Последний километр машина, на которой старшим по званию оказался оберштурмфюрер СС Штубер, пробивалась к передовой по холмистой заднестровской равнине, покрытой уже основательно пожелтевшей травой и руинами чабанских домиков, между которыми все еще угадывались остатки огромных кошар.

Впереди, за небольшой долиной с поросшими терновником склонами, отчетливо слышалась пальба, и все свидетельствовало о том, что где-то там проходит сейчас передний край. Тем более странно было видеть, как из-за высокого холма медленно выползает довольно большой обоз с беженцами и ранеными, в гуще которого виднелись даже две цыганские кибитки. Обоз этот пытался поскорее проскользнуть мимо очень уж ненадежной линии обороны, чтобы выйти к мосту. Однако на равнине его сразу же заметили немецкие летчики, и стоявший на подножке представитель штаба Чехлов первым отчаянно завопил:

– Братья-християне, кто куда может!

Большинство красноармейцев, как и сам Чехлов, бросилось искать спасения в небольшом овраге, извивающемся справа от грунтовки. Но Штубер умышленно метнулся мимо радиатора влево и, крикнув водителю: «За мной, там карьер!», помчался к довольно глубокой карьерной выработке. Выполняя эту команду, водитель неуклюже спрыгнул с невысокого обрыва вслед за офицером и чуть было не растоптал его своими сапожищами. Но как только он попытался подняться, Штубер тотчас же сбил его с ног и, как бы прикрывая телом от взрыва, изо всей силы ударил кулаком в глотку. А едва взрывная волна осела, еще несколько раз ударил по голове подвернувшимся под руку ребристым осколком гранита. Так, втоптанным в песок, с камнем у виска, он и оставил его, скатившись по склону вправо, где испуганно копошились двое солдатиков-новобранцев.

– Что, непривычно умирать? – язвительно спросил он, залегая рядом с ними.

– Страшно, – признался один из них, плечистый коротышка, лежавший ближе к нему. Штубера так и подмывало еще раз воспользоваться одним из камней, которых здесь было множество, но решил не рисковать. Во-первых, солдат было двое, во-вторых, они должны были обеспечить ему алиби.

Когда налет окончился, именно этих солдатиков он и заставил пройтись по склону, чтобы разыскать водителя. И в их же присутствии погоревал по поводу его бессмысленной, «дикой» гибели.

– Машину водить умеешь? – спросил Штубер Чехлова, когда новобранцы принесли «печальную весть» о гибели шофера.

– Да потрошку-понемножку доберусь. Если только эта каруца способна дотащиться назад, до штаба.

– До штаба? – удивленно переспросил оберштурмфюрер.

– Куда же еще? – уже откровенно правил труса Чехлов. – Не видите, что там происходит?

– Тогда… до штаба она дотащится. Особенно если у тебя есть желание унести отсюда ноги, сержант.

– А у тебя, лейтенант, его нет?

Один из новобранцев оказался раненым и по команде Штубера его уложили на полуразрушенный кузов.

– Я вынужден доставить пополнение куда приказано.

– Тогда сами найдите свой дивизион. Он должен быть где-то вон там… Видите, за оврагом, справа от кустарника, виднеются руины какой-то старинной башни – то ли крепости, то ли замка, церкви или еще чего-то. Командиром там – капитан Грошев.

– Я запомню, сержант. Жаль водителя. Стоящий был мужик. И так глупо, камнем…

– Один черт. Как бы ни погиб, все равно напишут: «Смертью храбрых». Это для живых справедливости не хватает. Для мертвых – все по справедливости.

– Философ ты, сержант.

– Философ смерти, – ткнул указательным пальцем в небо Чехлов. – Вернусь с войны – организую особую академию, смертофилософии. Академик смертофилософских наук… Кто и когда слышал такое? Все, я свое дело сделал.

«Давай, вали… Гробоакадемик, – саркастически улыбнулся вслед ему Штубер. Этого сержанта он мог спокойно отпустить. – Вот водитель, тот наверняка донес бы на меня, как на подозрительного как только вернулся бы в город. Может, и раньше».

– Розданов, построить людей, – скомандовал Штубер, чуть было не обратившись к нему «поручик». А назвав фамилию, тотчас же вспомнил, что не поинтересовался, под каким именем этот эмигрант записан в своей фальшивой солдатской книжке. «Если ты будешь так вести себя в тылу, – подумал Вилли, – уже сегодня к вечеру предстанешь перед русской контрразведкой. Моли Бога, что все они здесь в такой панике и во всеобщем бедламе, что даже собственных дезертиров вылавливать не успевают. Но рассчитывать надо не на балаган, а на серьезные армейские структуры».

И все же, глядя, как суетливо строятся новобранцы, Штубер мысленно прикидывал: смогли бы они втроем выкосить этот жиденький строй, не вызвав ответного огня? Нет, не смогли бы. Тем более что диск пулемета Розданова почти пуст. А жаль… Куда с большим удовольствием он расстрелял бы это пополнение здесь, чем потом возиться с ним на передовой, решая, как пробраться к своим, не подставив башку какой-нибудь своей, отечественной, штутгартской бестолочи, которая конечно же похвастается потом, что уложила «Ивана-разведчика». Идиотов на этой войне будет хватать по обе стороны фронта – вот что уравнивает шансы наших диверсант-разведок.

Приземистый, чрезмерно располневший, командир дивизиона капитан Грошев предстал перед Штубером, как гном перед колоссом.

– Какое еще пополнение?! – взрычал он, оббегая вокруг его подножия. – Какое, к сучкиным правнукам, пополнение?!

– Вам что, не нужно пополнение?! – изумился, причем искренне, без какой-либо игры, Штубер. – Там, в штабе, считают, что этими людьми спасают вас.

– Мне плевать, что они там считают. Мне нужен приказ на отход за Днестр! – еще яростнее зарычал капитан. – У вас есть такой приказ? Вы его привезли?

– Нет.

– Тогда на кой хрен вы пригнали мне эту новобранскую бестолочь? Они, в штабе, что… думают, что капитан Грошев со своим артиллерийским бедламом удержит весь фронт от Карпат до Черного моря? Я вас спрашиваю, лейтенант!

– Вам лучше спросить об этом маршала Тимошенко, – спокойно заметил Штубер. – Или командующего фронтом. Кстати, где проходит эта ваша передовая?

– Передовая? Тебе нужна передовая, лейтенант? Вот она, любуйся! – нервно ткнул Грошев заостренным под школьную указку прутиком в сторону невысокой каменистой гряды. – И осталось их там, пехотинцев, на одну атаку. Через час-другой румыны и немцы попрут на них еще раз, и через полчаса все уцелевшие на передовой будут в моих окопах. Если, конечно, удастся пригасить их драп через наши позиции. – Капитан подбоченился и, потрясая животиком, нервно рассмеялся. На его не по-фронтовому лощеном лице, на хрипловато-властном голосе, на всей нескладной, но в то же время преисполненной ничем неподкрепленного величия наполеоновской фигуре уже четко просматривалась печать судьбы несостоявшегося диктатора. Пусть даже районного масштаба – но диктатора. Во всяком случае, у этого человека были все задатки местного дуче.

– А я не думаю, чтобы наши хлопцы так быстро сдали позиции, – жестко заметил Штубер, решив поиграться в патриота. – Они ведь понимают, что за ними – река, мост, город. К тому же в штабе подольского гарнизона мне заявили, что оборону здесь вам придется держать еще как минимум неделю.

– Неделю?! – махал перед лицом Штубера своим прутиком капитан. – Какую неделю? Какая оборона?! Я вас спрашиваю. Какими такими силами я должен держать оборону?!

– Извините, капитан. Я не знал, что вы командуете обороной всего правого берега Днестра, – желчно произнес Штубер. – Мне казалось, здесь еще существуют штабы. Во всяком случае, в этом только что уверял меня подполковник Коровников, – прибег он к фамилии высшего командира, зная, что такой прием всегда способствует легализации агента.

– Если так пойдет и дальше, лейтенант, – вскоре может случиться, что капитан Грошев, – поиграл комдив желваками, покачиваясь при этом на носках, – будет командовать всем западным фронтом. Больше просто некому будет.

И вот тут Штубер вдруг открыл для себя, что капитан по-настоящему нравится ему. Было что-то в этом офицере от… истинного офицера. Всех времен и народов. Этот лоск, этот аристократический надрыв, который, однако, не мешает ему оставаться достаточно хладнокровным и взвешенным в своих решениях. Это откровенное презрение и к врагу, и к своим, по обе стороны фронта. Очень уж этот капитан Грошев напоминал ему кое-кого из прусских офицеров. Вынужденные служить в армии «вечного ефрейтора», они так же откровенно презирают этого ефрейтора и его войско, как и капитан Грошев – войско засевшего в Кремле недоученного семинариста. Да, черт возьми, именно на таких офицерах – возможно, не самых подготовленных и достойных – держались и держатся все армии мира.

– Воздух! Воздух! – вдруг панически возопил щупленький новобранец, но, вместо того чтобы бежать к окопам, присел, прикрывая голову… положенной плашмя винтовкой. Однако самолеты пролетали мимо позиции дивизиона, и солдаты-старички спокойно провожали их усталыми взглядами. Только новобранец, ухватившись руками за винтовку, словно бы вгонял себя ею в потрескавшуюся от жажды землю, все дрожал и бубнил про себя какие-то слова заклинания. Именно заклинания, ибо слова молитвы он вряд ли способен был вспомнить.

– Успокойте этого идиота. Я вас спрашиваю! – первым пришел в себя дивизионный дуче.

– Представляю, как он будет вести себя в бою, – мрачно заметил Розданов, до того хранивший независимое, преисполненное холодной иронии молчание.

– Как и все остальные новобранцы, – ответил Штубер. – Тем не менее бой все же состоится. Укажите участок, капитан, который должен занять я со своим взводом.

– Со своим сбродом, – негромко, но достаточно мрачно уточнил Грошев, оценивающе окинув взглядом столпившихся у колодца с перебитым журавлем новобранцев. Пока офицеры выясняли отношения, эти обреченные почти со счастливым визгом обмывали свои потные тела, черпая воду из наполненного корыта. – Интересно, знает ли хотя бы один из них, как заряжают винтовку? Если только эти винтовки не театральные. Я вас спрашиваю!

– По крайней мере, они у них есть. Сотни других новобранцев прибывают на передовую, имея одну винтовку на четверых. Наши маршалы убеждены, что любой новобранец способен добыть себе оружие в бою. – Штубер оглянулся. Розданов все еще оставался у него за спиной. Как бы он ни перемещался – все время за спиной. Держа палец на спусковом крючке ручного пулемета. У Штубера закралось подозрение, что первой и последней очередью из своего «дегтяря» поручик готов скосить их обоих. Обязательно обоих.

– Дожились. А ведь готовились: «Красная армия всех сильней». Еще утром передний край был за пять километров отсюда. А мы копошились в глубоком тылу. Я вас спрашиваю!

– Лучше спросите, что происходит на том берегу Днестра. Лозовский, воды командиру!

– И что же там происходит? На том берегу?

– Уже ничего. Немцы форсировали реку севернее и южнее укрепрайона. И теперь все, кто может, смываются, чтобы не оказаться в немецком котле. – Лозовский принес флягу, и оба офицера по очереди напились. Вода показалась оберштурмфюреру слишком теплой и горьковато-соленой. Несмотря на то что рядом несла свои воды большая пресная река. – А вам прислали подкрепление. В виде этого сброда – в чем вы совершенно правы.

– Так что прикажете делать мне, капитану Грошеву? Я вас спрашиваю.

– Доблестно сражаться. Что вы, собственно, и намерены делать. Где мои позиции?

– Ваши позиции? – Грошев взошел на желтевший рядом холм, очень смахивающий на братскую могилу, уже насыпанную, но еще без трупов. Хотя претендентов на погребение хоть отбавляй. – Ваши позиции? – переспросил капитан, окинув взглядом окрест, словно выбирая место для размещения целой кавалерийской дивизии. – Вон они, – показал куда-то вправо. – От безверхой акации и до излучины реки.

– От акации и до излучины? – удивился Штубер. – Разве ваш дивизион занимает по фронту…

– Занимает, занимает, лейтенант. Позиции ближайшего соседа – по ту сторону излучины, за камышами. Здесь ведь не передовая. Это всего лишь прикрытие, заслон. Для истребления мелких групп противника, которые могут просачиваться к реке через боевые порядки первой линии. Я вас спрашиваю…

Кажется, только сейчас Штубер окончательно понял, что это капитаново «Я вас спрашиваю» вовсе не означало вопроса. Выкрикивая в очередной раз эти слова, Грошев скорее адресовал их своей люти, своим нервам или, в крайнем случае, Господу Богу. И совершенно не нуждался в чьих бы то ни было разъяснениях.

– Но ведь от акации до этого речного изгиба не меньше километра. А у меня всего лишь двадцать человек.

– Там полтора километра, лейтенант. Вы могли бы обзавестись биноклем. Полтора километра, на которых вы полный хозяин. Властелин. Могу даже убрать оттуда пятерых своих последних бойцов, которые спокойно держали эту линию до прибытия вашего взвода. Кроме того, учтите, что за вами огневая поддержка всей вверенной мне артиллерии.

И оба они перевели взгляды на «вверенную капитану артиллерию».

Последнее орудие дивизиона с мольбой уставилось тонким стволом в предвечернее степное небо. По обе стороны от него виднелись разбомбленные позиции – со всем тем, что осталось от некогда стоявших там орудий. Судя по гигантской воронке, две позиции летчики уничтожили прямым попаданием больших бомб. Нетрудно было представить себе, что произошло с расчетами.

– Если поддержка этой «артиллерии» мне действительно обеспечена, пятерых своих солдат можете отозвать хоть сейчас. Для уплотнения своей обороны. Эти полтора километра я буду героически удерживать силами своего отчаянного взвода. Всмотритесь в лица этих людей. Это лица завтрашних героев.

– Боюсь, что сегодняшних, – неожиданно помрачнел этот военно-полевой дуче. – Боюсь, что уже сегодняшних, – повторил, всматриваясь в недалекие рубежи первой линии. – К ночи немцы наверняка захотят выйти к Днестру, чтобы утром, благословясь, форсировать его. Им выжидать некогда.

– Тогда нам стоит поторопиться.

– Хотя бы потому, что нет там пока что ни окопов, ни блиндажей. Так, отдельные ячейки.

«Нет, есть в этом командире дивизиона что-то от его предшественника, отчаянного артиллериста Бонапарта, – подумалось Штуберу. – Не зря говорят, что артиллеристы – особая армейская каста, уверовавшая, что не орудия их являются богами войны, а они сами».

– Взвод, строиться! – скомандовал он. – На боевой рубеж шагом марш!

– Старшина Вознов! Выдать этому войску два ящика патронов! – приказал капитан, наблюдая, как неохотно строятся новобранцы. Они уже разговорились с артиллеристами, понаходили среди них земляков и даже односельчан, и уже решили было, что останутся вместе с ними – обстрелянными, более опытными.

– Какой провинциальный мерзавец! – проворчал Розданов, когда после построения взвод вновь рассыпался и побрел к старой акации со снесенной снарядом верхней частью ствола. – Полтора километра на взвод!

– Уж не собираетесь ли вы взаправду держать здесь оборону, поручик? Эдак дослужитесь до ордена Красного Флага.

– Красного Знамени, оберштурмфюрер. Ордена противника нужно знать так же хорошо, как и звания. Кстати, в гражданскую это был высший орден красных.

– Вы его, уверен, удостоились.

– Я был белогвардейцем, – устало, безинтонационно напомнил Розданов.

– Понятно. В таком случае этого ордена Красного Флага удостоен офицер, который догнал вас до крымских берегов.

– И вполне заслуженно, – неожиданно обезоружил Штубера поручик. – Вы правы, если вермахт попрет, придется держаться. Не успеешь сдаться в плен, как какой-нибудь ефрейторишка проткнет тебя штыком или скосит под корень.

– Думаю, до темноты передняя линия все же продержится.

– Лучше думать над тем, как перейти линию фронта.

– Сдаваться ведь тоже не так-то просто, – согласился оберштурмфюрер. – Было бы куда лучше для нас, если бы впереди были только части вермахта. Чтобы можно было вступить в контакт. Но ведь там могут оказаться презренные нами союзники, румыны, которым куда проще расстрелять нас, чем разбираться, кто мы и откуда.

– Главное, что мы уже на этом, правом берегу. На великолепном участке. А уж здесь мы что-нибудь придумаем, провин-циаль-ные мер-завцы, – непонятно по чьему адресу, но со всем приличествующим случаю презрением проворчал Розданов.