Прежде чем вызвать к себе Штубера, начальник службы СД группы войск «Юг» штандартенфюрер[24]СС Гредер успел основательно переговорить с Роздановым и Лозовским и столь же основательно допросил вернувшегося из плена лейтенанта Розбаха. Это дало ему возможность, по существу, проследить весь путь оберштурмфюрера по тылам противника, вплоть до его выхода к боевым порядкам 2‑го полка 8‑й пехотной дивизии.

Гредер уже признавался себе, что рейд поразил его своей авантюрностью. Если бы не свидетельства троих, таких разных, людей, сговор между которыми полностью исключался, Гредер никогда бы не поверил в правдивость многих его подробностей. А между тем подробности эти способны были поразить воображение любого опытнейшего диверсанта.

Гредер не был ни завистливым, ни либеральным. Он считал себя «профессиональным солдатом» (именно так штандартенфюрер и называл себя), навсегда связавшим судьбу с отделом диверсий управления зарубежной разведки СД, самой совершенной, по его мнению, службы такого рода в мире, поэтому позволял себе оценивать людей своей профессии исключительно по их волевым и профессиональным качествам, отвергая любые личные симпатии и антипатии.

Что же касается оберштурмфюрера Вилли Штубера, то его Гредеру рекомендовали буквально за неделю до вступления в действие стратегического «плана Барбароса» как уже довольно опытного, перспективного диверсанта, способного попутно выполнять сложные разведывательные задания. Понятно, что рекомендовавший не знал об их давнем знакомстве. Впрочем, как диверсанта Гредер его действительно не знал. Поэтому с интересом прочел все, что имелось в представленном ему досье на Штубера. Он помнил, что Штубер участвовал в расследовании гибели дирижабля «Гинденбург», но не знал, что барон являлся одним из лучших диверсантов Рейха.

Гредер редко полагался на рекомендации, подобные той, которую получил Штубер. В большинстве случаев они лишь настораживали его, требуя тщательной проверки человека. Однако на сей раз оценки исходили из Главного управления имперской безопасности, и при этом беседовавший с ним оберштурмбаннфюрер[25]ссылался на ближайшее окружение Гиммлера. К тому же намекнул, что при попытке раскрутить спираль этих рекомендаций он, Гредер, неминуемо откроет для себя, что перед Гиммлером о Штубере замолвил словцо Эрнст Кальтенбруннер[26], которого Гредер знал еще по Австрии как одного из руководителей национал-социалистического путча, приведшего Австрию к аншлюсу, и с которым потом встречался в Вене – уже когда Кальтенбруннер был там верховным фюрером СС и полиции.

Впрочем, в любом случае раскручивать эту спираль не имело смысла. Всякая попытка проследить дальнейшие связи Штубера могла вызвать недовольство в одном из кабинетов Главного управления имперской безопасности. И не столь уж важно, в каком именно.

И все же Гредер сумел кое-что прояснить для себя, проследив боевой путь барона фон Штубера от эсэсовской казармы в Берлин-Лихтерфельде, где он, тогда еще гауптшарфюрер[27], проходил усиленную подготовку и где перед строем ему вручили погоны унтерштурмфюрера[28], – через Бельгию, Францию, Югославию, Польшу… Штубер как-то обмолвился, что знаком с Отто Скорцени. А для Гредера не было секретом, что этот молодой австрийский инженер, один из героев «Венского путча», является хорошим другом Кальтенбруннера. И не так уж трудно было проследить, что весь свой путь по Западной Европе в составе дивизии «Рейх» он прошел в той же части особого назначения, где служил и ныне служит оберштурмфюрер СС Отто Скорцени, которого командир дивизии бригадефюрер Пауль Хауссер считал одним из храбрейших своих бойцов.

– Господин штандартенфюрер, оберштурмфюрер Штубер по вашему личному приказанию явился.

– Вольно, оберштурмфюрер. Садитесь, – довольно сухо обронил Гредер, но, выждав, пока Штубер сядет, еще какое-то время стоял за своим креслом, вцепившись руками в его спинку.

Коридорами этого двухэтажного особняка, занятого подразделениями армейской контрразведки, СД и гестапо, витал дух временности и необжитости, все его обитатели понимали, что очень скоро, буквально через несколько дней, им придется обустраиваться уже по ту сторону Днестра. И только здесь, в кабинете начальника службы безопасности, все было обставлено так, словно хозяин его полностью перевез свой кабинет из Баварии или Саксонии: ковры на стенах, оленьи рога, небольшой декоративный щит со старинным германским гербом. На массивном столе из темного дерева – хрустальный письменный прибор со свастиками на кончиках двух массивных ручек. Эти-то свастики не оставляли сомнения в том, что ручки были привезены хозяином из Германии.

«Обстоятельно… – оценил Штубер. – Слишком обстоятельно».

Он всегда с настороженностью относился к армейским офицерам, которые старались обставлять свой походный быт с такой тщательностью.

– Итак, барон… Что вы еще можете добавить к тому, что мне уже известно?

– Предполагаю, что добавить уже нечего, – с холодной вежливостью ответил Штубер. – Трое таких рассказчиков… Особенно в лице нашего незабвенного поручика Розданова…

– Почему вы не остались в стане русских? Они получили бы неплохого командира взвода, отлично подготовленного офицера. Своих-то они постреляли.

– Не скрою, возникала и такая идея. Однако обстоятельства складывались не совсем так, как хотелось бы. Вы уже знаете, что снятый ножом русский – выжил. Как оказалось, перед ранением он успел поделиться своими подозрениями. И выяснилось, что он давний внештатный агент НКВД. Я ушел из окопов буквально за десять минут до появления там русской контрразведки. Командир дивизиона намекнул.

– Это проясняет ситуацию.

– Кроме того, надолго внедряться в ряды русских – не в моем амплуа.

– Знаю, ваша стихия – диверсии. Люди, рекомендовавшие вас, подчеркивали это. А теперь – ваши общие впечатления. И, естественно, выводы.

– Небольшие, хорошо обученные диверсионные группы – вот что страшно сейчас для русских, при их поражающей воображение несобранности и недисциплинированности. Мы выбросили слишком большой десант. И слишком близко от передовой. К тому же в центре укрепрайона. Такой десант имел бы смысл лишь в том случае, если бы наши войска вели бои уже на подходах к укрепрайону.

– Думаю, командование прислушается к вашим выводам и замечаниям, – деликатно заметил штандартенфюрер. – А теперь рекомендации относительно этого… – заглянул он в лежавшую у него на столе папочку, – поручика Розданова.

– Как агент – сыроват. Подвержен излишним эмоциям.

– Вечное копание в своей русской душе, – криво ухмыльнулся Гредер, демонстрируя свое знание психологии русских. У них это называется «дос-тоевщиной».

– Но сдаваться красным не побежит.

– Могу констатировать, что вместе с этим офицером-белоэмигрантом вы совершили почти легендарный рейд по тылам противника, проводя разведку и уничтожая его живую силу. К тому же умудрились вырвать из плена немецкого лейтенанта и привести с собой дезертира. Надеюсь, письменный рапорт обо всем, что с вами произошло?..

– Вот он, – извлек Штубер из кармана кителя сложенный вчетверо лист бумаги.

– Так скромно? – удивился штандартенфюрер, даже не взглянув на то, что там написано. – Тем не менее представляю вас к Железному кресту второй степени.

– Благодарю, господин штандартенфюрер, – встал Штубер. – Хайль Гитлер!

– Садитесь, – слегка поморщился Гредер, не признававший эмоций своих подчиненных. – Помнится, вы были среди тех, кто действовал на коммуникациях поляков в момент вступления наших войск в Польшу. Там тоже работали небольшие группы диверсантов. Этот же опыт, правда, с меньшим эффектом, мы использовали в первые дни войны в Западной Украине, Белоруссии и Прибалтике.

– Что касается русских, то его нужно применять в течение всей войны с ними. Здесь – леса, много сочувствующих нам или, по крайней мере, ненавидящих большевиков, обиженных ими во время коллективизации и разгула НКВД.

– То есть вы считаете, что наиболее рационально будет использовать вас в роли командира одной из таких групп? Я верно понял, оберштурмфюрер?

– В том числе и на оккупированной нами территории, на которой неминуемо будут возникать отряды сопротивления. Опыт Югославии убедил нас в этом.

– Речь идет о жандармских функциях в тылу наших войск?

– «Жандармскими» не обойтись. Придется вести настоящие бои. Даже с применением танков и авиации.

Штандартенфюрер зачем-то развернул его рапорт, словно в нем было нечто такое, что подтверждало бы «опыт Югославии», скользнул по нему взглядом и на сей раз вложил в черную папку с тисненным на ней серебристым орлом.

– Полагаете, нам нужно готовиться к очень серьезному сопротивлению в своих тылах?

– Начиная с сопротивления, которое окажут некоторые доты Подольского укрепрайона.

– Кстати, об укрепрайоне. Только что звонил начальник разведотдела армии. Он хотел бы получить все имеющиеся у вас сведения относительно этого района. Через полчаса он будет здесь.

– К его услугам.

– А пока что чуть поподробнее об этом вашем белогвардейце…

– Лейтенант вермахта, он же бывший поручик-белогвардеец Розданов.

– Боевой опыт есть, это я уже понял. Какими еще достоинствами он обладает? Сильная, волевая личность?

– Не сказал бы, что он производит впечатление сильной личности. Ни особой храбрости, ни выдержки, ни стремления вести борьбу с большевиками любыми средствами я не обнаружил.

– Вы меня разочаровываете.

– Ничего не поделаешь. Терпеть не могу эти специфически русские «страдания по-Достоевскому». Мирная жизнь в европейской эмиграции не пошла ему на пользу. По-моему, он больше общался с философствующей эмигрантской интеллигенцией, нежели с настоящим боевым офицерством. Хотя и окончил какие-то курсы. В общем, вы абсолютно правы: сплошные «страдания по-Достоевскому».

– И где, на ваш взгляд, его целесообразно будет использовать?

– Во всяком случае, не в разведке и не в диверсионных отрядах. Деревенский староста. Бургомистр небольшого городка. Начальник местной полиции. Следователь полиции, наконец.

Пергаментное лицо Гредера покрылось налетом серой тоски. Характеристика действительно разочаровала его. И Штубера это не удивило. Понятно, что СД нуждалось в приливе свежей крови аборигенов. Кто-то же должен был профессионально защищать интересы рейха в этой Славянии.

– Ну, хорошо, с Роздановым разобрались. А этот ваш дезертир? Его амплуа?

– Провокатор в лагере для военнопленных. Полицай. Агент для засылки в партизанские отряды под видом окруженца. Рассчитывать на него как на серьезного разведчика нет смысла. Не тот материал.

– Вот оно: не тот материал!.. – поднялся штандартенфюрер, хлопая мертвецки желтой и в то же время на удивление жилистой рукой по папке. Все его жесты выдавали в Гредере человека сдержанного и по натуре своей желчного. Однако все, что Штубер знал о штандартенфюрере, свидетельствовало о другом: он был, или, по крайней мере, пытался оставаться, в пределах элементарной человеческой порядочности. Насколько это, конечно, возможно, будучи высоким чином имперской службы безопасности. – Как часто приходится констатировать сей печальный факт, знакомясь уже не только с кандидатами в курсанты разведывательно-диверсионных школ, но и с их выпускниками. Очевидно, в сферах, которые занимаются кадрами разведшкол, не хватает психологов, настоящих военных психологов. Как считаете, оберштурмфюрер?

– Высказав это предположение, вы наверняка вспомнили, что время от времени я выступаю со статьями по проблемам психологической обработки противника и воспитательной работы в армии.

– Естественно. Как я могу забыть о столь редком в среде офицеров-диверсантов увлечении?

– Вам это импонирует?

– Единственное, чего бы мне не хотелось… чтобы вы превращались в «чистого» психолога-профессионала, какие бы выгоды от этого вам ни сулили. – Штубер еще только решал для себя, стоит ли ему воспринимать это как шутку. И если да, то как тогда понимать пассаж Гредера относительно того, что в «сферах» не хватает психологов?

– Почему вас это смущает?

– Вы – отлично подготовленный диверсант. И давайте исходить именно из этого. Свое мнение я доведу до сведения чинов из Главного управления имперской безопасности.

– Мы оба, я и мой отец, генерал фон Штубер, будем весьма признательны вам, господин штандартенфюрер, – поднялся Штубер.