…Взрывной волной его забросило в какой-то огромный котлован и засыпало землей. Громов пытался выбраться из него, но каждая попытка завершалась неудачей: он только глубже проваливался в сыпучий песок, явственно ощущая, что эта песчаная трясина поглощает его, предавая разверзшейся бездне.

– Камэндант, слышь, камэндант? – донеслось до него сквозь этот сонный бред. – Там пулэмет. Па нэмцам стрэляет.

– Где? – потянулся Громов ко все еще стоявшему на «склоне котлована» Газаряну.

– Там, куда ты с Крамарчуком хадыл.

– Так, может, он стреляет по доту, а не по немцам?

– Я в амбразура сматрэл. Из дота выхадыл. Па нэмцам стрэдяет. Сам видэл.

Едва избавившись от кошмарного видения, Громов метнулся к перископу, но в окуляре медленно поплыли темные, почти бесцветные в это предутреннее время склон долины, валуны, осторожно выглядывавшие из окопа каски и пилотки… Он оторвался от перископа и вопросительно посмотрел на Газаряна.

– Но он стрэлял! Еще нэсколько минут назад, – почти взмолился Газарян. – Мнэ нэ вэришь, камандэр?! Там, на высокой гора, немец кричал. Много кричал и стрэлял по пулемет. Мотоциклы ездил.

– Ну, хорошо: стрелял так стрелял. Пока немцы не начали обстрел, подготовьте вместе со Степанюком список невернувшихся, заново укомплектуйте расчеты орудий и пулеметов, подучите людей. Думаю, что теперь у вас останется по четыре человека на орудие и по два на пулемет.

– А было па сэмь. И па три на пулэмет.

– Да, расчеты здесь были солидными. Это и помогло нам столько времени продержаться. Через час построим людей. Отныне построение будет каждое утро. Независимо от обстановки возле дота. Мы должны чувствовать себя гарнизоном, воинским подразделением, а не группкой затравленных, обреченных окруженцев.

То же самое Громов повторил потом во время построения.

– Прорыв прошел неудачно, – сказал он, чувствуя, что исписанный Газаряном листочек слегка подрагивает в его руке. – В дот не вернулись: старшина Дзюбач…

– А по-моему, старшина все же прорвался, – неуверенно заметил Лободинский.

– Нам трудно пока судить, кто из наших товарищей действительно вырвался из окружения, кто погиб, а кто, возможно, и попал в плен. Поэтому пока что мы называем всех невернувшихся… Итак, старшина Дзюбач, сержант Крамарчук, младший сержант Назаренко, младший сержант Ивановский, красноармеец Зоренчук, наш повар, и… Родановский. Вместе с бойцами гарнизона прорывалась и группа прикрытия. Из шести бойцов вернулось трое: сержант Степанюк, ефрейтор Загойный и красноармеец Хомутов. Кстати, Каравайный, вы что, не ходили в прорыв? – спросил он механика после минуты молчания, которой они почтили память погибших.

– Да я что? – вдруг начал оправдываться Каравайный. – Я при механизмах. Тут ведь целая электростанция. Как же без меня? Я, правда, Петруня подучил.

– Да нет, это как раз хорошо, что вы здесь, – успокоил его Громов. – Так надежнее. Сколько дней еще продержится ваш дизель?

– Горючего на семь суток. Но я там канистрочку одну небольшую припас. У трактористов раздобыл. Так что если очень экономно, то и на десять хватит.

– Нужно на десять, Каравайный. Обязательно на десять. Санинструктор, вы постоянно помогали повару. На сколько суток хватит продуктов?

– Теперь нас меньше. Тоже, думаю, недели на две.

– Ясно. Значит, так, первое: группа Степанюка зачисляется в состав гарнизона. Продержаться наверху она уже не сможет, мы только погубим людей. Красноармеец Каравайный вводится в расчет первого орудия, Петрунь и Хомутов – второго. Пулеметные расчеты: первый пулемет – Гранишин, Чобану; второй – Ужицкий и легкораненый Загойный; третий – Степанюк, он же командир пулеметной точки, и Пирожнюк. Абдулаев, вы – снайпер дота. Ваша задача – постоянно терроризировать фашистов, держать их в страхе. Они ежеминутно должны чувствовать себя на мушке у снайпера.

– Как скажешь, камандыр.

– Я, вместе с Абдулаевым и раненым Коренко, – в группе поддержки.

– Мария тоже неплохо стреляет, камандыр, – добавил Абдулаев. – Сам учил вчера. Двоих уложила. Из семи выстрелов двоих. Хорошо стреляет.

– Значит, и санинструктор, – согласился Громов, немного поколебавшись. – Наша задача: ведя активные боевые действия, продержаться в доте еще десять суток. После этого, исчерпав боевой ресурс дота, выходим из него и даем последний бой наверху, вырываясь из окружения. Каждый, взявший оружие, чтобы защищать Родину, достоин подвига. Последующая десятидневная оборона этого дота и будет нашим подвигом. Вопросы?

Воцарилось тягостное молчание. «Крыша» дота содрогнулась от прямого попадания снаряда, однако взрыва не последовало.

«Точное попадание с первого снаряда?! – изумился Громов. – Который к тому же оказался болванкой? Впрочем, метры скального грунта…»

– Товарищ лейтенант, – опередила Мария его команду «Разойдись!». – Я подогрела котел воды. Для раненых. Но думаю, что если подогреть еще немного и разлить ее по мискам, то обмыться сможет каждый. И вообще…

– Божественная идея. Спасибо, что напомнила. Два часа на то, чтобы помыться, побриться, привести себя в надлежащий вид.

«Да, действительно, – подумал он, когда Пет-рунь и ему принес миску с водой, – сейчас имеет значение все, любая деталь солдатского быта, любое возвращение к воинской традиции. Жизнь солдата, даже в таких невероятно трудных условиях, не может сводиться к ожиданию смерти, к пониманию своей обреченности. Обреченным должен чувствовать себя враг, который пришел сюда, чтобы топтать нашу землю».

– Мы не смогли, Громов… – донесся из трубки угасший голос коменданта соседнего дота. – Нет, нет, твои ребята поработали хорошо. Но все равно: сверху и снизу шквал огня. Фашисты выставили заслоны. Они предвидели этот прорыв.

– Сколько у тебя людей, Родован? Сколько их осталось?

– В строю четверо. Плюс четверо раненых. И санинструктор.

– Вот видишь, вас там еще десять солдат. – Громов умышленно промолчал относительно «санинструктора и четверых раненых». – Еще боеспособны одно орудие и два пулемета. И дот вполне надежный. Поэтому держитесь вместе с нами. Хотя бы трое суток. Потом снова наверх, и – в последний бой, на прорыв.

– А ведь мы, черт возьми, верили, что прорвемся. Твои снарядники так дружно и метко ударили… Но, очевидно, немцы предвидели нашу вылазку, патронов не жалели…

– Не будем больше об этом. Не стоит терзать себя. Война есть война.

– Только что говорил с комбатом. У него вообще гиблое положение. Майор, конечно, бодрится, но… Как там настроение в твоем доте? Отошли – опомнились?

– Поставил задачу: держаться еще как минимум десять суток, ведя при этом активные действия.

– Десять? Неужели верят, что продержатся? Лучше пусть молятся.

– Мы же не для молитв оставлены здесь, лейтенант, – резко прервал его Громов, – а для сражения. Это важная деталь. Кстати, только что мы с санинструктором устроили гарнизону банный час: моются, бреются, штопают…

– Ну да! – недоверчиво хмыкнул Радован. – «Моются-бреются…»

– Пока немцы ведут себя тихо, советую то же самое организовать и в своем доте.

– У тебя железные нервы, лейтенант Беркут. Мне бы такие, я бы просидел в этой скале целую вечность.

– Просто я решил для себя: умирать нужно так же мужественно, как и жить.

1991–2003 гг.

Одесса – Могилев-Подольский – Киев