разобрались по трое, как сидели на скамьях, оказалось, что шестерых нет.
– Ждать больше нельзя, – решил Арсен. – Если утонули, то помочь уже не сможем. А если где дальше вышли на берег и сами избрали путь, то пожелаем им удачи во всем!.. Да и мы, друзья, должны сейчас расстаться. Идти по чужой земле всем скопом опасно. Судя по всему, мы находимся в Болгарии, так как до Турции по времени не могли доплыть. Теперь каждый пускай сам выбирает себе удобный для него путь! По одному, по двое, по трое разойдемся в разных направлениях, а там – ищи ветра в поле! Правильно я говорю?
– Да, да, правильно!.. – согласились все и, не теряя времени, начали небольшими группами разбредаться по побережью.
С Арсеном пошли Роман, Спыхальский и Грива. Мокрые, замерзшие, взобрались они на поросший густым кустарником холм и быстро, насколько позволяли кандалы, начали удаляться от моря. Его глухой тяжелый шум постепенно уменьшался, стихал и вскоре совсем пропал…
Светало. Из-за низкого небосвода поднимался пасмурный осенний день. Беглецы камнями сбили с ног кандалы, отжали мокрую одежду. Арсен надел кафтан и шаровары убитого часового, за пояс заткнул ятаган и пистолет, который, к сожалению, не мог стрелять, так как порох подмок, сбоку прицепил саблю. Ятаган был такой острый, что Спыхальский побрил им Арсену голову, подровнял бороду и усы, и казак стал походить на настоящего турка. Несмотря на жгучую боль, – раны на спине были разъедены солью и кровоточили, – Арсен не разрешил ни себе, ни друзьям долго отдыхать.
– Вставайте, шайтановы дети! – весело подморгнул товарищам. – Вперед! Вперед! Наше спасение – длинные ноги!
В первом же небольшом селении, примостившемся в глубокой балке между пологими склонами гор, они убедились, что действительно попали в Болгарию.
Чтобы не вызывать подозрения у любопытных балканджиев[115] своим одеянием и видом, Роман, Спыхальский и Грива выдавали себя за невольников, а Арсен – за янычара, который их конвоирует. Невольники, понурив головы, медленно плелись по раскисшей дороге, и, казалось, им все было безразлично. Опущенные плечи, безвольно повисшие руки, грязные заросшие лица, лохмотья, едва прикрывавшие изможденные тела, – все вызывало у добросердечных балканджиев сочувствие, и они выносили горемыкам хлеб, кислое молоко, овечий сыр и сушеный виноград.
Но как только село оставалось позади, беглецы убыстряли шаг.
За два первых дня они прошли далеко в глубь страны. Затем круто повернули на север, где синели высокие горы Старой Планины. Арсен вел товарищей в Чернаводу, надеясь встретить там Младена и Златку.
Златка! При одном только воспоминании о девушке сердце казака начинало стучать чаще, словно готовясь вырваться из груди и лететь на поиски любимой. Арсен торопился как мог. Несмотря на то, что вся спина его была покрыта ранами и каждый шаг давался ценой больших усилий, он непрерывно подгонял товарищей. И чем ярче, четче на фоне пасмурного осеннего неба вырисовывались величественные горы Старой Планины, чем ближе становился гайдуцкий край, тем сильнее Арсен спешил и волновался. Как бы не схватили их на оставшемся пути янычары, которых видимо-невидимо прибыло на постой в болгарские села и городки после неудачного похода на Украину. Сумеют ли беглецы разыскать отряд Младена, разгромленный в том несчастливом бою?.. Наконец, не давала покоя мысль о том, удалось ли Златке и Драгану найти Младена и Анку? Не попали ли они в руки янычар Сафар-бея или спахиев Гамида?
Шли большей частью кружным путем, изредка спрашивая дорогу у пастухов. Пересеченная отрогами Старо-Планинского хребта, глубокими оврагами и лесами, безлюдная местность надежно скрывала их от постороннего взгляда. В села заходили только тогда, когда донимал голод.
Перебравшись через бурливую Луду-Камчию, вошли в густой буковый лес. Черный и мрачный, без листьев, он навевал глухую тоску. С блестящих мокрых ветвей беспрерывно падали тяжелые холодные капли. Шуршала под ногами опавшая листва.
Дорога круто поднималась вверх.
Вечерело.
Где-то впереди, за густыми зарослями, глухо шумел водопад. Усталые, голодные, беглецы ускорили шаг. Надо было искать для ночлега место посуше.
Неутомимый высоченный Грива осторожно раздвинул мокрые ветви кустов и замер, приложив палец к губам:
– Тс-с-с!
– Бога ради, что еще там? – спросил выбившийся из сил Спыхальский. Усы его обвисли, и на их кончиках поблескивали капли воды.
– Хижина! И в ней кто-то есть… Видите – из трубы дымок вьется…
Беглецы остановились, выглянули из-за кустов.
Перед ними открылась большая, сбегающая книзу поляна, протянувшаяся вдоль обрывистого склона. Посреди поляны, прижавшись одной стеной к скале, стояла деревянная хижина. Дальше за нею шумел небольшой водопад.
Вокруг – ни души. Только сизый дымок над сплетенной из лозы и обмазанной глиной трубы указывал, что в хижине кто-то живет.
Друзья переглянулись.
– Обойдем или зайдем? – спросил Арсен.
Все промолчали. Но потом Роман сказал:
– Мы очень устали. Перемерзли… Нам тяжело видеть твои муки, Арсен! Тебе нужен знахарь, который залечил бы твои раны. Мы все видим, как ты теряешь силы… Думаю, нам не повредит, если зайдем в эту хижину, погреемся, отдохнем. Нас четверо. Кто нас может обидеть?
– Я тоже так думаю. Здесь, наверное, живут пастухи или лесники. Не янычары же, чтоб им пусто было! – поддержал Романа Спыхальский. – К тому же у каждого из нас добрая дубина в руках. А у Арсена – ятаган… Кого же нам бояться, панство?
– Тогда пошли, – согласился Арсен.
Они вышли из леса и стали медленно приближаться к хижине. Арсену показалось, что в маленьком оконце, затянутом прозрачным бараньим пузырем, мелькнула неясная тень. Кто-то их уже заметил? Но навстречу никто не вышел. Грубо сбитая из тесаных досок дверь была плотно прикрыта. Казак приоткрыл ее, заглянул внутрь:
– Здравейте, люди добрые! Есть ли здесь кто?
Ответа не последовало.
Арсен открыл дверь шире, и все четверо вошли в хижину. Это была довольно большая комната, в которой, без всяких сомнений, только что были люди. На широкой лавке, у стены, лежали два кожуха из овчины. На столе стояла большая глиняная миска, полная горячей чорбы. Возле миски – две деревянные ложки. Хлеб.
В углу комнаты печь с лежанкой из дикого камня. В ней весело пылали сухие буковые дрова. От огня по стенам плясали красноватые отсветы и веяло теплом.
– Гм, сдается, мы здесь непрошеные гости, – сказал Грива. – По всему видно, что хозяева заметили нас и поспешили спрятаться. Куда? Во всяком случае, в дверь навстречу нам они не выходили!
– Но здесь имеется еще една дверь, проше пана, – указал Спыхальский на темную деревянную стену, перегораживающую хижину пополам. – Разрази меня Перун, если за ней не стоит по крайней мере один из тех, кто собирался хлебать эту ароматную чорбу, которая так и щекочет мне ноздри своим душком, холера ясная!
С этими словами пан Мартын толкнул еле заметную в полутьме дверцу, и удивленные беглецы увидели во второй половине хижины несколько овец, безмятежно жующих сухое лесное сено, и высокого старого горца.
– Здравствуй, пан хозяин! – поздоровался удивленный не меньше других Спыхальский.
– Здравейте, – ответил балканджий, входя в комнату. Затем мрачно спросил: – Кто вы такие?
Арсен выступил вперед:
– Извини, друг, что мы вошли без спроса в твой дом. Но не спрашивай, кто мы. А если ты добрый человек, то прими нас в своей теплой хижине – позволь переночевать!
Балканджий пристально осмотрел янычарскую одежду Звенигоры и, нахмурив седые брови, показал рукой на лавку:
– Садитесь. Если голодны, прошу отведать моей еды.
– Спасибо, – поблагодарил Арсен. – Только я вижу, вас двое собиралось ужинать. Понравится ли тому, второму, что мы без его согласия съедим его порцию чорбы?
– Никого, кроме меня, в хижине нет, незнакомец, – ответил старик. – А вторую ложку, как велит обычай, я положил для того, кто в пути.
«Гм, хитрый старик, выкрутился, – подумал казак. – Однако меня не проведешь! Не на такого напал!.. А зачем тогда два кожуха постелены на лавке! Тоже для гостя?»
Балканджий подал еще ложки, и изголодавшиеся беглецы с жадностью набросились на горячую похлебку. Молчаливый хозяин хижины не садился к столу. Подбросил в печку несколько сухих поленьев, принес охапку ароматного сена и, настелив его в углу возле печки, вышел из хижины.
– Не нравится мне его замкнутость, – тихо произнес Роман. – Отмалчивается и зыркает исподлобья, окаянный лесовик! Не лучше ли нам удрать отсюда, пока он не привел янычар?
Однако его никто не поддержал. Спыхальский после сытной горячей еды разомлел и осоловевшими глазами поглядывал на мягкую душистую постель. Арсен совсем обессилел. Спина, покрытая язвами, зудела. Его била лихорадка. Гриве, видно, тоже не хотелось уходить из теплого дома в мокрый осенний лес.
– Ладно, остаемся. Ложитесь, друзья, спать, а я подежурю до полуночи, – сдался Роман. – Потом разбужу пана Мартына.
Все улеглись на сене вповалку. Спыхальский и Грива мгновенно уснули. Арсен долго метался в горячке, бредил, но наконец заснул и он. Только Роман отчаянно боролся со сном. Когда вошел хозяин и, задув свечку, лег на лавку, дончак ущипнул себя за ухо и широко открыл глаза. Начал прислушиваться к ночным шорохам, вглядываться в темноту. Припоминал разные истории из своей жизни… Потом дыхание его стало ровнее, веки против воли сомкнулись, и незаметно для себя он погрузился в забытье.
Первым проснулся от резкой боли в лопатках Арсен. С тех пор как его избил Абдурахман, он спал лишь ничком, на животе. Поэтому сразу почувствовал, как кто-то уселся на спину, заломил руки назад и стал вязать. От его крика проснулись все.
В хижине было светло: на столе горела свеча. Несколько мрачных незнакомцев стояли над беглецами, держа в руках пистолеты. Другие связывали руки.
Поняв, что они попали в западню, беглецы попробовали дать отпор. Грива вырвал руки и шарахнул кулаком в грудь нападавшего, но сильный удар пистолетом по голове уложил его. Досталось и Арсену с Романом. Один Спыхальский, не очнувшись как следует ото сна, заметался, извергая целый поток ругательств, лишь после того, как его руки были крепко стянуты ремнями из сыромятины.
Когда все закончилось и слышалось только тяжелое сопение связанных беглецов и их противников, один из напавших толкнул Арсена ногою в бок:
– Ну, ты, янычар, вставай! Рассказывай, какой шайтан занес тебя сюда! Да выкладывай все как на духу, собака! Не вздумай брехать!
– Да кто вы такие, черт вас побери? Янычары или гайдуки? – возмущенно спросил Арсен, предполагая, что перед ними не янычары, а, скорее, вольные хозяева гор. – Почему накинулись на нас, как псы? А ты, хозяин, хорош, потерял совесть и честь! Принял, накормил – и сам же выдал этим башибузукам?
Старый балканджий, сверля Арсена горящим взглядом, ответил:
– Никто вас сюда не приглашал! Вы сами ворвались, как ворюги! И не очень-то кричи тут, бездельник! Отвечай, пока тебя по-хорошему спрашивают! Откуда здесь появились? Кто прислал?
– Никто нас не присылал. Мы сами пришли.
– Кто вы такие? Янычары?
– С чего вы это взяли?
– Не выкручивайся, видим по шкуре!
Арсен взглянул на свою одежду, усмехнулся. Действительно, он мог вызвать подозрение у гайдуков, если это вправду они. Хотя его одежда была забрызгана грязью, сильно измята, но сохраняла еще признаки янычарского наряда.
– Такую шкуру можно и скинуть!
– Это тебя не спасет, янычар!
– Как сказать, а то и спасет… Развяжите мне руки!..
Хозяин хижины посмотрел на стройного молодого парня, который начинал допрос:
– Развязать, Коста?
Тот утвердительно покачал головой.
Сопя, старик нагнулся и перерезал ножом веревку. Расправив руки, Арсен не спеша снял янычарский бешмет. Потом взялся за сорочку. Потянул – и почувствовал острую боль по всей спине. Сорочка присохла, вросла в глубокие язвы. Стиснув зубы, изо всех сил рванул ее через голову и, скомкав, кинул в угол. Повернулся спиной к свету:
– Глядите!
В хижине стало совсем тихо. Слышалось лишь потрескивание свечи.
– О леле! – воскликнул Коста. – Что это у тебя, человече? Вся спина в язвах, в крови!
Вместо ответа Арсен, перемогая боль, спросил:
– Теперь говорите, кто вы?
– Мы – гайдуки!
Арсен с трудом присел на лавку. Даже дикая боль не помешала ему облегченно вздохнуть.
– Я так и думал… Проведите нас к воеводе Младену!
Коста переглянулся с товарищами.
– Ты, незнакомец, знаешь воеводу?
– Да.
– Кто ты и твои товарищи?
– Мы невольники. Бежали с каторги…
– Руснаки?
– Да.
– Гм… Вот так притча! – почесал затылок Коста. Видно было, что он смущен и не знает, как поступить. – До воеводы Младена далеко… Да и не имею права вести вас туда, чужеземцы… Разве вот что… Проведу я вас к Драгану, а он уже пусть решает, что с вами делать. Не так ли, друзья?
Гайдуки в знак согласия закивали головами:
– Да, да.
– К Драгану? Так это же мой друг! – воскликнул Арсен, стараясь подняться. – Ведите нас быстрее к нему!
Однако силы, наконец, изменили ему. Голова закружилась, и он, весь окровавленный, повалился на пол. К нему кинулись Роман и Спыхальский.
– Сто дзяблов! Довели, доконали человека! – ворчал пан Мартын. – Лайдаки!