Германцы пока что вели себя смирно. Осматривая в бинокль ложбину, Беркут угадывал их присутствие почти на всем видимом пространстве, однако ни на одном участке никакой активности они не проявляли.

– Странно, Кобзач. Исходя из нашей договоренности, гауптман уже должен был бы сымитировать прочесывание плато и увести своих солдат на тот берег.

– Совсем распустился, – иронично поддержал его старшина. – Приказы дважды повторять приходится.

Капитан удивленно взглянул на Кобзача и столь же иронично повел подбородком: у старшины юмор прорезался. Если бы Мальчевский съязвил – это еще было бы понятно, но Кобзач!..

– Что-то не то. Гауптман наверняка должен был пройтись к реке, – задумчиво обронил Беркут, продолжая свое размышление вслух. – Разве что получил подкрепление и решил, что стоит еще раз навалиться на нас атакующей лавой?

– Или просто решил отсидеться. Три часа на передовой без стрельбы – считай три часа райской жизни: без пуль и страха. На войне они ценятся уже хотя бы потому, что в эти часы война как бы проходит мимо тебя, а то и вовсе без тебя. Гансы – они хоть и немцы, а размышляют, считай, по-нашенски.

– Ну и божественно! Передышка германцев – это и нам передышка. Но как только здесь появится новое подразделение, придется повоевать. Так что молись, старшина, чтобы этот самый гауптман…

– Ганке, – подсказал Кобзач, – Вильгельм Ганке.

– Ты-то откуда знаешь? Неужто фамилию запомнил?

– Что ж тут знать-запоминать? Документы-то его у меня остались. Офицерская книжка. Еще какие-то бумаги, вроде как на питание, и все прочее… – извлек старшина из внутреннего кармана шинели портмоне бывшего пленного, – вот оно все.

Поначалу Беркут удивленно уставился на Кобзача, а принимая документы, расхохотался. Ситуация и в самом деле получалась комическая. Уходя из плена, гауптман то ли не решился заикнуться о документах, чтобы не усложнять ситуацию, то ли, пораженный любезностью красноармейского офицера, попросту забыл о них. В то время как ему, Беркуту, и в голову не пришло оставить офицерскую книжку Ганке в качестве залога, и таким образом добиваться, чтобы тот в точности выполнял их договоренности.

Получается, что самым прозорливым оказался старшина. Припрятав документы, он, глядя вслед немецкому офицеру, хитровато ухмылялся в усы. Впрочем, ухмыляться он мог и поглядывая на Беркута. Если смершовцы[5] докопаются до того факта, что капитан отпустил немецкого офицера, то есть оказался пособником врага, он, Кобзач – единственный из роты, кто сумеет доказать, что не одобрял этого прегрешения капитана.

– Что ж ты молчал, старшина? Почему не вернул документы Ганке?

– А мы сначала посмотрим, как он нам служить будет. А потом еще подумаем: отдавать, или пусть у фюрера своего новые выпрашивает. Ему бы спасибо сказать, что волчью шкуру с него не содрали.

– Да уж, странные складываются у нас отношения с этим гауптманом.

– За которые гестапо – если только там узнают о его пленении и переговорах, – с удовольствием спровадят его в концлагерь. Или просто пристрелят перед строем, для острастки. Как думаете, капитан, немцы перед строем офицеров своих расстреливают?

– Видеть подобного не приходилось, – проворчал капитан, отлично понимая, что то же самое Кобзач мог бы предположить и по поводу его, Беркута, отношений с НКВД. – В данном случае до этого, очевидно, тоже дело не дойдет. – Кстати…

Беркут хотел молвить еще что-то, но в это время Кобзач резко оттолкнул его за каменистый уступ и сам рванулся вслед за ним, прижавшись между капитаном и каменисто-глинистым наростом.

– Что случилось? – спросил капитан после нескольких секунд настороженного ожидания.

– Что-то блеснуло. То ли бинокль, то ли прицел снайпера.

– Будем надеяться, что бинокль. Иначе вслед за блеском прицела последовала бы вспышка выстрела.

– Да оно как когда…

– Но это могла быть и уцелевшая, спасенная тобой, старшина, линза очков гауптмана.

Выждав еще несколько секунд, они, пригнувшись, прошли десяток метров под прикрытием каменного вала и осторожно выглянули.

Сомнений не было: там, в створе между двумя глыбами, стоял, осматривая в бинокль их позиции, какой-то офицер.

Наведя на него свой бинокль, Андрей без особого труда рассмотрел вермахтовца, похожего, как ему показалось, на того гауптмана, которого они с миром отпустили. Немец тоже заметил его и с минуту оба пристально присматривались друг к другу.

– По-моему, он желает поговорить с вами, – объявил Кобзач. – Вот только не знает, как подступиться.

– Мне и самому хотелось бы задать ему несколько несложных вопросов.

– Но он захочет, чтобы это было в обмен на документы.

– А что, оказывается, нам есть чем поторговаться.

– Так, может, свистнуть?

– Пусть свистит он, ему это нужнее.

Кобзач довольно хмыкнул и покачал головой:

– Странная все же это штука – война.

– Дело даже не в войне, а в человеческих отношениях, которые можно налаживать даже в таких вот, смертоубийственных условиях вражды.

– Вот это и странно, что люди способны договариваться обо всем, даже о том, как именно убивать друг друга.

– Эй, на посту! – обратился капитан к двум солдатам, сидевшим в засаде шагах в трех впереди и справа от них. – Видите, вон там стоит офицер?

– Видим, – ответил один из постовых, – но из автомата по нему не дотянуться.

– И не надо дотягиваться. По этому офицеру вообще не стрелять. Ни в коем случае. И внимательно наблюдайте: не исключено, что он попытается передать записку.

– С завернутым в нее снарядом, – предположил один из бойцов, решив, что комендант гарнизона шутит.

– Отставить болтовню. Выполнять приказ! Внимательно следите за действиями этого офицера, от него сейчас зависит наше с вами существование.

Беркут не ошибся. Через полчаса один из бойцов, тот самый шутник, доставил ему на КП записку, заброшенную Ганке на ничейную землю в пустой консервной банке. Первые четыре слова были написаны в ней по-русски: «Господину капитану. Передать срочно». И видно было, что писал их кто-то из оказавшихся у гауптмана под рукой русских, скорее всего, полицай. Остальной же текст – на немецком, поскольку доверяться со своей тайной полицаю Ганке не решился.

«Господин капитан. Ваши условия выполнены. Я передал командованию, что понадобится еще два дня, чтобы окончательно выбить ваших солдат из подземелий. Возражений не последовало, но и подкрепления у командования нет. Собственно, я на нем и не настаивал.

Таким образом, я подарил вам не два часа, а двое суток. Срок заканчивается завтра ночью. Послезавтра утром уходим. Просьба вернуть документы тем же способом, каким получили записку. Сделайте это сегодня же. Прочесывание осуществим завтра, в 17.00. К этому времени ваши передовые посты должны быть сняты.

Операция будет проходить так: дойдем до вторых завалов и, никого не обнаружив, в связи с наступающей темнотой, повернем назад. Но учтите, что справа и слева от меня подразделения, за действия которых не отвечаю. Правда, пока что они не вмешиваются. Записку уничтожить».

Подписи не последовало, но особой необходимости в ней и не было.

– Как считаешь, старшина, стоят твои бумаженции того, чтобы дать бойцам еще почти двое суток передышки?

Кобзач мрачно скручивал самокрутку, и поначалу Беркуту казалось, что он вообще не расслышал вопроса. Лишь когда прикурил от трофейной зажигалки, так же мрачно произнес:

– За фронтом вам с немцами было привычнее, оно чувствуется. Но у нас здесь, по эту сторону окопов, всякие разговоры-переговоры с фашистом расстрельно запрещены, – нажал он на слове «расстрельно». – Так что будьте поосторожнее с этим, товарищ капитан.

– Прямо-таки «расстрельно»? – неуверенно ухмыльнулся Беркут.

– Не сомневайтесь, капитан, – украдкой оглянулся Кобзач, нет ли поблизости лишних ушей. – У нас тут и по генералам постреливают. Видели бы вы, что в сорок первом по ближним тылам творилось.

– Зря опасаетесь, старшина: никто никогда не узнает, что вы хранили у себя офицерскую книжку этого гауптмана.

– Для того и хранил, чтобы передать в особый отдел или в разведку. Как полагается, – невозмутимо парировал Кобзач, давая понять, что объяснение этим своим действиям он давно продумал. – Но это я так, на всякий случай, никому ничего докладывать не стану.

Однако страхи старшины Беркута не смутили. Передав документы дозорному-гонцу, он приказал переправить их своему германскому коллеге тем же способом, каким тот переправил записку. В свою очередь, на каком-то клочке газеты Беркут написал ему: «Условия приняты. Рассчитываем на ваше слово чести, гауптман, на слово офицера».

– Вот уж гауптман обрадуется, что документы уже в кармане. Так обрадуется, что через час попрет на нас всей своей ротой, – сопроводил старшина сие «пожертвование трофеями» собственным мрачным предсказанием.

– Обрадуется, ясное дело, но не попрет.

– Но это же фашист! Плевать он хотел на какое-то слово, данное русскому офицеру. Пока офицерская книжка была у нас, он еще кое-как сдерживался. Но теперь-то ему один хрен. Ему теперь грехи замаливать надо, на тот случай, когда вся эта история в штабе или в гестапо всплывет.

– Уверен, что он точно выполнит все оговоренные условия.

– Странный вы человек, капитан, – сокрушенно как-то покачал головой старшина. – И отношение к немецким офицерам тоже странноватое, – добавил он, выходя вслед за капитаном из подземного КП и глядя вслед удаляющемуся гонцу.

– К противнику я привык относиться, как подобает офицеру: с должным уважением. Особенно, если передо мной достойный противник – не потерявший мужества, знающий цену не только жизни и смерти, но и солдатского мастерства.

Прошло несколько минут, гауптман все не появлялся и не появлялся, но Беркут терпеливо ждал. Наконец немец появился, и в бинокль Беркут видел, как тот размахивает, чем-то, что находится у него в руке. Скорее всего, это была банка, в которой он передал гауптману документы.

– Вот теперь увидим, чего ты стоишь, как офицер, – вслух проговорил Беркут демонстративно отворачиваясь и уходя в сторону своих позиций.