Луна, как и раньше, все так же неистовствовала в своем холодном мерцающем сиянии, только небосклон стал прозрачнее, словно где-то там, за дальней далью этого ночного галактического лепестка, оно уже переплавлялось в ранние, пока что несмелые лучи солнца.

Мороз усиливался, и еще недавно такой мягкий, влажный снег теперь поскрипывал под ногами сухой жесткой крупой. Также предательски он будет поскрипывать и под их телами, когда придется ползти.

Пригибаясь, перебегая от валуна к валуну, вся группа вслед за Беркутом спустилась на лед по левому берегу косы, со стороны плавней, и начала все дальше уходить вниз по реке.

– Там что, немцев нет? – показал Кремнев рукой на темневшие заросли камыша.

– На болоте им не сидится. Немецкие посты могут быть чуть ниже, вон за той кручей, – тихо ответил капитан, не оглядываясь и не останавливаясь. Лейтенант шел за ним след в след, как по минному полю.

– Черт возьми, знали бы мы… А так держались средины реки и заползли уже с той стороны косы. Хорошо еще, что коса высокая, сразу заметно.

– Дистанцию! Лед потрескивает, – предупредил Беркут. – Лейтенант, дальше веди ты.

– Группа, бегом, – была передана по цепочке команда, как только Кремнев взял на себя роль проводника.

Это был отчаянный бросок. Кто-то там, в середине цепочки, громыхал сапогами так, что, казалось, должны были подняться по тревоге все прибрежные гарнизоны в радиусе пяти километров. Но все же эту, более затемненную, «приплавневую» часть реки они прошли на удивление быстро и спокойно.

А залегли они, когда до первого погибшего оставалось метров двадцать и тело его уже четко выделялось серым холмиком чуть в стороне от лунной дорожки.

«Усилился мороз, немецкие посты попрятались и попросту прозевали нас, – попытался объяснить это фронтовое чудо Андрей. – Иначе при таком “протопе” они бы нас перестреляли».

– Рюкзак мы оттащили. Метров на двадцать левее. Снегом притрусили, – вполголоса объяснил Кремнев, когда Беркут замер рядом с телом разведчика. – Чтобы немцы не сразу обнаружили. А пулемет бил с правого берега.

Он уже не отползал, а короткими перекатами начал забирать влево. Еще кто-то из бойцов отделился от цепочки и пополз ему наперехват.

– Так мы что, за телами?! – подполз к Беркуту Мальчевский.

– И за телами тоже.

– Тогда меня какого черта позвали?! – он спросил это так, словно настроен был тут же махнуть на них всех рукой и вернуться на косу.

– Не понял?

– Нашли могильщика! Я-то думал, что ворвемся германцу в казарму, и в ножи его.

– До ножей дело тоже дойдет, – заверил его Беркут. – Но чуть попозже, а пока делай, что приказано.

– Да здесь и без меня справятся, товарищ капитан. На берегу, вон, полно немчуры. Поэтому вы покопайтесь тут, а я в гости к ним схожу…

Беркут улыбнулся. Этот парень все больше и больше нравился ему, и капитан мог лишь сожалеть, что не встретил Мальчевского где-нибудь в лесу под Подольском. В «группе Беркута» он пришелся бы очень кстати. А еще мелькнула мысль: «Если уцелеем, нужно будет вырвать его из стрелковой роты и взять с собой за линию фронта».

– Подожди, может быть, сходим вместе, – сказал он Мальчевскому.

– Чтобы, значится, в два ножа, попугайчиков этих нидерландских с веток снимать? Приемлю, комендант, по-архиерейски приемлю.

В это время подполз солдат, которого прихватил лейтенант Глодов.

– Что, этого тащить? – деловито поинтересовался он, показывая на убитого.

– Нет, кардинал эфиопский, вон того! – прошипел Мальчевский. – Тащи, кого дают. – И вдруг совершенно иным, встревоженным голосом добавил: – Только ты его так, аккуратненько. Голову смотри не порань.

– Да мертвый он.

– Хоть и мертвый, а все ж таки своя живая душа. Зато потом, если придется, я тебя тоже… нежненько тащить буду, – по-вороньи ворковал младший сержант, помогая приумолкшему бойцу протянуть несколько первых метров.

Уже уползая, Беркут все время прислушивался, прикидывая: вот Глодов и солдат уже у края косы, вот заползают в залив между косой и плавнями… Теперь, кажется, все уже на косе!..

– Шепотульки, шепотульки, шепотулечки мои… – тяжело сопел-напевал Мальчевский, все время нагоняя капитана и бодая его головой в сапог. – Крохотульки, крохотульки, крохотулечки мои…

– Эй ты, – не выдержал Кремнев, переворачиваясь на бок. – Ты еще поднимись и строевую затяни.

– Сохранять молчание! – вполголоса, но властно прикрикнул Беркут, уже как бы на обоих.

Во всех четырех вылазках, в которые Мальчевский ходил вместе с ним, он напевал только эту свою дурацкую песенку. И сначала капитана это тоже слегка раздражало. Но он щадил младшего сержанта: может, страх забивает, а может, своеобразный заговор от пули. Поди знай!

Лейтенант неожиданно приостановил движение и чуть приподнял руку. Беркут и Мальчевский почти одновременно ринулись к нему, только Арзамасцев остался чуть-чуть позади. В последнее время ефрейтор и на вылазки ходил неохотно, и в бою старался быть поближе к каменоломням, или же стремился поскорее заползти под ближайший каменный козырек. Что-то происходило с ним – Андрей это заметил.

– Не понял, – еле слышно произнес капитан, оказавшись плечом к плечу с разведчиком. – Что случилось?

Впереди, прямо по курсу, чернела вмерзшая в лед колода, а рядом с ней – еще какая-то коряга. Но Кремнева остановило не это.

– Так ведь и я тоже ничего не пойму. Откуда тут второй взялся? Их, вон, двое лежит, – ошарашенно как-то нашептывал лейтенант.

– А должно быть? – деловито поинтересовался Мальчевский, успевший подползти к разведчику справа.

– Один. Тот, что первым пал, остался метрах в пятидесяти от него.

– Ну, остался. Потом подполз… – деловито объяснил Мальчевский.

– Убитым остался, – раздраженно уточнил Кремнев.

– Все равно подполз. Вдвоем и убитому веселее. Покурить можно.

– А, капитан, что скажешь? – повернулся разведчик лицом к Беркуту. Балагурство Мальчевского явно раздражало его.

– То же самое: что их там двое лежит.

– Но ведь не должно. И на засаду не похоже.

Луна померкла. Над рекой сгущался фиолетово-синий ночной туман. Тем не менее на оголенном, продуваемом ветром просвете довольно широкой в этой месте реки четко очерчивались два темных силуэта. Приподнявшись на локтях, Беркут убедился в этом.

– Может, действительно один оказался раненым и подполз?

– Говорю же: исключено, – резко ответил Кремнев. Он знал, что Беркуту хорошо известен святой закон разведчиков: ни в коем случае не оставлять на территории врага ни живых, ни мертвых. Ну, мертвых в их ситуации еще объяснимо: рация, радист, особое задание. Но чтобы раненого!.. – Не то пущу себе пулю в лоб.

– Лучше в рот. Белогвардейцы все так стрелялись, – с той же невозмутимой убедительностью посоветовал Мальчевский. – Интеллигентно получалось и красиво, как в кино.

И, не дожидаясь «благодарности» лейтенанта за своевременный совет, начал уползать вправо, как бы обходя лежащих.

– Может, прямо сейчас и продемонстрируешь, младший сержант? – вслед ему прошипел Глодов.

– Там что, село? – спросил Беркут, не обращая внимания на этот своеобразный обмен вежливостями. Невдалеке, прямо напротив них, чернело какое-то строение. Чуть ниже по течению угадывалась крыша еще одного.

– Вроде хутора. Здесь они нас и прихватили. Пока прошли – двоих потеряли. Весь этот берег переполошили.

– А тот? – кивнул влево.

– Тот, слава богу, молчал.

Еще какое-то время они внимательно всматривались в два холмика, лежащие метрах в двадцати от них. Луна постепенно угасала, и силуэты расплывались, угрожая вот-вот раствориться. Тем временем Мальчевский все забирал и забирал вправо, держась поближе к торосам и снежным барханам.

Но теперь он двигался совершенно неслышно.

– Оставайся, прикроешь, – прошептал Кремнев, уползая влево; они с капитаном как-то незаметно перешли на «ты». – Я по-святому.

– Немцы? – только сейчас услышал Беркут чуть позади сопение Арзамасцева.

– Будь готов прикрыть, – ответил он, доставая пистолет из сдвинутой за спину кобуры.

И тоже начал подползать к убитым, забирая чуть влево.

– Братки… – сначала Андрей решил, что это ему послышалось. Но тот, что лежал слева, неожиданно чуть шевельнулся и снова, уже громче роздалось: – Братки, вы? Братки! Стой, стреляю…

– Свои, – довольно громко отозвался капитан, понимая, что первая очередь достанется ему. – Потерпи.

В ту же минуту Кремнев и Мальчевский почти одновременно поднялись и бросились к раненому. Обрадованный и удивленный, Беркут тоже начал подбираться уже на четвереньках, чтобы побыстрее, но при этом все время посматривал на берег: как бы он тоже «не ожил».

– Мишка! Коннов, браток! Куда тебя?! – встревоженно и в то же время с нежностью хлопотал возле бойца Кремнев, ощупывая его и оттаскивая подальше от убитого. – Как же так? Мы ведь решили… Возьми мою шапку.

– Нельзя. В затылок меня… Ранен я, так получается…

– В голову? – прилег рядом с Конновым Беркут. – В голову тебя? Больно?

Эти, прошедшие через два года кровавой войны, потерявшие десятки друзей и сотни однополчан, офицеры вдруг начали вести себя, подобно насмерть перепуганным подросткам, впервые увидевшим человека, оказавшегося на грани жизни и смерти.

– Чесанула. По черепу прошла, – шептал Коннов. – Вы меня снова на живот. На живот переверните, – подсказывал он. – Крови что-то… многовато…

– Что ж ты вещмешок-то не бросил, чудак? – обрадованно шептал Кремнев, послушно переворачивая бойца на живот и утаскивая за собой, поближе к левому берегу. – Сейчас перевяжу, сейчас. Под берег, в тень…

– Я слышал, как немцы переговаривались, – с трудом объяснял Коннов. – Хотели к нам… Но, может, решили, что утром.

– Значит, мы в любом случае вовремя, – заметил Беркут. – Сейчас там тоже какое-то движение. Поднялись, лейтенант, перебежками…

Они подхватили Коннова под руки, а капитан схватил еще и рюкзак, и короткими перебежками начали отходить назад, к косе, но в то же время все ближе подбираясь к левому берегу. Вслед за ними, с телом и рюкзаком убитого, отходили Мальчевский и Арзамасцев. И спасло группу, наверное, только то, что лейтенант вовремя вспомнил о тени под берегом. Немцы, привыкшие к громким командам и подбадриванию солдат выкриками, теперь появились на берегу скрытно, без единого звука. Черные силуэты скользнули по склону, на какое-то время исчезли в тени деревьев и вновь появились уже на залитом лунным сиянием льду.

– Не стрелять, – предупредил своих капитан.

Оказавшись в тени берега, бойцы замерли. Немцев было человек десять. Они шли цепью, но именно в том направлении, где еще недавно лежали разведчики.

– На корягу клюнули, – прошептал Кремнев.

Капитан присмотрелся. Да, такую корягу легко принять за лежащего человека.

Арзамасцев и Мальчевский снова зашевелились, подползая поближе к офицерам. Но их-то возня и насторожила немцев. Они остановились, поприседали, чтобы не залегать на льду. Но кто-то из тех вермахтовцев, что остались на косогоре, вдруг крикнул:

– Они почти у берега! Это партизаны!

– Оставайтесь здесь. Я отвлеку их, – вполголоса обронил Беркут и, поднявшись, побежал по пологому склону берега назад, чтобы оказаться напротив цепи немцев. А когда вспыхнули сразу три фонарика, и лучи их поползли к коряге, Андрей ударил по немцам длинной очередью, выскочил на гребень берега, присел и опять выдал себя стрельбой.

Он отходил к ближайшей рощице, и немцы, поняв, что то, что лежит на льду, всего лишь бревно, бросились ему наперерез, очевидно, удивляясь, почему партизан не убирается с кромки берега.

Воспользовавшись этим, остальные бойцы начали отступать по оврагу в сторону косы, все удаляясь и удаляясь от преследователей. Однако видеть этого капитан уже не мог. Чтобы основательно приковать немцев к себе, после одной из очередей, он громко, как тяжелораненый, закричал и свалился прямо на гребень склона. Упал он лицом вниз, чтобы можно было видеть врагов, и тотчас же достал гранату, выложил запасной магазин автомата…

Пули все вспарывали и вспарывали склон почти рядом с Андреем, но больше он не шевелился. Немцы поднялись со льда и начали медленно, осторожно приближаться к нему, чтобы убедиться, что партизан мертв. Но когда они уже почти подошли к берегу, капитан приподнялся и, опершись на левую реку, изо всей силы метнул гранату, а потом сразу же взялся за автомат.

Только двоим гитлеровцам удалось выбраться из ледяного месива на твердый лед, и Беркут видел, как они уползали, стараясь спастись от ледяных щупалец все расширяющейся полыньи. Однако эти двое его уже не интересовали.

С последними выстрелами луна угасла, словно тоже потеряла всякий интерес к тому, что происходило между заснеженными берегами реки. Лишь голоса убегающих немцев оглашали всю округу, словно волчье вытье. Прислушиваясь к нему, Беркут очень сожалел, что не может заставить точно так же орать: «Тревога! Русская разведка!» всех тех, кто оскалился сейчас «шмайссерами» по обе стороны этой реки.

Ветры очистили склон от снега, поэтому, хотя возвышенность и уводила в сторону от берега, капитан еще какое-то время бежал по ней, чтобы сбить с толку всех тех, кто на рассвете мог пойти по его следу.

Вот и низина. Лишь проскочив небольшую лощину, Андрей оглянулся и понял, что это и есть завершение того оврага, по которому уходили Кремнев и остальные бойцы. Вернувшись на несколько шагов к берегу, он внимательно присмотрелся и заметил на заледенелом скате следы сапог, а чуть в сторонке – полоски разметенного снега. Словно здесь прошли санки с очень широкими полозьями.

Уже не скрываясь, он метнулся по этому следу и через несколько минут услышал, как кто-то окликнул его:

– Мы здесь, капитан!

– Многовато же вы успели пройти!

– Драпали по всем канонам военного искусства, – объяснил Мальчевский, во всю орудуя штыком на дне глубокой воронки.

– Этому тоже нужно учиться. Ты что, окапываешься?

– Убивать, оказывается, легче, чем хоронить. Остальные – за руинами, Коннова перевязывают. Очевидно, там какая-то рыбацкая хижинка была.

– Жалко, что была, она бы нам сейчас пригодилась.

Беркут спустился в воронку, достал из-за голенища свой нож и тоже принялся раздалбливать ее. Он помнил, что никто в группе так и не догадался захватить с собой саперную лопатку. Разведчики, как он понял, тоже пришли без них.

– Вспушивайте землю вокруг воронки, – скомандовал Мальчевский, как только из-за прикрытых кустами руин появились Кремнев и Арзамасцев. – Вон ее сколько насыпало. Притрусить бы – и то…

– Да не притрусить, а похоронить надо по-че-ловечески.

– Может, ему еще и пирамиду возвести, как фараону Тутахтамону, или как его там?! – огрызнулся младший сержант. – Тут бы раненого до своих донести.