Он забылся всего лишь на несколько минут. Привалился спиной к холодной, влажной стенке комендантского отсека и тотчас же уснул. Вот только телефонист этого не понял и разбудил его.

– Слушай, лейтенант, Мария Кристич все еще несет службу у тебя в «Беркуте»?

– Странный вопрос, младшо́й, – по голосу узнал Андрей коменданта Томенко. – Опять торги устраивать будешь?

– Ага, буду. Только уже не я, а ты, – пробовал язвить комендант 119‑го дота.

– Конкретнее и яснее.

– Да тут ее один детинушка буйный разыскивает. То ли беглый монах, то ли художник-расстрига, попавший на военную службу, но еще не расставшийся с вольными манерами.

– А по-человечески ты можешь объяснить: о ком речь и что нужно этому твоему «беглому монаху»?

– Мария нужна. Кристич.

– Так пошли его!.. Что ты мне сообщаешь об этом?

– Э, нет… С этим не все так просто. Это еще тот визитер… – хихикнул в трубку Томенко, радуясь, что именно ему приходится извещать Громова об этой странной новости и этом странном проходимце. – Где-то в городе ему сказали, что она в доте. Вот он и решил, что в нашем. То ли жених, то ли попросту друг детства. Так я его сразу же к тебе. Почтовым голубем.

– И это все?

– Что?

– Спрашиваю: это все, что ты хотел мне сообщить, младший лейтенант?

– При чем здесь я?! Нет, действительно, я-то здесь при каких галошах? Могу только предупредить, что выяснять с ним отношения не советую. Даже тебе, здоровяку.

– Во как?!

– Я – серьезно. Детина столетний дуб обхватывает и сопьяну вырывает. Так, для разминки или разрядки.

Громов бросил трубку и, сдерживая раздражение, посмотрел на Кожухаря.

– Если этот… еще раз позвонит… Не соединяй меня с ним.

– Как будет велено, – развел руками телефонист. – А на того жениха, который Марию ищет, Крамарчука натравить надо. Сержант его быстро отвадит. И от медсестры, и от дота.

– Без Крамарчука, думаешь, не справимся?

– У Крамарчука это может получиться нежнее, – ухмыльнулся Кожухарь, – и понятливее.

«Беглый монах» появился минут через тридцать. Он был чуть ниже Громова ростом, однако неохватная, нереальная какая-то ширина плеч, резко выпяченная грудь и огромная посаженная прямо на плечи голова делали этого, в общем-то еще довольно молодого, лет двадцати двух – двадцати пяти, парня похожим на некое реликтовое чудовище, или, в лучшем случае, на ошалевшего от люти лесного бродягу, совершенно одичавшего и потерявшего всякие остатки цивилизованности. Причем его странное полувоенное одеяние: треснувшая по рукавам гимнастерка, истрепанные цивильные брюки (очевидно, старшина так и не смог подобрать для него подходящий комплект) и напяленная просто на копну длинных, почти до плеч, слипшихся волос пилотка, а также грубое, кирпичного цвета лицо лишь усиливали это впечатление, дополняя образ «чудовища» очень сильными, выразительными, хотя и неприятными, мазками.

– Кто вы такой? – сухо спросил Громов, встретив его в небольшом окопчике, ведущем к входу в дот. – Представьтесь.

– Мне Мария нужна, Кристич, – по-украински ответил парень, трубным басом выдавливая из себя каждое слово. – Сказали, что она здесь.

– Ну, допустим, здесь.

– Точно, здесь. Мне сам младший лейтенант сказал, он объяснил, что…

– И я говорю, что медсестра Кристич здесь, – прервал его Громов, чувствуя, как в душе его закипает неприятие этого человека. Независимо от того, чего он добивается, появляясь в расположении дота. Громовым вдруг овладело какое-то психологическое отторжение. – Что дальше?

– От и добре, – движением огромной руки оттолкнул пришелец Громова к стенке окопа и, зажимая под левой рукой что-то завернутое в женский платок, как ни в чем не бывало вошел в дот.

Громова так и подмывало остановить его, заставить вернуться, а если потребуется, то и преподнести сугубо мужской урок вежливости. Но вместо этого он вдруг рассмеялся, покачал головой и уселся на бруствер окопа.

– Как тебе этот Иоанн-Креститель, а, комендант? – донесся из пулеметной амбразуры голос Крамарчука.

– Судя по всему, веселый парень.

– И я говорю… Может, возьмем его подносчиком снарядов? Зря ж каша солдатская пропадает.

– Может, и возьмем.

– Так я мигом его оформлю. По накладной: «нетто – брутто…».

– Ладно, пока что не трогай. Пусть поговорят.

– Так ведь уведет ее. Ты же видел этого жеребца китового! Уведет, и даже спасибо не скажет, что мы ее тут берегли-хранили.

– Этот уж точно не скажет.

В ту же минуту в проеме двери вновь появилась необъятная фигура пришельца. Не обращая внимания на лейтенанта, он прошел мимо него, поднялся по склону у пулеметной точки и, развернув платок, установил рядом с воздухонагревательной трубой нечто похожее на небольшую статую. Так же молча, словно не замечая коменданта, поднялась вслед за ним и Мария. Правда, высыпавших вслед за ней из дота бойцов Андрей жестом руки загнал назад в подземелье. И сам тоже вернулся в дот. Он все еще не знал, как следует вести себя в подобной ситуации, однако твердо решил для себя: «не мешать!».

Выглянув через какое-то время, Громов увидел, что гость ушел, а Мария все еще стоит на крыше дота возле статуэтки.

– Это «Мария-мученица», – вполголоса проговорила Кристич.

– «Мария-мученица»? Так ее следует называть? Что-то я не припоминаю такого библейского сюжета.

Лейтенант поднялся к ней и взял в руки полуметровую фигурку. Даже беглого взгляда было достаточно, чтобы уловить несомненное сходство лица вырезанной из грубого куска древесины женщины с лицом Марии Кристич. Если допустить, что скульп-тор задумал эту статую как некий доселе невиданный образ Девы Марии, то, исходя из положения ее тела и наклона головы, можно было предположить, что сейчас она принимает муки на кресте.

Присмотревшись повнимательнее, Андрей даже заметил едва уловимые очертания креста. Хотя скульптор довел линии тела лишь до груди и распятия как такого вроде бы не обозначил.

На сей раз лейтенант установил скульптуру между собой и Марией и уселся на камень. На том берегу реки, где-то напротив 121‑го дота и как раз по гребню возвышенности, разгоралось настоящее сражение. Какое-то вражеское подразделение упрямо пыталось оседлать несколько господствующих над гребнем холмов, чтобы потом скатываться из-за них на солдат прикрытия, окопавшихся у самой реки. Взрывы гранат возникали на фоне солнечного сияния, словно извержения миниатюрных вулканов. Однако спешащие к переправе группы невесть откуда взявшихся бойцов словно бы не замечали их. Они прорывались сюда в надежде, что здесь еще стоит мост, и теперь чувствовали себя преданными. А когда угасает собственная жизнь, излишества стихий особых эмоций не вызывают.

– Что это за странный пришелец, Мария? – негромко и как бы между прочим поинтересовался лейтенант, краем глаза наблюдая, как «странствующий монах» не спеша уходит по скату верхней террасы в сторону города.

– Орест Гордаш. Из нашей деревни. Учился в семинарии, но этой весной сбежал оттуда. По берегу Днестра, говорят, пришел, пешком.

– На его месте я бы тоже сбежал. Такой громадине… и всю жизнь провести в молитвах, стоя на коленях…

– Его не это пугало.

– А что же?

– Он хочет быть скульптором.

– Церковным, что ли?..

– Может, и церковным. В его роду все мужики церковным хлебом жили: кто монашествовал, кто расписывал храмы, кто вырезал кресты и распятия… За это коммунисты корили и ненавидели их, дескать… «вместо того, чтобы браться за плуг… При их-то буйволиной силе…» Но и они коммунистов тоже ненавидели. И продолжали делать – каждый свое.

– Талант, значит, семейное ремесло… – несмело заметил Громов. При всей своей буйволиной силе его, Андрея, деды-прадеды тоже за плуг не брались. Предпочитали браться за оружие.

– Талант, – согласилась Кристич. – Что есть, то есть. От Бога. А все остальное ты уже понял. Сам видел, – она опустила голову и, обхватив ноги, уткнулась лицом в колени.

– Что ж ты не провела его?

– Он об этом не просил.

– Хотя бы поговорила с ним…

– Это он должен говорить со мной, лейтенант.

– Ну…

– Но ведь не говорил же… – мягко, загадочно улыбнулась девушка.

Громов почувствовал, что разговор зашел в тупик, умолк и с минуту пристально рассматривал статуэтку.

– Это вы что, идола решили водрузить на страх врагам? – отважился пошутить один из троих приблизившихся к доту бойцов из роты Рашковского. Но лейтенант скомандовал им: «Кругом!» – и приказал отбыть в расположение роты.

– Я, конечно, так и не смогу понять, что там у вас за отношения… – вновь обратился к Марии. – Но все же… Парень искал тебя. Вырезал, старался…

– Он – да, искал. Это уже третья его «Мария-мученица».

– Две первые оказались неудачными?

– В общем-то, эта получилась лучше двух преды-дущих. Но, по-моему, он намерен вырезать их еще с полсотни.

– …Ибо нет предела совершенству… – согласился Громов. – Он так и называет их «Мариями-мученицами»?

– По-моему, он их вообще никак не называет. Это я про себя.

– Мне тоже бросилось в глаза: что-то вроде «Марии с распятия». Он – твой жених?

– Именно так Орест и считает.

– Уже сватался? – напрягся лейтенант.

– Нет.

– Но слишком пылко объяснялся в любви.

– Ни разу.

– Тогда почему ты уверена, что он считает тебя своей невестой? – иронично поинтересовался Анд-рей.

– Он всегда так считал, – пожала плечами Кристич. – И все так считали. В их понятии, я словно бы только для того и родилась, чтобы стать его женой. Если бы не война, они всем селом ждали бы, когда я рожу от этого блаженного второго Христа.

– Ну, если он и впредь собирается ухаживать за тобой так, как ухаживает, вряд ли они этого дождутся, – приободрился лейтенант.

– Может, и дождутся, но рожать мне придется от непорочного зачатия.

И они рассмеялись. О войне, о немцах на той стороне Днестра, о «доте смертников» – на время было забыто. Бойцы, которые, вопреки запретам коменданта и Крамарчука, все же высыпали из дота, молча любовались этой прекрасной молодой парой и даже гордились, что эту пару судьба свела именно в их доте.

– То есть я так понял, что ты не хочешь, чтобы Орест набивался к тебе в женихи?

– Я его просто боюсь, – простодушно призналась Мария. – Как боятся нависшего над головой камня, который в любую минуту может сорваться со скалы; как грома, как кошмарного ночного видения. Это какое-то бродячее чудовище. Когда он рядом, мне становится жутко.

– И все – из-за его внешнего вида?

– Из-за внешнего? Нет. Впрочем, не знаю. Я была хирургической медсестрой. Такие медсестры, как и сами хирурги, люди не очень-то впечатлительные. Но тут такое дело… Отец Ореста задушил свою жену, когда она была беременна. Дед, говорят, тоже был убийцей и людоедом. Во время голода съел прибившегося в деревню мальчишку. О прадеде каких только ужасов не рассказывают: «монах-бандит», «монах-убийца». Но все мастера. Все, как один. Старший брат этого Ореста – такой резчик по дереву, каких вообще редко встретишь. Вот и пойми их семейку.

– Да уж, есть над чем подумать… – признал Громов, приказав «зрительской галерке» разойтись. – Наследственность еще та!

– Умоляю вас, лейтенант, – тихо попросила Мария. – Если он еще раз появится, не впускайте его в дот. Не вызывайте меня. Не подпускайте его близко ко мне, – вцепившись в плечо Громова, медсестра произносила эти слова с таким ужасом, словно «беглый монах» вновь возвращался к ним.

– Не волнуйтесь, от этого «бродячего чудовища» я вас еще сумею защитить. А вот смогу ли уберечь от фронтовой судьбы потом, когда окажемся в окружении… – это другой вопрос. Этого, извините, не знаю.

Из-за возвышенности, опоясывающей горизонт по ту сторону реки, медленно, словно когти дракона – из глубины горного хребта, выползала первая тройка низколетящих бомбардировщиков…

– Боевая тревога! – скомандовал лейтенант, не желая выяснять: будут ли самолеты бомбить его участок обороны или нет. – Всем занять свои места и приготовиться к бою!

– Какое ж «к бою», – проворчал Крамарчук, весьма неохотно спускаясь в дот, – если на всю округу – ни одного зенитного орудия?! Это ж какой идиот так оборону планирует? Говорил же мне мой дед-урка: «Становись, внучек, генералом!» Не послушался его. Теперь был бы порядок.

– Теперь мы бы вообще без армии остались, – заметил его вечный оппонент старшина Дзюбач, поняв, что и на сей раз бомбардировщики пошли к линии фронта. Ибо кто-то там, в германском штабе, решил, что не стоит тратить боезапас на обреченные доты. По крайней мере, до тех пор, пока не начнется переправа.

Уже в доте, пропуская мимо себя медсестру, Громов заметил, что она идет к своему санотсеку, стыдливо прижимая к груди, словно некстати повзрослевшая девчушка – куклу, статуэтку «Марии-мученицы».