Когда на передовой наконец затихло, Штубер увидел солдат, которые поодиночке или небольшими группками, по два-три человека, отходили в сторону его окопов. Те, что еще оставались на передовой, продолжали постреливать, но лишь для того, чтобы замаскировать отступление батальона, а может, и целого полка, к берегу реки. Да, очевидно, полка, потому что левее их позиций появились точно такие же группки. Подразделения полка отбили атаку противника и теперь отходили на последний рубеж на этом, правом, берегу, чтобы соединиться с заслоном.

– Эй, лейтенант, не вздумай палить! – предупредил Штубера по телефону капитан Грошев. Полчаса назад связь с командиром дивизиона была налажена, однако это совершенно не радовало оберштурмфюрера.

– Даже по тем, кто бежит сам по себе, то есть дезертирует?

– Попытайся сдерживать их. Не давай этим странникам перебегать через твои окопы. Тут вот еще переправу наладили, так они сразу к ней хлынут. А должны оставаться с нами.

– Пристрелю каждого, кто окажется по ту сторону моего окопа, – холодно заверил Штубер.

– Только учти, что и им тоже терять нечего. В штыковую пойдут, чтобы прорваться. Хотя, что мы здесь способны удержать, если разобраться? И что здесь нужно удерживать? Я вас спрашиваю.

Последнюю группу возглавил старшина, принявший во время последнего боя командование над всем тем, что еще оставалось от роты. Двое бойцов трусцой бежали впереди старшины и все время оглядывались, опасаясь выстрелов в спину. А старшина шел медленно, устало переваливаясь с ноги на ногу, словно пахарь по свежевспаханной ниве. Он был без фуражки. На лице – маска из пыли и крови. Винтовка висела на груди, а немецкий автомат нес на плече, как дубинку.

Немцы уже заняли их окопы. Некоторые из вермахтовцев стояли на бруствере и кричали, даже улюлюкали вслед отходящим красноармейцам, но почему-то не стреляли – что казалось очень странным. Таким образом немцы демонстрировали то ли свое презрение к отступавшим, то ли жалость.

«А ведь они могли ворваться в наши окопы на плечах отступающих, – с досадой прокомментировал это зрелище оберштурмфюрер. – И уже через каких-нибудь полчаса выйти к реке. Ах да, этот неистребимый немецкий педантизм. Не было, видите ли, приказа преследовать противника, атакуя его вторую линию. А в штабе, очевидно, плохо представляют себе силы заслона. Разведка опять не сработала».

– Все, разъядренили нас, – еле выговорил старшина, оседая на бруствер прямо перед лейтенантом.

– Вижу, что разъядренили. Чем хвастаешься?

– Что ж вы, сукины дети, не подошли, не подсобили, если все видели…

– Что за тон, старшина?

– Да брось ты со своим тоном, сынок, – устало махнул рукой прибывший. Возраст его был таким, что он и в самом деле спокойно мог называть Штубера «сынком». – Ты вон посмотри, сколько нас отошло. И двадцати человек от роты не осталось.

– Успокойтесь, старшина, не одни вы отходите.

– Дык кому ж от этого легче? Разве что немчуре. Хотя им тоже в радость не будет.

– Представьтесь, старшина.

– А шо ж тут представляться? Конюхов. Старшина. Весь тут.

– Так вот что, «Конюх-старшина весь тут», соберите эти свои остатки роты и займите левый фланг. Вплоть до акации. И побыстрее. Окопы там только намечены. Работы до утра.

– Так, может, сразу отойти на левый берег Днестра, и уже там, усилив боевые порядки левобережных частей…

– Стратег ты, Конюх-старшина: «отойти, усилить». А эту землю оборонять по-твоему не нужно?

– Оборонять нужно там, где ее сподручнее оборонять, – тяжело вздохнул старшина. – Если бы этому еще и офицеров наших учили…

– Прекратить болтовню, старшина! Выполнять приказ. И спускайтесь в окоп, что вы на бруствере мишените?

Старшина обиженно покряхтел и испепеляюще посмотрел на лейтенанта.

– Ну, воюем, землячки хреновы, ну воюем… – посокрушался он и тяжело, почти по-стариковски, опираясь кулаком о бруствер, поднялся. – Неужели ж ни одного мудрого генерала-маршала в этом войске не осталось? Как стадо гонят нас. От самой границы по Пруту. Ну, землячки хреновы…

Штубер посмотрел на часы. «Сейчас у них там будет ужин, – сглотнул он слюну. – Грошев тоже обещал, что кухня подъедет. Но когда это будет, «землячки хреновы»? У вермахта ужин, поэтому до темноты атаки не будет. Ночью тоже не пойдут. Значит, к реке выйдут с восходом солнца. Чтобы в тот же день, не теряя людей под огнем русских батарей, форсировать. Все рассчитано».

– Но два пулемета мы вам все же притащили, – как-то обиженно напомнил старшина, словно предупреждая, что может отнести эти пулеметы обратно. – И трахтоматов немецких целую кучу.

Не обращая на него внимания, оберштурмфюрер взглянул на небо. Солнца уже не было. Но темнело медленно. Какой же он сегодня долгий, этот южный вечер.

– Что будем делать, оберштурмфюрер? – тихо спросил Розданов, неслышно приблизившись к Штуберу. Вилли стоял у пулеметного гнезда и рассматривал в бинокль глазеющих в их сторону вермахтовцев. Бинокль этот он конфисковал у пулеметчика, отступившего вместе со старшиной.

– Радоваться жизни.

– Нарадовались. Пора уходить, пока сюда не нагрянули эти принципиальные мерзавцы из контр-разведки.

– И нагрянут. Почему бы им не нагрянуть?

– Но если нагрянут, могут поинтересоваться, откуда взялся здесь лейтенант Гуревский.

– И должны поинтересоваться, – попытался отговариваться в том же духе, но вовремя прервал себя: – Не причитать, поручик, не причитать.

– Мы и так… то ли Бог нас хранит, то ли черт.

– Главное, что хранит, – меланхолично ответил Штубер. – Слушайте меня, красноармеец. Немедленно идите к пленному. Смените Лозовского. Подготовьте лейтенанта к переходу к нашим.

– Каким образом? – по-солдатски, в кулак, раскуривал махорочную скрутку Розданов.

– Обо мне ни слова. Ведите переговоры от своего имени. Скажите, что, как только стемнеет, вы поведете его якобы расстреливать. В плавни, под иву, под которой состоялся первый допрос. Если он окажется благоразумным и согласится на наши условия – выстрелите в воздух. Взамен он должен пробраться к нашим, а сделать это здесь не так уж трудно, и передать, что в два ночи к их окопам подползет группа немецких диверсантов, вернувшихся с того берега. Из полка «Бранденбург».

– В два ночи… из полка «Бранденбург»… Понятно. И что?

– Пусть не вздумают «салютовать» нам из всех своих видов оружия.

– Как мы узнаем, что он передал все это?

– Две красные ракеты и одна зеленая. В сторону плавней.

– А если он не поверит?

– Кто, лейтенант? Куда ему деваться? Главное, чтобы не сошел с ума от неожиданно свалившейся на него удачи. «Расстреливать» поведете вместе с Лозовским. Только учтите: на островах красные, там засады.

– Я это заметил. Не исключено, что есть заслоны и на краю плавней.

– Есть. Я наблюдал их передвижение. В случае чего, вы должны будете отвлечь их, вызвать огонь на себя. Жизнь лейтенанта сейчас дороже.

– Спасибо за оценку, барон.

– Я ведь не сказал, что вы обязаны погибнуть, – миролюбиво похлопал его по плечу Штубер. – Отвлечь и уйти. Утром мы все это спишем на недоразу-мение.

– Две армии провинциальных мерзавцев, – не стал щадить его поручик Розданов. – Теперь я понимаю, почему Господь спровоцировал эту войну. Как бы Он еще отправил на небеса такое несметное множество негодяев?

– Чудная версия. Позволите записать в «святое благовествование от Розданова»?

Поручик не ответил, и несколько мгновений оба всматривались в судный мрак «ничейной земли». Они вели себя так, словно сейчас им нужно было подниматься в последнюю, гибельную атаку.

– Хотя бы этот провинциальный мерзавец сумел дойти. Только боюсь, что сей студень с университетским дипломом и ползать-то толком не умеет. А ведь уходить придется на брюхе.

– Пора, поручик. Темнеет. Начинайте обрабатывать пленного. Только поубедительнее. Через час я устрою небольшой спектакль, после которого велю расстрелять лейтенанта.

– Может, стоило бы вам поговорить с ним, оберштурмфюрер. Как немец с немцем. Как офицер СС и гестапо.

– Как офицер гестапо я поговорю с этим болваном по ту сторону фронта. Ибо он вполне заслуживает такой беседы. Я вас спрашиваю!..

– Простите? Ах, да. Имитируете капитана Грошева, этого провинциального мерзавца. Впрочем, он мне нравится. Есть в нем что-то от бесшабашности истинного русского офицера. Правда, с налетом разгильдяйства. Но тоже… истинно русского.