Четверо бойцов из группы лейтенанта подбежали и молча сменили их всех. Только учительница все еще шла рядом. Держалась-то всего лишь за болтающийся рукав шинели, но все-таки от раненого не отходила. И эта преданность удивляла Беркута, ведь всего несколько минут назад учительница заявляла, что не намерена ухаживать за раненым.

– Как же вы дотащили его одна? – удивился лейтенант, услышав короткий пересказ майорской одиссеи от балагура Мальчевского, который уже черно позавидовал раненому в том смысле, что учительница ухаживала не за ним.

– Да второй раз его ранило уже недалеко от домика. А что было бы с нами дальше – не знаю. Немцев вон сколько шло. Хорошо, что майор еще там, у меня в доме, показал, как из пистолета стрелять. Мол, на всякий случай.

– Правда, манера стрелять из пистолета у вас своеобразная, – напомнил ей Беркут, вспомнив, как ее оружие оказалось у него за воротником.

– Не ехидничайте, капитан. Я ведь еще только училась держать его в руках.

– Надо было так немцам и объяснить. – Кто-то из солдат прыснул от смеха, но остальные не поддержали его: то ли щадили самолюбие учительницы, то ли не хотели вмешиваться в диалог коменданта с учительницей. – Мальчевский с остальными, чуть поотстаньте, – негромко скомандовал капитан. – Будете прикрывать наш отход, уводя немцев к реке.

– А еще лучше – к тому свету, – проворчал младший сержант, – архиереи магдебургские.

Они прошли еще метров сто и, углубившись в небольшую ивовую рощицу, сделали привал, прислушались. Теперь немцы уже были далеко и, судя по всему, преследовать их не собирались.

– Ночью переправим вас по плавням в степь, – объяснил Андрей учительнице, понимая всю неопределенность ее судьбы. – Попытайтесь вернуться в село.

– Насколько я поняла, у вас даже санитарок нет. И вообще вы окруженцы.

– Санитарок нет.

– Так на кого прикажете майора оставить? На вас, что ли?

– Вы ведь отказывались… – попытался было напомнить ей Беркут, однако учительница прервала его:

– Потому что думала, что майора поместят в санчасть и им займется хирург. Но поскольку этого не предвидится, придется по-прежнему заниматься судьбой этого человека.

– Боевая женщина, – вполголоса молвил кто-то из солдат.

И Беркут пожалел, что это сказал не он: действительно боевая. Или, может, святая?

– Как же вы тутычки, на болоте, оказались? – спросил тот же боец. – Зачем подались сюда?

– Майор настоял. Говорил: «Помогите дойти до реки. Сооружу какой-нибудь плотик, попытаюсь доплыть. Или дождусь, пока подмерзнет и переползу».

– Долговато ждать пришлось бы.

– Несколько соседок знало, что у меня скрывается офицер, – объяснила учительница, когда группа вновь тронулась в путь. – Одна из них предупредила: могут выдать. А тут, как назло, немцы снова бросились выискивать окруженцев. Ко мне тоже заглянули. Но… я ведь учительница немецкого.

– Даже так? – удивился комендант. – Это уже божественно. – Однако о своем знании языка умолчал.

– … Поэтому я поговорила с офицером. Вроде бы поверил, расшаркался. Решил, что я немка. – Она вдруг споткнулась о кочку, упала, и так, лежа на заледенелой луже, потянулась вслед за рукавом, боясь хоть на мгновение оторваться от него.

Беркут успел подбежать, подхватил, поставил на ноги. И еще раз убедился, какая она хрупко-невесомая. Даже в своем коротком полушубке.

– Они считали, что я «своя», то есть немка. Но сама я так ненавидела их, что готова была перестрелять. Всех. У меня, когда я с ними говорила, пистолет был в кармане. Верите, всех постреляла бы, если бы не майор.

– Из пистолета – да, конечно, перестреляли бы, – поддержал ее Беркут, явно иронизируя. – Мне просто жаль их всех.

– Издеваетесь, – полушутя обиделась учительница, скопировав обиженный голосок какой-то из своих учениц.

– Наоборот, восхищаюсь.

* * *

Они уже поднимались на плато, когда немцы вдруг обнаружили группу Мальчевского, и там, в плавнях, вновь завязалась перестрелка. Кто-то из бойцов, сидящих в засаде на плато, попытался помочь своим, выбросив в темноту несколько пулеметных порций, но его тотчас же остудил Беркут:

– Отставить! Беречь патроны! Разве что попрут сюда, на штольни!

Как только они занесли майора в дом Брылы, Клавдия, так звали учительницу, сразу же почувствовала себя хозяйкой положения:

– Лишним немедленно выйти. Кто обитает в этой берлоге? Быстро вскипятите воды. Капитан, организуйте бинты, вату.

Она сняла полушубок. Беркут приятно удивился: перед ним предстала довольно красивая женщина с прекрасной, почти идеально сложенной фигурой, которую выразительно подчеркивал строгий черный костюм, наподобие тех, в коих обычно появлялись перед классом учителя еще той, старой учительской гвардии.

«Господи, она собиралась в плавни так, словно шла на выпускной бал! – изумился Беркут, не в силах оторвать взгляда от завораживающей фигуры Клавдии.

Глодов почувствовал это, и, как только капитан спросил: «Где Арзамасцев? Он у нас единственный хоть кое-что смыслит в медицине», – тотчас же ускользнул из комнаты. А старик Брыла молча принялся подкладывать в печь, чтобы поскорее подогреть стоявший на ней котелок с кипяченой водой.

Тем временем Клавдия и Андрей начали оголять спину раненого. Близость женщины, степной аромат ее волос привораживали и пьянили Беркута.

«Оч-чень подходящее время ты выбрал, – пытался охладить свою прыть капитан, – для чувств и всяких там нежностей. Лучше даже нафантазировать себе невозможно!».

На какое-то время майор пришел в себя и даже, едва выговаривая слова, попытался расспросить, что с ним, где находится, но, так и не дождавшись объяснений, вновь потерял сознание.

– Арзамасцев, за которым вы послали, он действительно что-то смыслит в медицине? – вполголоса поинтересовалась учительница, когда, оголив спину майора, они увидели два пулевых отверстия, и стало ясно, что при таких ранениях и такой потере крови без хирурга ему вряд ли выжить.

– Санитар-самоучка. Просто охотнее других берется перевязывать раненых.

– Странно, вы говорили о нем так, словно имели в виду профессора медицины.

– Извините, мадемуазель, другим «светилом медицины» не обзавелись.

– Значит, придется пойти по окрестным селам, – задумчиво проговорила Клавдия. Раненый лежал на широкой лавке, а они стояли над ним, склонив головы, почти касаясь лбами друг друга. – Где-то же должна быть хотя бы медсестра.

– Мы блокированы вражескими постами, поэтому поход по селам, мадемуазель, отменяется.

– Не дерзите, – произнесла она голосом суровой учительницы, пытающейся образумить расшалившегося ученика. – Когда вы уходите на ту сторону реки?

– Нескоро.

– Что значит «нескоро»? Как это понимать?

– Это следует понимать так, что на тот берег реки мы пойдем не скоро, – задело Андрея.

– А еще яснее вы не могли бы?..

– Мы не будем переправляться. Держимся здесь до подхода наших. Таков приказ.

Клавдия удивленно посмотрела на капитана. У нее было смуглое лицо, со строгими, почти римскими чертами, темные глаза и черные, смолистые, с едва заметными завитушками – на лбу и висках – волосы.

– Вы это – серьезно?

– Я ведь уже объяснил вам, что выполняю приказ особый командования.

– То есть вас оставили здесь на гибель? Вы обречены точно так же, как этот офицер?

– Мы всего лишь солдаты.

Закрыв глаза, Клавдия кивала головой, размышляя о чем-то своем.

– Что там с водой, отец? – вдруг испуганно спросила она, почувствовав, что Беркут слишком неосторожно приблизился лицом к ее лицу. Сама она в это время обеими руками зажимала раны майора его же окровавленной рубашкой.

Беркут тоже спохватился, достал из карманов два немецких перевязочных пакета…

– А куда девалась женщина, которая была здесь, когда мы вошли? С нею мы бы справились с майором значительно быстрее.

– Женщина? Здесь не было женщины. Это парнишка.

– Да? – недоверчиво переспросила Клавдия. – Странно. Значит, я слишком устала. Там, в доме, не смерти боялась… Просто представила себе, как бы вели себя солдаты, схватив меня. С офицерами еще можно о чем-то говорить, но солдафоны…

– Об этом лучше не думать.

Появился Арзамасцев, набрал в котелок воды, не задавая никаких вопросов, оттеснил капитана и, не обращая внимания на учительницу, принялся за дело.

– Эта, левая, навылет, – деловито констатировал он, приподнимая майора с помощью Беркута и старика, и пропуская бинт у него под животом. А с этой хуже: задела позвоночник. Достать ее сможет только хирург.

– А без хирурга – никак? – с надеждой спросила Клавдия.

– Службу свою я начинал санитаром в госпитале. Так случилось. Да и то служил я там недолго, в строевую перевели. Вот и вся моя «медицина». Правда, и за это время успел насмотреться да наслушаться. А что касается раненого, то боюсь, что даже после очень удачной операции майору уже не ходить.

– Помолчите вы, ради бога! – взмолилась Клавдия. – Зачем же так сразу обрекать?!

– Это его немец обрек, – грубовато заметил Арзамасцев. – Говорю, что есть и как сам понимаю. Сюда бы какого-нибудь знающего врача, только где его взять?

– Как только пробьемся к своим, попрошу командование направить тебя в медицинский институт, – вклинился в эту стычку Беркут. – Суть не в опыте, а в том, что ты любишь, или хотя бы терпишь, это лекарское дело.

– Вас от ран тоже не мутит, – заметил ефрейтор. – И вам легче было бы поступить.

– Э, нет, убивать я еще кое-как научился, а вот возиться с ранеными – для меня мука.

– Где же ваши остальные раненые? – поинтересовалась Клавдия, когда перевязка была закончена.

– В каменоломнях.

– Значит, майора тоже перенесите в подземелье. Я сама буду ухаживать за ним.

Вошли двое солдат, уложили майора на носилки и унесли. Учительницу Беркут попросил на какое-то время задержаться. Нужно было выяснить, что происходит в селе, много ли немцев и не обнаруживались ли окруженцы в лесу по ту сторону села. Но как только все ушли, оставив его вместе с Клавдией и хозяином, капитан почти непроизвольно спросил:

– Мне кажется, что этот человек, майор, уже очень дорог вам.

Клавдия изумленно уставилась на капитана: он спросил это по-немецки. И именно то, что он спросил по-немецки, сразу повысило интерес к нему.

– Вы… владеете их языком? – спросила она по-русски.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Дорог. Естественно. Как любой умирающий, – тоже перешла на немецкий учительница. – Правда, будучи легкораненым, еще там, в доме, он действительно успел объясниться мне в любви – если вас интересует именно это.

– Не из ревности, скорее из любопытства.

– И даже попытался обнять. Но я отнеслась к этому, как, ну, к слабостям больного.

– Вы, конечно, не фольксдойч. Но языку, судя по всему, обучались у русских немцев.

– Да? – зарделась Клавдия. – Вы сумели определить даже это? Чувствуется по произношению?

– И по тому, как употребляете некоторые конструкции. Но, может, только это вас и спасает. Немцы принимают вас за истинную фольксдойч.

– Но вы-то… вы вообще… настолько уверенно владеете языком. Даже не чувствуется, что подбираете слова. Удивительно. Тоже из русских немцев?

– Будем считать, что из немецких русских, – сдержанно улыбнулся Андрей. – Так ближе к правде. Однако стоит ли превращать этот вечер – в вечер исповеди? Общаться предлагаю исключительно на немецком. Чтобы не терять языковую практику.

– Думаете, вам это еще пригодится?

– Весь мой фронтовой опыт убеждает меня в этом.

– Впрочем, конечно же пригодится: после войны вы можете стать преподавателем немецкого.

– Вряд ли это прельстит меня. Перед вами – профессиональный и потомственный военный.